Читать книгу Равнодушные - Ольга Николаева - Страница 3

«Я. Спасла. Жизнь. Человеку. Я спасла человеку жизнь. Спасла человека же!» – Эта фраза крутилась в голове нон-стопом, на разные лады и вариации. Помогала не уйти в состояние, близкое к анабиозу.

Ну, не зря же полезла, хоть и было до одури страшно. До сих пор не пойму, где взяла силы что-то говорить и делать. А ведь до сих пор нервно вздрагивала и оглядывалась каждый раз, если слышала где-то звук удара. До сих пор втягивала в плечи голову и готовилась падать или бежать. Воздух застревал где-то в горле, как тогда, хотя теперь-то ему ничего и не должно было мешать.

Меня тогда ударили под колени сзади… Ничего не успела понять, как получила удар по ребрам. Очень хотелось сделать вдох, но не получалось от боли. Чудом получилось закрыть голову и лицо и сжаться в комок, спрятаться… А потом ждать, когда же все это закончится.

Даже страха не было в тот момент. Почему-то вспомнила, что родителям уже два дня не звонила. И если все сейчас вот так завершится – им будет совсем тяжело. И подруге, которая уговорила зайти к ней в гости, сократив дорогу по этому пустырю…

Потом накатила паника. Казалось, что все это длится бесконечность. Удары, какие-то злые возгласы, снова удары… Все эти умные советы про то, что нужно кричать про пожар, а не звать на помощь – глупость и ерунда. Кричать в такие моменты невозможно. Все силы уходят на то, чтобы остаться в сознании и не умереть от страха. Чтобы прикрыть самые больные места и не подставить под удар другие. А потом ты уже готов умирать и никакой помощи просить не станешь. Мечтаешь только, чтобы все это поскорее прекратилось. Потому что боль становится всепоглощающей, бесконечной, превращает тебя из человека в скулящее жалкое животное.

Меня спас мужчина, который вывел собак на прогулку. Если бы не два грозных пса, лающих и рвущихся с поводка, он вряд ли смог бы спугнуть свору бездушных идиоток.

Их было много. Они были злые, агрессивные, хорошо заряженные. Наверное, дай волю – убили бы, и ни одна из них этого не боялась. Как говорил потом следователь, меня спасло, что это была просто свора из непрофессионалов.

В толпе они больше мешали друг другу, чем наносили мне реальный ущерб. Каждой хотелось поучаствовать, ни одна не хотела уступать место. Наверное, еще немного – и они принялись бы друг за друга. Сквозь пелену и звон в ушах я слышала, как они уже начинали ругаться и цапаться между собой. Что-то там делили и выясняли. И… мне почему-то показалось, что каждой хотелось прикончить меня первой. Я зажмурилась, сжала зубы, мельком почувствовав металлический привкус крови… Приготовилась…

Тот мужчина подвернулся вовремя, своим криком «а ну, отошли, падлы!», перетянул внимание на себя. И мог бы тоже стать жертвой, но…

Его угроза, что сейчас отпустит собак, быстро отрезвила свору. Шипя и огрызаясь, выкрикивая мерзости, они ушли. Сначала медленно, потом бегом, не оглядываясь. Я потеряла сознание, как только поняла, что они исчезли.

Следователь не хотел верить, что у меня не было врагов. По его мнению, на людей средь бела дня никто не нападает просто так. Не сбивает с ног. Не рвет одежду и не пинает, что есть мочи. И я готова была с ним согласиться: ну, не бывает такого без мотива. Только вот мотив никак найти не могла, как ни пыталась разобрать свою память на мельчайшие осколочки. Не было у меня врагов. И точка.

Теперь осталось как-то выжить с мыслью, что опасность – она вокруг. Что нужно бояться каждого, а не только того, кто казался тебе врагом.

– Марина Викторовна, просим вас явиться для дачи показаний в отдел… – Дальше шло перечисление названий, времени, должности звонившего.

Всю ночь меня преследовали кошмары.

Они и раньше часто приходили. Каждый раз – одинаковые. Сначала яркое солнце светило, нереально яркое, как бывает только в фильмах. И я уже понимала, что сейчас начнется кромешный ад. Но каждый раз пропускала момент удара по ногам… А потом падала, падала, падала… Хотела кричать, но никак не получалось.

