Читать книгу Странник и Эхо-Мальчик - Николай Щербатюк - Страница 3

Мы шли по тропе из перьев уже достаточно долго, чтобы я успел возненавидеть тишину этого места. В моем мире тишина – это отсутствие шума машин или криков соседей. Здесь же тишина была физической величиной, густой, как кисель, и липкой, как деготь. Она забивалась в поры, мешала дышать и заставляла чувствовать каждый удар собственного сердца, словно это был молот, бьющий по наковальне.

Мальчик шел чуть позади. Он двигался абсолютно бесшумно, что раздражало меня еще больше. Я человек привычки. Мне нужно слышать шаги, чувствовать реальность через звук. А он был словно пятно света на стене – здесь, но не совсем.

– Слушай, парень, – я остановился и нарочито громко выдохнул дым, который в этом застывшем воздухе принимал формы причудливых замков. – Ты долго собираешься за мной тащиться? У тебя вообще есть имя? Родители? Или ты просто местный галлюциногенный эффект от этого пепельного воздуха?

Мальчик остановился. Его бледное лицо было совершенно спокойным, почти безжизненным, если бы не глаза. В них дрожало что-то такое, от чего мне захотелось немедленно извиниться за свою грубость. Но я не извинился. Извинения – это признание слабости, а в месте, где деревья шелестят старыми письмами, слабость может стоить жизни.

Он открыл рот. Я ждал детского голоса, может быть, капризного или испуганного. Но вместо этого я услышал свой собственный голос. Не тот, которым я говорю сейчас, а тот, которым я говорил десять лет назад своей бывшей жене, когда мы расставались.

– «Я никогда не любил тебя по-настоящему, это была просто привычка».

Я застыл. Эти слова ударили меня под дых сильнее, чем любой физический кулак. Это было то самое, что я тогда подумал, но побоялся произнести, заменив их какой-то невнятной ложью о «несовместимости характеров».

– Что ты сказал? – мой голос стал холодным, как лед на дне колодца. – Кто научил тебя этим фокусам?

Мальчик не ответил. Его губы снова зашевелились, и на этот раз это был голос моего соседа, старика, который умер в одиночестве два года назад. – «Пожалуйста, просто постучи в мою дверь, мне страшно умирать одному».

Звук был настолько чистым, настолько искренним, что воздух вокруг нас на мгновение потеплел. Я понял. Этот ребенок не воровал слова. Он собирал то, что люди выбрасывали на свалку своей души. Те признания, те крики о помощи и те горькие истины, которые мы топим в алкоголе, работе или бесконечной болтовне ни о чем.

– Значит, ты – Эхо-Мальчик, – я медленно сел на поваленный ствол дерева, который на ощупь напоминал застывшее время. – Ты – кладбище невысказанного.

Для ребенка, который читал бы эту сказку, мальчик показался бы забавным попугаем, умеющим менять голоса. Но я видел в нем нечто иное. Я видел в нем воплощенную совесть человечества. Мы все окружены таким молчанием. Мы строим города из недомолвок и мосты из лжи, а потом удивляемся, почему нам так одиноко.

– «Мне страшно», – произнес мальчик. На этот раз это был голос маленькой девочки, моей сестры, когда она потерялась в парке тридцать лет назад.

– Хватит, – я закрыл глаза руками. – Перестань.

Он подошел ближе и коснулся моей руки. Его пальцы были нежными и прохладными. В этом жесте было столько нежности, что я почувствовал, как моя «твердая» оболочка дает трещину. Я – мужчина, я автор, я привык контролировать нарратив. Но здесь, перед этим ребенком, я был просто голым человеком, чьи секреты валялись у него под ногами.

– Почему ты молчишь сам? – спросил я, глядя в его пустые, всевидящие глаза. – Почему у тебя нет своего голоса?

Мальчик указал куда-то вдаль, туда, где небо смыкалось с пепельным лесом. Там небо было не просто серым – оно было вспорото. Огромная рваная рана зияла в самом зените, и из нее медленно, капля за каплей, вытекало что-то золотистое.

– «Завтра утекает», – произнес он голосом Господина Никто. Это был голос глубокий, бархатистый, лишенный всяких эмоций, как идеально отполированное зеркало. – «Когда не останется слов, не останется и времени. Только вчера. Только вечное, сытое, безмозглое вчера».

