Читать книгу Двенадцать сказок - Ольга Рёснес - Страница 4

Был у родителей единственный сын, и так они его любили, что всё свое богатство – а оно было немалое – они отдали ему, чтобы ни в чем он не нуждался и думал только о хорошем, как и они сами. И все какие были на небе звёзды ласково обращали к нему свое сиянье, и солнце заботилось о его росте, а луна – о взрослении, и множество родников давали ему прозрачную, чистую воду. Но вот пришло время зрелости, и он говорит родителям:

– Коль я и дальше останусь с вами, я буду, пожалуй, во всем походить на вас, и что бы вы ни пожелали, буду в точности исполнять, чем порадую себя и вас, но при этом никогда мне не стать свободным. Я получил от вас так много, без каких-либо моих усилий, но теперь я хочу добывать себе сокровища сам, и всё, что добуду, вам же потом и принесу, тем самым возвращая мой перед вами долг.

Сказав им это, он сам же и опечалился: он вовсе не знает, куда теперь ему нужно. Собрали родители ему в дорогу котомку, и отец напоследок говорит: «Бодрствуй, не то споткнёшься», тогда как мать только тяжело вздыхает: в пути случается всякое.

А звали их сына Странник.

Едва покинув родительский дом, он тут же раздаёт прохожим свое золото и серебро и дальше идёт уже налегке, толком еще не зная, куда. Хлеб, что был у него в котомке, на четвёртый день заканчивается, но куда больше, чем голод, Странника мучит жажда. Порой ему встречается какой-то ручеек, но вода в нём оказывается то солёной, то горькой, и только несколько капель дождя, собранные в ладонь, и спасают его от истощения. Днём солнце заставляет плясать у него перед глазами красных и зелёных змеек, ночью же он видит белую, как снег, женскую фигуру, она черпает из ручья ладонями воду и говорит ему: «Пей!» И он просыпается с еще большей жаждой. Он запомнил ее: невесомая, почти прозрачная.

Была уже поздняя осень. Поля и дороги опустели, лишь стаи ворон, с их бездомными криками, да хлёсткий, колючий ветер. Но в лесу тихо, мягкие моховые подушки среди высоких елей утыканы кустиками черники и брусники, и тронутые заморозками ягоды всё еще прячутся среди вечнозелёной листвы. Набрав пригоршню ягод, Странник идёт дальше, пробираясь через кусты орешника и бересклета, перелезая через вывернутые вместе с корнями, поваленные ветром стволы вековых сосен и замшелые валуны. Он так устал, что ему уже всё равно, что его ждёт, и лес, словно угадывая его отчаяние, становится всё мрачнее и гуще. «Что толку в том, – печально думает Странник, – что у меня было когда-то богатство, теперь-то его нет, так же как нет поблизости заботливых родителей, теперь я бездомный-безродный, и осталась у меня только моя старая одежда, штаны да рубаха, да стоптанные башмаки, и нет у меня ни одного попутчика».

Наконец он бросает свою котомку на землю и ложится под кустом можжевельника, и сон тут же уносит его прочь, и белая, как снег, женская фигура вновь навещает его, явившись откуда-то издалека…

Открыв утром глаза, Странник поначалу не понимает, где он: вокруг цветут одуванчики, клевер, ромашки, где-то рядом поёт дрозд, и солнце сияет сквозь молодую зеленую листву. «Но теперь же поздняя осень…» – растерянно думает он. Подняв свою котомку, он идёт по росистой траве, и видит возле старой берёзы избушку: бревенчатые стены, глубоко сидящие оконца, заросшая травой крыша. «Вот бы тут пожить!» – тут же решает Странник и осторожно стучит в дверь. Но никто не спешит ему открыть, а дверь оказалась незапертой. «Пойду-ка я погуляю, пока не вернётся хозяин», – решает он, накинув на плечо котомку. И тут же, на поляне перед избушкой, он видит алую россыпь спелой земляники, а чуть дальше – гнущиеся под тяжестью ягод кусты малины и ежевики. И только наевшись вдоволь, Странник с удивлением думает: «Не сон ли это?»

