Читать книгу Дом, который построили мы - Октавия Белл - Страница 1

Осенний воздух в главном корпусе университета был густым коктейлем из запахов старой бумаги, свежего кофе, дешевой парфюмерии и безудержных ожиданий. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое готическое окно в аудитории 304, поймал в свою пыльную ловушку мириады танцующих частиц, превратив обычную лекцию по истории искусств в мистическое действо. Алиса Щербатова, приподняв подбородок, пыталась удержать в поле зрения профессора Захарова, чей голос, подобный бархатному баритону старого патефона, разливал по рядам мед и мудрость веков. Но луч солнца упрямо скользил по ее конспекту, слепил и манил взгляд куда-то вправо, к последним партам у окна.

Там он сидел. Максим Орлов. Она знала его фамилию из случайно подслушанных в коридоре разговоров: «Орлов с физмата, мозги, но строптивый». Он не походил на типичного «физика»: в его позе, наклоне головы, в том, как длинные пальцы с чуть загрубевшими костяшками перебирали карандаш, была небрежная артистичность. Он не конспектировал, а что-то быстро чертил на полях блокнота. Линии были резкими, уверенными. Солнце золотило его темные, слегка вьющиеся волосы, выбившиеся из-за уха, и на секунде Алисе показалось, что он рисует не схему, а крылья. Атласная бабочка, ударившись о стекло, отвлекла ее. Когда она снова посмотрела на него, он уже смотрел на нее. Не на лектора, не в окно, а прямо на нее. Взгляд был не студенчески-оценивающим, а изучающим, глубоким, как будто он пытался разгадать не ее сегодняшний наряд, а прочесть что-то, написанное мелким шрифтом у нее в глазах. Алиса почувствовала, как тепло разливается от щек к вискам, и торопливо уткнулась в конспект, где «Возрождение» внезапно смешалось с пульсацией в собственных венах.

Раздался звонок, резкий, разрывающий заклинание. Аудитория взорвалась грохотом отодвигаемых стульев и гомоном голосов. Алиса, стараясь не торопиться, собирала вещи. Он шел к выходу тем же путем, что и она. Они оказались в дверном проеме одновременно. Он слегка отступил, пропуская ее.

– После Ренессанса – прямо в суровые будни, – произнес он. Голос был ниже, чем она ожидала, с легкой, приятной хрипотцой.

– Будни – это пересдача по сопромату? – неожиданно для себя парировала Алиса, мельком видя в его руках учебник с соответствующим корешком.

Уголки его глаз собрались в легкие морщинки – не улыбка, а ее предчувствие.

– Хуже. Лабораторная по термодинамике. Там, где энтропия побеждает все, включая здравый смысл. Меня Максим зовут.

– Алиса.

Они шли по длинному коридору, уворачиваясь от потоков студентов. Разговор не клеился, но и не обрывался. Он спросил, почему гуманитарий на такой, в общем-то, специфической лекции. Она объяснила про межфакультетский курс и свою слабость к Караваджо. Он сказал что-то про игру света и тени, что удивительно совпало с ее собственными, невысказанными мыслями. У раздевалок их пути должны были разойтись – он налево, к выходу во двор физмата, она направо, к главному входу.

– Знаешь, – сказал он, уже надевая потрепанную кожаную куртку, – есть мнение, что Караваджо был бы отличным постановщиком экспериментов. У него был безупречный глаз на контраст и драматизм результата. – В его глазах мелькнула искорка вызова.

– А я думаю, он просто видел истину в потрескавшейся краске и грязных пятках своих натурщиков, – ответила Алиса, заворачивая шарф.

– Интересная теория. Ее нужно проверить. За чаем, например. Завтра, после «энтропии»? В четыре, в «Корифее»? – Он произнес это так, будто предлагал не свидание, а логичное продолжение научного диспута.

Сердце Алисы сделало сальто. «Корифей» была крошечной кофейней в старом профессорском доме, ее любимым местом, о котором не знал почти никто.

– Откуда ты…? – начала она.

– Видел, как ты выходила оттуда с толстой папкой. Выглядела как персонаж из другой эпохи. Мне стало интересно. – Он не извинялся за свою наблюдательность. – Итак?

– Итак, в четыре, – кивнула Алиса, ощущая, как ее скулы немеют от зарождающейся улыбки.

Она вышла на улицу, где октябрьский ветер гнал по асфальту желтые листья. И вдруг поняла, что не помнила толком его лица. Только взгляд. И голос. И странное чувство, будто только что подписала контракт на самое важное приключение в своей жизни, даже не прочитав мелкий шрифт.