Я вздрогнул. Значит, Господин Никто не просто ворует будущее. Он лишает нас способности говорить правду, потому что правда всегда устремлена в будущее, а ложь – это попытка сохранить статус-кво, зацепиться за прошлое.

– Он забрал твой голос, да? – догадался я. – Потому что твой голос был бы самой чистой правдой на свете. А правда для него – это яд.

Эхо-Мальчик кивнул. Он приложил палец к губам, и в этом жесте было столько хрустальной чистоты, что я на мгновение забыл о своей трубке и о своем цинизме.

Для детей это был квест: нужно вернуть голос другу. Для меня же это была метафора пути к самому себе. Мы все приходим в этот мир с собственным голосом, но потом, под давлением страха, стыда и общественного мнения, мы начинаем «эхо-лалить». Мы повторяем чужие мысли, чужие желания, чужие страхи, пока наше собственное «Я» не превращается в немого призрака, живущего в подвале подсознания.

– Значит, мы идем за твоим голосом, парень, – я встал и отряхнул тапочки от перьев. – И заодно постараемся не дать этому миру окончательно превратиться в герметичную консервную банку с надписью «Вчера».

Ирония ситуации не оставляла меня. Я, человек, который всю жизнь бежал от серьезных разговоров, теперь шел под руку с воплощенным молчанием, чтобы сразиться с существом, которое предлагает абсолютный комфорт в обмен на будущее.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросил я, когда мы возобновили путь. – Только не из моего прошлого. Расскажи мне что-то… светлое.

Мальчик улыбнулся. Это была не просто улыбка, это был рассвет, запутавшийся в чертах лица. Он открыл рот, и по лесу разнеслось многоголосье – тысячи детских голосов, слившихся в один нежный, хрустальный звон. – «Я люблю тебя, мама». – «Посмотри, какой красивый жук!» – «Завтра будет самый лучший день».

Это были мечты. Те самые невылупившиеся мечты, которые собирает Хранительница. Они звучали так чисто, что даже Зверь Тишина, прятавшийся в зарослях, на мгновение стал размером с котенка.

– Красиво, – признал я, чувствуя, как внутри меня что-то оттаивает. – Почти так же красиво, как ложь о том, что всё будет хорошо.

Но в глубине души я знал, что это не ложь. Это была надежда – самая твердая вещь в этом зыбком мире. И именно за ней мы шли.

Лес начал редеть. Перья под ногами сменились гладким, холодным камнем. Впереди, в мареве застывшего времени, начали проступать контуры огромного города. Там не было теней, потому что свет падал отовсюду и ниоткуда одновременно.

– Город Застывших Часов, – прошептал я. – Нам туда.

Мальчик кивнул и вдруг крепко сжал мою ладонь. Его рука больше не была прохладной. Она была горячей, как у человека, у которого начинается лихорадка. Или как у того, кто впервые за долгое время обрел надежду.

Я посмотрел на свою трубку. Очередное воспоминание догорало. Это было воспоминание о том, как я впервые увидел море. Бесконечность, движение, соленый ветер… Всё то, чего так боялся Господин Никто.

– Пойдем, Эхо, – сказал я, и это было первое имя, которое я дал кому-то в этом мире. – У нас есть незаконченное дело с завтрашним днем.

Мы сделали шаг по камню, и звук нашего шага отозвался по всему лесу, как удар колокола, возвещающий о начале конца этого затянувшегося сна. Мы шли навстречу Городу, где время умерло, чтобы попытаться воскресить его своими словами – теми самыми, которые мы так долго боялись произнести.

В тот момент я еще не понимал, что спасая голос мальчика, я на самом деле пытаюсь спасти свой собственный. Но такова природа любой настоящей сказки: ты думаешь, что идешь спасать мир, а на самом деле просто пытаешься найти дорогу домой, к тому ребенку, которым ты был, пока не научился молчать.

Тон сказки становился всё более философским, и я чувствовал, как за каждым нашим шагом наблюдают тысячи глаз из-за пепельных деревьев. Это были глаза тех, кто уже сдался. Тех, кто выбрал «вчера». Но мы были еще живы. У нас были тапочки, трубка с воспоминаниями и мальчик, который умел слышать правду.

Этого должно было хватить. По крайней мере, для начала.

Мы подошли к воротам Города Застывших Часов. На этом Глава 2 завершается, оставляя нас на пороге самого странного места в этой вселенной.