Хозяин избушки так и не пришёл, и Странник осторожно открывает дверь. Кроме железной печки тут ничего и нет, нет ни дров, ни даже обгорелой свечки. «Должно быть хозяин не чует, что скоро зима…» – думает Странник, укладываясь спать на полу, и ветер распахнул незапертую дверь, и она проскрипела в ответ: «Кто здесь?»

Утром, чуть свет, Странник выглядывает в окошко, толком еще не понимая, где он провёл ночь, и видит: возле крыльца свернулась клубком змея. Он много чему от родителей научился, но о таких тварях ни разу не слышал: у змеи есть еще и крылья и… человеческое лицо! И теперь эта змея смотрит на него отливающим золотом глазом, и лицо её так прекрасно, что впору даже ослепнуть, а её чешуя и перистые крылья переливаются на утреннем солнце алым, пурпурным, малиново-красным, словно пламя пожара, оставляя золотой отсвет на сбрызнутой росой траве.

– Ну и красотища! – невольно вырывается у Странника, – Век бы смотреть!

Змея тут же поднимает голову, расправляет веером крылья, словно желая хвастливо показать себя, и ее чешуя сверкает еще ярче. Ей явно нравится присутствие Странника, и словно предлагая ему угощенье, она хватает одну за другой спелые земляничные ягоды, и на их месте тут же вырастают новые. «Она голодна, как и я, – тут же соображает Странник, – и хочется нам обоим одного и того же…» Вслух же он осторожно произносит:

– Я соберу для тебя все ягоды, я приручу тебя…

Крылья змеи дрожат, расправляются, и только теперь Странник видит, что они касаются облаков, и сквозь пурпурно-алую чешую просвечивает фигура юноши, точь-в-точь похожего на него самого. Да, Странник узнаёт свою тоску, беспокойство, страсть, отчаяние, узнаёт свою силу и ловкость, дерзость и своеволие. «Мне бы такого попутчика, – думает он, – с таким не пропадёшь!»

– Да мы ведь давно уже попутчики, – внезапно отзывается юноша, – и нам еще долго странствовать вместе. Что ты без меня? Что я без тебя? Ведь это я выманил тебя из дома, и твои родители послали меня следом, присматривать за тобой, но я, видишь ли, вовсе не слуга им, как они думают. Я сам себе свет во тьме, и я к тому же не прочь примерить на себя твою одежду… дай-ка сюда твою шляпу!

Но Странник шляпу не отдаёт, все-таки вещица из родительского дома, и только плотнее надвигает её на лоб.

– И как же ты намерен за мной присматривать? – осторожно спрашивает он, – Я ведь уже не ребёнок.

– Буду следить, чтобы твои родители оставили тебя наконец в покое и не вмешивались в наши с тобой планы… у меня, видишь ли, есть план!

– А у меня?

– Это не важно, я всё беру на себя, и ты увидишь, до каких звездных высот мы с тобою доберёмся.

– Что ж, пусть так и будет, – теперь уже уверенно заключает Странник, – мне надоело бесцельно бродить по земле, мёрзнуть и голодать, я слишком прилип к этой почве, отяжелел, почти уже усох… – он шумно вздыхает, – и для начала хотел бы я взлететь над этим лесом, оглядеться, не видно ли горизонта… – подойдя к змее, Странник замечает в её глазах яростное пламя незнакомых ему желаний, и ему становится страшно, но страх тут же сменяется любопытством: почему бы не попробовать?

– Попробуй, не пожалеешь, – видя насквозь его мысли, горячо отзывается юноша, – мои желания возвышенны и величественны, да и чего можно желать, видя землю с безмерной высоты? Только еще более головокружительных высот.

Распластав крылья, змея ждёт, и Странник забирается ей на спину, и они тут же взмывают вверх к облакам. И хотя солнце только поднимается над лесом, небо кажется Страннику чёрным, со всех сторон его окружают звезды, и нет им числа. Как необъятен и великолепен мир! И кто же знает об этом там, далеко внизу, беспокойно и суетливо вздыхая о своих нуждах и горестях среди свирепых волн вожделений и ненависти, рвущих в клочья сотканный из света покров земли?