В этот раз к сценарию добавились новые подробности: яркий солнечный день внезапно сменялся темнотой, женские голоса перемежались мужскими . Я то была внутри происходящего, то видела со стороны Максима – скрюченного в нелепой позе. И все нутро разрывалось от нерастраченной любви к нему, от невозможности прижать, пожалеть, забрать на себя хотя бы каплю страданий…

Раньше я ненавидела звонки по утрам. Очень не любила просыпаться. Теперь была счастлива, когда кто-то вырывал из бушующего во сне ада.

Вызов с незнакомого номера уже приняла как привычную часть своей действительности, кивала головой, не открывая глаз, соглашалась прибыть, присутствовать, участвовать…

– Погодите! Как вас зовут? – Меня вдруг осенило, что этот голос я еще не слышала. И адрес был какой-то незнакомый… Да и следователь мой давно уже не говорил настолько официально. Мы с ним почти сроднились.

– Петр Владиславович Иванов. Я уже представлялся. – Скучающая интонация сменилась на недовольную.

– Простите. Я вас перепутала с другим человеком. Повторите, пожалуйста, когда и куда нужно прийти.

Пришлось взбодриться, забегать по комнате в поисках ручки и бумаги, что-то еще раз переспрашивать, доводя собеседника до белого каления… А я не знала, в чем дело: это была временная реакция на стресс, приведшая к проблемам с памятью, или мне что-то повредили в голове… Хотя врачи говорили, что серьезных травм не было, и мне крайне повезло, что череп и мозг остались целыми.

Я бы с удовольствием отказалась от этого похода. Придумала бы кучу разных причин и отмазок. Уже прекрасно знала, что звонок по телефону ни к чему не обязывает, мне должны вручить письменное уведомление, а все остальное не считается.

Но… Я должна была знать, что сейчас с Максом. Как он пережил все это. В каком сейчас состоянии. И я даже рискнула бы гордостью, самооценкой, да всем на свете: я бы его навестила. Не для того, чтобы получить благодарность, нет, конечно. За такое не ждут «спасибо».

Но кто, как не я, сможет понять его переживания? Кто еще так поддержит?

Просто сострадание к однокурснику. Просто ситуация, из которой сама недавно выползла. Просто желание помочь…

Я смогу засунуть свою влюбленность поглубже. Спрячу так, как и раньше прятала, чтобы никто и никогда не догадался. Макс не поймет, уверена. А окружающие подумают, что я просто очень близко принимаю все происходящее. Зато смогу хоть недолго, но побыть с ним рядом. Если повезет – даже не один раз…

Как странно и дико сбылась моя давняя мечта о том, чтобы приблизиться к Северову Максиму…

В палату на несколько человек входила, безумно нервничая. Пытка, которую мне устроил следователь, гоняя по одним и тем же вопросам бессчетное множество раз, не шла ни в какое сравнение с тем, что я испытывала сейчас.

Пришла. Впустили. Попросили долго не задерживаться. Медсестра на ходу сообщила, что у больного стабильное состояние, но пока еще подержат в больнице, чтобы никакие скрытые травмы не дали о себе знать. Потом ее вызвали куда-то очень срочно, мы даже до конца не договорили.

Койки с людьми, накрытые белыми одеялами, выглядели одинаково. Я долго рассматривала лица, прежде чем смогла обнаружить Макса. Он сильно отличался от других лежащих здесь мужчин: все остальные смотрели на меня с интересом и любопытством, а Макс… Макс смотрел в потолок, и на стук двери никак не реагировал.

– Привет. – Не сказала, а проскрипела. От волнения все пересохло, губы разлеплялись с трудом, а язык не слушался.

Макс посмотрел как будто сквозь меня. Ничего не ответил. Мда… Его характер, конечно, никогда не был милым и приятным, но чтобы вот до такой степени…

– Как ты себя чувствуешь, Максим? Я переживала очень. – Внезапно накатившая злость придала мне сил. Эту фразу получилось выговорить почти нормальным голосом. Спросила и затихла в ожидании ответа.

Но вместо этого – еще один пустой взгляд в никуда.

– Если тебе тяжело говорить, я могу прийти в другой раз. Так лучше? – Осенило, что у него ведь могут быть проблемы с челюстью. Самой же было тяжко общаться в самые первые дни. И не в первые тоже. – Ты хотя бы головой кивни, чтобы я поняла – остаться? Или уйти, все-таки?

Еще чуть-чуть, и начала бы умолять. Плюнула бы на гордость, самоуважение и прочее. Ну, какая может быть гордость, когда все внутри кипит от боли и сострадания? Когда хочется обнять его и укачивать, пытаясь забрать на себя хотя бы часть того, что Макс сейчас переживает?