В это же время, на другой стороне города, Максим Орлов шел от метро к дому – или к тому, что он считал домом последние десять лет. Гаражный комплекс «Волга», затерянный в промышленной зоне. В мастерской пахло машинным маслом, металлом и кофе. За рабочим столом, под лампой с зеленым абажуром, сидел его отец, Игорь. Не Игорь Петрович, не папа – просто Игорь. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как старыми шрамами, и сединой, пробивавшейся в коротко стриженных темных волосах. Из-под закатанного рукава комбинезона выбивался синий контур татуировки – что-то вроде старинного компаса или розы ветров. Он разбирал карбюратор, его движения были точными, экономными, почти хирургическими.

– Лекции? – бросил Игорь, не отрываясь от детали.

– Да, – коротко ответил Максим, скидывая рюкзак.

– Бумага всякая. Искусство там.

Игорь фыркнул, но без злобы. Скорее, с недоумением. Весь его мир был миром конкретики: размер гайки, зазор клапана, сумма в смете. Абстракции его раздражали.

– Может и всякая. Но полезная, – Максим налил себе воды из крана. – Классный препод. И… одна девочка с иняза там была.

Руки Игоря замерли на долю секунды. Он посмотрел на сына. Взгляд у него был тяжелый, проникающий, будто он видел не лицо, а внутреннюю схему, все слабые контакты.

– Девочка, – повторил он без интонации. – Ты осторожней, Макс. Головой думай, а не чем другим. Учеба сейчас важнее.

– Я всегда головой думаю, – парировал Максим, чувствуя напряжение. – Чайку будешь?

– Буду.

Пока Максим возился с чайником, Игорь снова уткнулся в карбюратор. Но тишина в мастерской стала другой – настороженной. Разговор о «девочке» был минным полем. Игорь редко говорил о женщинах, о прошлом. Максим знал лишь, что мать умерла, когда ему было семь, от скоротечной пневмонии. Больше никаких деталей. Ни одной фотографии в доме – в той маленькой двухкомнатной квартире над мастерской. Только они вдвоем, их молчаливое мужское содружество, скрепленное не словами, а делами: починенной техникой, оплаченными счетами, умением не лезть в душу. Любовь Игоря была суровой, как эта мастерская, но надежной, как сталь.

Максим смотрел в окно на темнеющее небо и думал о завтра. О четырех часах. О глазах, в которых он, как ему показалось, увидел не просто любопытство, а ту самую «истину в потрескавшейся краске». Он чувствовал редкое, щемящее возбуждение. И, как ни странно, легкую тень вины. Потому что входить в новый мир значило хоть на шаг отдалиться от этого, старого, отцовского, такого понятного и такого безвоздушного.

А в это время Алиса уже стояла на пороге своей квартиры в типовой девятиэтажке. Вздохнув, она повернула ключ. В прихожей пахло лавандой и воском для паркета – фирменный запах дома Ольги Викторовны Щербатовой. Сама Ольга Викторовна появилась из кухни, вытирая руки на безупречно чистом фартуке. Женщина под пятьдесят, стройная, с собранными в тугой узел пепельными волосами и острым, внимательным взглядом. Ее красота была холодной, отточенной, как лезвие.

– Ты поздно. Лекция затянулась? – голос был ровным, но в нем висела невысказанная нота проверки.

– Да, мам. И потом немного задержалась, обсуждали с одногруппницей проект, – солгала Алиса, сама удивившись легкости, с которой это сделала. Говорить матери о Максиме сейчас? Нет. Еще рано. Слишком рано.

– Ужин на плите. Куриная грудка с овощами. Без соуса, ты же на диете. – Ольга Викторовна никогда не спрашивала, хочет ли дочь есть. Она обеспечивала правильное питание, как обеспечивала чистоту и порядок – без обсуждений. – Как проект? Ты взяла тему по Барокко?

– По Барокко, да. В библиотеке завтра буду сидеть.

– Не забывай про курсы немецкого в среду. Я заплатила за семестр вперед.

– Не забуду, мам.

Алиса прошла в свою комнату – островок относительного хаоса в море материнского порядка. Книги на полках, репродукции на стенах, разбросанные на столе листы с набросками. Она присела на кровать и закрыла глаза. Перед ней снова встал образ: уголки глаз, собранные в преддверии улыбки. «Мне стало интересно». Просто и страшно.

Она достала телефон, нашла в университетской группе его фамилию. Фотографии не было. Просто имя: Максим Орлов, Физтех. Она положила телефон на грудь и смотрела в потолок. Ольга Викторовна, пережившая раннюю смерть мужа (Алиса почти его не помнила), выстроила вокруг дочери крепость из правил, предосторожностей и высоких ожиданий. Любовь в этой крепости была несомненна, но она ощущалась как тяжелая, стеганая мантия. Выйти за ворота означало сбросить ее. Или променять на что-то неизвестное.

«Завтра, в четыре», – шепнула Алиса себе, как мантру. И впервые за долгое время почувствовала не тревогу перед будущим, а чистый, стремительный, как осенний ветер, порыв – навстречу.