– Теперь ты видишь, сколько у меня там, внизу, пищи, – поучительно сообщает Страннику его теперь уже попутчик, – сколько великих и ничтожных устремлений, сколько радости, зависти, злобы, похоти, гордости, презрения, тоски… но главное, сколько слепого, жадного себялюбия! Оно-то и приводит ко мне всех, привязывает ко мне навсегда.

– Значит, ты не одинок на земле, тебя любят? – неуверенно замечает Странник.

– Ничто так не чуждо мне, как любовь, – гневно перебивает его юноша, – не смей говорить мне об этом! Я вынужден жить с людьми, разжигать их желания, без конца гнать их вперёд, до полного изнеможения, и вся эта боль, тоска и недовольство, все возвышенные порывы и низменные страсти, всё это необходимо мне для того, чтобы набраться сил и вернуться в конце концов на родину, на мою далёкую утреннюю звезду… Вот у тебя, к примеру, есть родина?

– Я уже и не помню… не помню ни мать, ни отца, и дома у меня нигде нет, и куда бы я ни сунулся, мне всегда чего-то не хватает, сам не знаю, чего…

– Следуй за мной и не оглядывайся на эту скучную, неуютную, никчёмную землю!

И оба уносятся от земли так далеко, что остывают даже воспоминания о питье и хлебе, и Странник впервые думает: «Неужели я наконец свободен?» Свободен не считаться больше с унылой земной тяжестью, свободен смотреть свысока на высочайшие пики земли и вывернутые наизнанку людские сердца, пожары предательства и бездны измен… Но главное, эта звёздная свобода избавляет от напрасных ожиданий любви: один только свет, только холод… свет утончённости, холод совершенства. Но та, безымянная, что приходит издалека лишь во сне, она ведь где-то здесь…

– Давай поскорее найдём её, – просит попутчика Странник, – должно быть, она здесь, среди звёзд…

– Зачем она тебе? – хмуро отзывается тот.

– Хочу понять, кто она…

– Понять… пожалуй, со мной ты это поймёшь, но только зачем?

– Понять, чтобы научиться любить…

– Замолчи, или я сброшу тебя вниз! Я твой попутчик, и для нас обоих важна лишь высота, да, красота полёта!

– Но ты связался со мной, и нам придётся вернуться, здесь слишком холодно, я продрог…

– Я связался с тобой лишь потому, что без тебя мне не добраться до моей утренней звезды, и мне придётся еще долго терпеть тебя.

– А мне – тебя, пока твоё и моё себялюбие не уступит бескорыстию любви…

Едва успев это сказать, Странник оказывается на земле, возле лесной избушки, и на поляне алеет в лунном свете выпавшее из крыла перо.

Воткнув перо в полинявшую от дождей шляпу, Странник чуть свет отправляется дальше.

Он снова идёт, сам не зная, куда, и уже середина зимы. Под снегом согнулись сосновые лапы, из сугробов торчат верхушки обледенелых кустов, и только след косули напоминает еще о затаившейся где-то, замерзающей жизни. Странник идёт по следу, ему ведь всё равно, куда идти. След ведёт на продуваемый со всех сторон ветром, каменистый холм, и поднявшись с трудом на вершину, Странник тут же валится в изнеможении в снег, стараясь отдышаться, и кое-как переползает к заметённому снегом гроту, надеясь укрыться от ледяного, колючего ветра. Короткий зимний день, ранние сумерки, да вот уже и совсем темно. Пробравшись наощупь в глубь пещеры, Странник садится на камень, и как только глаз свыкается с темнотой, присматривается: да тут, похоже, кто-то живёт. Над кучей остывшего пепла висит на цепи чугунный котелок. Вскочив, он лезет в котелок обеими руками, он с утра ничего не ел, но котелок пуст. Ударив по нему кулаком, он кричит неизвестно кому:

– Какого чёрта висит здесь этот ржавый горшок!

И тут же из глубины грота слышится бесстрастный, бесцветный голос:

– Тебе не нравится мое жилище?

– А ты, собственно, кто такой? – ничуть не струсив, огрызается Странник, – Где ты, чёрт возьми, прячешься?