Я-то уже справилась, вынесла, существую дальше. Знаю, каково это, по себе. И точно уверена, что смогу пережить все заново, только бы ему стало легче…

– Кто ты? – Макс прохрипел, когда я уже перестала надеяться на ответ. Просто смотрела на него, понимая, что пора уходить, но не могла подняться. Что-то словно удерживало на месте.

Этот вопрос окончательно выбил из колеи. Действительно, меня же заставили надеть шапочку, стерильный халат, маску… Здесь не реанимация, но все равно – заносить с улицы лишнюю дрянь никому не позволялось. Видимо, Северов просто не рассмотрел мое лицо как следует…

– Это я, Марина. Марина Железнова. Твоя однокурсница… – Последние слова пролепетала уже еле слышно. Зачем ему помнить меня, когда вокруг всегда околачивались стайки влюбленных поклонниц? А я всегда держалась в стороне, старательно избегая его взгляда? Вот и допряталась, что вообще никак не отложилась в памяти.

– Что ты хочешь? – Ни тени узнавания не мелькнуло на лице, больше похожем сейчас на страшную маску. Распухший нос, черные тени под глазами, наверное, попали куда-то в переносицу… Разбитые губы двигались с явным трудом. Господи, какая же я дура, все-таки. Какие ему сейчас разговоры?!

– Это я вчера… – Прокашлялась, подбирая слова. – Я вчера вызвала полицию и врачей. А до этого спугнула… – Вздохнула с трудом. Не хотелось, чтобы это походило на хвастовство. – Спугнула нападавших. Ты, наверное, уже не запомнил, что я там была…

– Ничего.

– Что?

– Не помню.

– Представляю. Я в первое время тоже не могла восстановить, что и когда происходило… – Моя история не была секретом ни для кого на курсе. Тогда почти всех девчонок и ребят подозревали и опрашивали, говорят, весь институт гудел, обсуждая мою персону, ставшую такой популярной.

– Я вообще ничего не помню. – Он прохрипел эту фразу как будто спокойно. Прикрыл глаза, откинулся на подушку. Снова уставился в потолок.

– Не помнишь, как на тебя напали вчера? Ну, это пройдет, Максим, правда. Я знаю по себе.

– Мне утром сказали, что меня зовут Максим. – Все таким же отстраненным тоном. Как будто и не про себя. – Пока не сообщили, я не знал.

Я моргнула несколько раз, плохо соображая, что говорить и как реагировать. Новость оглушила.

К чему угодно была готова, но только не к этому… Потерял память… Это же, получается, новая личность? Или как понимать?

– И… какие прогнозы дают? Ведь все же восстановится?

– Врачи не поняли. Я им не сказал.

Очень в его духе, конечно же. Живет по принципу: мои проблемы касаются только меня. Но вот беда, не все сложности можно одолеть в одиночку, иногда и помощь нужна. Неужели он от нее откажется?!

Будь на месте Максима кто-то другой, я бы давно уже полезла с советами. И пусть они могут казаться лишними и ненужными, пускай человек считает, что это меня не касается… Я должна и просто обязана хоть как-то повлиять! Вдруг, со временем он вспомнит о моих словах и задумается?

Кто угодно прислушается, но только не Макс.

Он даже не следил за моей реакцией. Меня как будто не существовало в палате, как и всех остальных. Северов, похоже, был увлечен подсчетом трещин на потолке. А может, считал блики на стенах, залетающие в окошко. Сегодня утром прошел дождь, а следом выглянуло солнце, и отражение от какой-то большой лужи сейчас рассыпало солнечные зайчики по всем поверхностям помещения.

Первым порывом было подняться и уйти. Обида и неловкое ощущение, что ты – пустое место, на секунду затопили душу, выдавили из нее все хорошее.

Мне бы из своей ямы вылезти, хотя бы немного вернуться к нормальному существованию, а вместо этого рванула на помощь тому, кому она вовсе и не нужна. Для меня сейчас каждый шаг за пределы квартиры – уже подвиг. Я хожу по улицам и оглядываюсь. Дергаюсь от каждого резкого звука и неожиданного движения за спиной. Ощущаю себя зайцем, а не человеком. И пускай сейчас все хищники сытые и не охотятся, я-то в курсе, что они способны передумать в любое мгновение.

Сидела бы себе дома и сидела. Готовилась к зачетам, писала курсовик… Почти верила бы в то, что все хорошо вокруг и спокойно. Так нет. Приперлась. Прошла несколько кругов ада, пока добралась сюда с пересадками. И теперь наблюдаю, как Максим любуется потолком…

Моя влюбленность, наверное, не так и велика, как казалось, потому, что даже она не могла заставить меня сидеть и терпеть это дальше.

И я уже почти дернулась, чтобы встать и уйти, и никогда уже более не возвращаться. Забыть про Макса, думать о себе. Лечить свои болячки, свою память залатывать…

И быть такой же точно, как те люди, что когда-то пробегали мимо и не останавливались. У каждого, наверное, была своя причина не обратить внимания, что кто-то прямо сейчас на их глазах погибает. И каждого можно было бы оправдать. Я не держала обиды на тех, кто тогда не хотел и не мог мне помочь, только горькое разочарование.

И я не хотела быть такой же, как они. Обещала себе, что никогда не пройду мимо. Но если сейчас брошу Максима, чем буду от них отличаться-то?

– Макс… – От долгого молчания снова пересохло во рту. Я опять не говорила, а сипела.

– Что? Ты еще здесь? – Он дернул бровью недоуменно, тут же поморщился. Все-таки, ему неплохо досталось по лицу.

– Да. И уходить не собираюсь. – Сказала даже тверже, чем сама в себе была уверена. Потому что сомневалась, как поступлю, если он меня просто выгонит.

– Что будешь делать?

– Сидеть с тобой рядом. Разговаривать.

– Меня не надо жалеть. Я не умер. И не собираюсь.

– А с чего мне тебя жалеть-то? Ты что, мальчик маленький? Может, подуть на ранки и поцеловать, чтобы не болело?

– А что, это тема. Подуй. И поцелуй! – Наверное, гримаса на его лице должна была изобразить фирменную ухмылку Севера, но вышло что-то страшное.

– А я тебе не мама! И ты не малыш! Так что нечего тут изображать страдальца!

– Ты что-то себе сочинила, девочка. Как, говоришь, тебя зовут? – По глазам видела, что имя мое он запомнил прекрасно. И этот вопрос был задан с одной лишь целью – зацепить, подразнить, поставить на место, возможно.

– Сам вспоминай. Тебе полезно будет. Иначе потом и на горшок ходить перестанешь самостоятельно. Так что давай, тренируйся!

Откуда столько дерзости вдруг взялось во мне? Вообще-то, по утреннему плану я должна была говорить с нежностью и сочувствием.

– А ты чего такая злая-то?

– Мог бы, для начала, спасибо сказать! Хотя бы за то, что не дала тебе сдохнуть в грязной подворотне. И не глаза закатывать, изображая невесть что, а нормально разговаривать, по-человечески!

Понесло меня. Прорвало. Причем такие интересные слова посыпались, которые я точно не готовила и даже в голове не держала. Если и думала подобное про Макса, то очень-очень давно.

– А если я хотел там сдохнуть? Может, ты не помогла, а хуже только сделала? Может, надо было спросить для начала, а потом благодарности требовать? – Зато моя злость и Макса раскачала. Теперь он уже не делал вид, что медитирует. Глаза блестели, кулаки сжимались поверх одеяла. Залюбовалась на секунду – у него красивые руки, сильные, жилистые. Мужские.

– Так ты уже помнишь, что вчера было? Прокололся, Максим. Хреновый из тебя притворщик! – С усилием отвела взгляд от рук, чтобы видеть его глаза снова.

– Нет, не помню. Просто ощущение, что жить не хочется. И как будто раньше не хотелось тоже… А вот почему – не знаю.

– Слушай, это не мое дело, конечно. И не подумай, я не навязываюсь. То, что я тебя спасла, не дает права чему-то тебя учить. Но сначала представь, что мог бы остаться инвалидом. Руки бы там, ноги, или вообще позвоночник переломали. Мычал бы и писался под себя. А тебе повезло – через время встанешь и пойдешь дальше. И память себе вернешь. И нефиг тут жалеть о каких-то глупостях! – От злости и волнения подрагивали пальцы. Не знала, куда их спрятать, чтобы не показывать, насколько мне не все равно.

Макс умудрялся задевать меня все больше и больше, хотя не прилагал никаких усилий для этого. Словно вызов бросал, который не принять невозможно.

– Откуда тебе знать, каково это? Легко рассуждать со стороны…

– Слушай, Макс. Вот ты всю жизнь изображал из себя крутого такого, независимого, отпадного парня. С очень сильной жизненной позицией. И что? Куда ты его подевал? Выбили ботинками всю спесь? Остался нытик и слабак?

Я видела, как его задевают слова. Как темнеет взгляд, как начинают подрагивать ноздри. И даже разбитые губы поджимаются, хотя и дается это ему непросто.

Север злился. Совсем недавно это меня могло расстроить и испугать. Я бы предпочла слиться куда-то в сторону и больше не нарываться. Отсидеться, отмолчаться, переждать. Пускай на других свой яд сливает, а мне это ни к чему.

Теперь же загорелся какой-то азарт, что ли. Хотелось найти еще парочку жестких фраз, чтобы разбередить его сильнее, чтобы вместо тухлой амебы, которая валялась на постели и жалела, что не умерла, появился Максим Северов. Да, с козлячьими замашками, с дерьмовым характером, но живой и нормальный. Такой, в которого меня черт дернул втрескаться по самое не балуйся!!!

– Чего тебе надо? А? Просто скажи и отвали. Может, денег за свое участие и спасение? Так я не знаю даже, есть они у меня или нет. И где достать – не в курсе.

– Знаешь, что я тебе скажу? Не уверена, что ты потерял память, а не притворяешься. Но могу сказать точно одно: дерьмо твое из характера никуда не делось. А лучше бы выбили его…

– Ну, и что ты сюда притащилась тогда, к такому дерьмовому? Сидишь тут, нудишь, покоя не даешь? Тебя кто-то привел на веревочке, заставил? – Заставил запнуться на полуслове. Потеряться. И даже не заметил этого, кажется, так сильно он завелся.

– Я лежал спокойно, думал о вечном. Все было прекрасно. Никто меня не трогал и не приставал. Потом явилась какая-то цаца и прицепилась с вопросами, начала с хорошего и типа жалости, закончила наездами. У тебя, часом, не биполярочка, а?

– Макс, ты что? Реально ничего не помнишь? У нас же была любовь с тобой. Как я могла не прийти и не попытаться пообщаться?

– Зачем ты это делаешь? – он повторил вопрос, а на лице застыла маска. Глаза следили за мной не мигая. Губы, плотно сжатые, открылись только для того, что произнести слова, каждое очень четко и внятно, и опять сурово закрылись.

Я хотела поймать его на реакции, понять, притворяется ничего не помнящим, или говорит правду, но Макс переиграл меня. Он закрылся, точно так же, как делал и раньше, если кто-то хотел развести на эмоции. Отмалчивался, а потом выдавал новую порцию отменного яда.

– Я люблю тебя. – Это признание вылетело раньше, чем успела подумать, что буду делать дальше.

И так чудесно стало на душе. Это ведь такое счастье, оказывается: иметь возможность произнести волшебные слова, глядя прямо в глаза любимому человеку! Глядя открыто, смело, ничего не стесняясь. Со мной такого еще никогда не было, как-то не складывалось.

В душе затрепетало что-то. Совершенно нелепо ощущать в себе счастье, когда ситуация – патовая. Сама – инвалид душевный, с очень слабой надеждой на выздоровление. Максим – в больничной койке, и тоже явно не совсем здоровый. Даже если его амнезия – выдумка, разве нормальный человек придумает такое?

И, тем не менее, я была почти счастлива. Моя мечта – приблизиться к Северу, о чем-то с ним разговаривать, сбылась, пускай и при трагичных обстоятельствах. А признаний в любви у меня не было даже в самых несбыточных планах. Но вот же – они взяли и сбылись.

О том, как буду выглядеть дальше, когда обман раскроется, как-то совсем не переживала. Хуже ведь не станет, все равно?

– А я тебя? – Мне почудилась насмешка в его голосе, или это прозвучало любопытство.

Настроение, взлетевшее куда-то под небеса, так же резко ухнуло обратно.

– Не знаю. – А теперь пришлось юлить и привирать. Прекрасно известно: не любит. Он мною даже не интересовался никогда.

– Сомневаешься в чем-то?

– Максим, я не могу отвечать за тебя и твои чувства. Это касается только тебя.

– А по ощущениям?

– А по ощущениям – ты и сам себя не очень любишь. Остальным перепадают только крохи твоего внимания. Если ты в настроении – повезло, и человеку не прилетит никакая гадость. Но это такая редкость, что никто и не ждет ее особо, больше удивляются.

Я как будто очутилась в космосе: впервые говорила человеку то, что о нем думаю, и ни капельки не боялась ответа. Не парилась, что ему может быть неприятно, что он обидится, затаит на меня злость. Состояние невесомости – нет точки притяжения, не знаешь, за что держаться, от чего оттолкнуться. Просто летишь… вверх или вниз – не так и важно.

– И зачем я тебе такой нужен? – Это походило на допрос. Такой же острый и колкий тон, такие же недоверчивые взгляды. Но я к ним привыкла и уже почти не замечала.

Зато Максим вышел из состояния анабиоза. Он уже забыл про потолок и пляшущие на нем блики. Не оглядывался на соседей по палате, хотя был точно слышен шепоток: мы всех заинтересовали. Мужчины обсуждали происходящее, сверлили любопытными взглядами наши спины, заставляя неестественно выпрямляться. Макс всего этого не замечал: он сосредоточился на мне, смотрел, не отрывая взгляда.

– А разве людей любят зачем-то? Или за что-то? – Я пожала плечами. – Просто однажды просыпаешься и осознаешь, что больше не мыслишь существование без вот этого важного для тебя человека.

– Ты не можешь без меня существовать? – Разбитая бровь привычно дернулась, тут же причинив своему владельцу страдания.

– Я пыталась. Честно. Почти получилось. Но видишь – случай заставил о тебе вспомнить.

– Марина… – Ну, вот. И имя мое произнес. А ведь до этого притворялся, что не запомнил. И вообще это было странно для Максима – обращаться к кому-то по имени.

– Что? – Сделала вид, что все нормально. И что я не заметила эту нестыковку.

– Если ты надо мною сейчас издеваешься, то очень об этом пожалеешь. – Одновременно задумчиво и угрожающе. Что-то с ним непонятное делалось…

– А что ты можешь мне сделать, Макс? – затаила дыхание, ожидая: проколется, покажет, что провалы в памяти – это выдумка, или выкрутится, останется в этой своей легенде?

– У меня хорошая фантазия.

– Откуда ты знаешь? Не помнишь ведь ничего?

– Я уже набросал несколько интересных вариантов, помнить необязательно. – Нехорошая ухмылка пробежалась по лицу, сделав его почти прежним.

– А если я говорю на полном серьезе? Почему ты не можешь просто принять тот факт, что я тебя люблю?

– Это невозможно. – Потрясающе. Всегда считала его самовлюбленным и самоуверенным, а тут – сюрприз.

– Почему?

Макс на секунду замешкался, прежде чем ответить. Словно собирал мысли в кучу. А может, сочинял более правдоподобный ответ, чтобы не выйти за рамки своей новой легенды.

– Мне трудно сказать сейчас. Просто знаю, что меня любить не за что.

– А я даже спорить не стану, Макс! Ты тот еще дятел и удод, и иногда хочется надеть тебе на голову что-то тяжелое. Так, чтобы очнулся и слишком высоко не улетал…

– Ну, вот. – Кажется, он был удовлетворен услышанным. – Говорю же, ко мне нельзя хорошо относиться. Я это где-то внутри ощущаю!

– Я не договорила. Не перебивай, пожалуйста. Так вот, несмотря на твое моральное уродство, я в тебя влюблена. К сожалению или к счастью – судить очень сложно. Ты спросил – я ответила. Теперь живи с этим.

Последние фразы звучали так, словно я забивала гвозди. А нечего потому что! Сам напросился, пусть теперь сам несет ответственность. Я за себя уже больше не отвечаю…

– Девушка, вы обещали, что пробудете совсем недолго, а сами… – На самом интересном месте нас прервала медсестра.

Северов зыркнул предостерегающе. Наверное, не хотел, чтобы я говорила про амнезию… Но я пока и не собиралась. Врачи у нас, к счастью, не совсем глупые. Быстро поймут, что к чему. А я в чужие игры влезать не имею права.

– Простите, пожалуйста. Я уже ухожу.

Поднялась и спешно потопала к выходу. На сегодня общения с Максом уже хватило с лихвой. Нужно было хоть немного отдохнуть и отдышаться.

– Марина! – Громкий хрипловатый оклик остановил у самой двери.

Я застыла. Нехотя обернулась.

– Ты не попрощалась даже…

– Пока, Максим. – Послушалась. Попрощалась.

– Завтра приходи еще. Я ждать буду!