– Ну-ну, поосторожнее с чёртом, – все так же бесстрастно произносит хозяин пещеры, – а то ведь, хе-хе, он как раз тут! И раз уж ты пришёл, говори сразу, зачем явился.

– Мне бы погреться, поесть… но здесь холоднее, чем в могиле, и даже котелок над кучей пепла, и тот заржавел…

– Поесть, погреться, – презрительно передразнивает его хозяин, – впрочем, всё это так по-человечески… Там, на печке, полный горшок горячего супа. Ешь! Грейся!

И как только Странник сразу это не заметил: дышащая жаром каменная печь, ароматный грибной суп, краюха свежего хлеба. И пока он ест, прислонившись к печке спиной, хозяин молча следит за ним из своего тёмного угла.

– Ну как? – безразлично произносит он, – Останешься тут у меня?

– Но я пока еще тебя не вижу… – сонно бормочет Странник, приятно согревшись, – теперь бы прилечь…

И тут наконец из тёмного угла показывается лысая голова, и на бледном, костистом лице застывает высокомерная, презрительная гримаса, а кончики торчащих, словно рога, ушей заворачиваются к затылку, лежащему на горбатой спине, при этом руки и ноги у него такие короткие, что едва выступают из-под острого, тяжелого подбородка.

– Да ты не бойся, привыкнешь, – заметив на лице Странника явный испуг, все так же бесстрастно произносит хозяин, – все привыкают, и многие даже хотят быть на меня похожими, и я это ценю. Я, видишь ли, давно уже владею миром, и должен тебе, как посетителю, сказать, что мир того вовсе не стоит. Ну станут все чуть-чуть умнее, чуть-чуть проворнее, а дальше – все те же никчёмные устремления, то в небеса, то в глубины… а я сижу себе тут, никем не узнанный, и жду попутчика.

– И куда же ты, собственно, намерен идти? – на всякий случай интересуется Странник, совсем размякнув от тепла и еды.

– Туда, куда и все, да, вместе со всеми, к тотальному изобилию всех благ!

– Это и мне, пожалуй, подходит, – пытаясь без отвращения взглянуть на горбуна, признаётся Странник, – а то на мне только старые штаны да рубаха, еще из дома…

– Для начала выдерни из шляпы это гадкое перо, – едва разжимая сухие губы, неприязненно приказывает горбун, – иначе нам не по пути! Перо моего соперника!

Выдернув из-под ленты перо, Странник прячет его за пазуху, а горбун, отвернувшись, шарит в темноте костистой рукой и наконец вытаскивает из углубления в стене тяжелый сундук и пытается на него залезть, чтоб быть повыше ростом.

– Ну-ка подсади меня, – оборачивается он к Страннику, и тот хватает горбуна за подмышки, пытается поднять… нет, он не в силах! В таком убогом, иссохшем теле такая непомерная тяжесть… пытается снова, но нет…

– Слабак, как и все остальные, – ехидно замечает горбун, – но со мной ты кое-чему научишься, станешь, хе-хе, сообразительнее, открой-ка этот сундук!

На этот раз Странник не оплошал, и не зря ведь старался: сундук доверху набит самой изысканной, какая только бывает, одеждой.

– Со мной ты не будешь нищенствовать, – усмехается горбун, – примерь-ка это! Ты должен выглядеть, как и я, прилично!

Только теперь Странник замечает, что скрюченное тело горбуна плотно обтянуто скользкой жабьей кожей и отливает металлом, и ему становится не по себе: «С кем я связался?» И горбун, заметив его недоумение, торопливо добавляет:

– Старую одежду брось в печку и следуй за мной!

Бросив в печку прилепившийся к башмаку сухой лист, Странник прячет изношенную одежду под камень, на случай особой нужды, выбрав себе из сундука что получше. И лезет следом за хозяином в узкий, между камнями, проём.

Ему приходится ползти на четвереньках, низко опустив голову, и вскоре они оказываются перед железной дверью с тремя засовами. «Мышеловка, – в страхе думает Странник, – ловушка!» Попятившись было назад, он замечает, что проход стал еще уже, не просунешь и ногу. И страх тут же подсказывает ему, что никогда больше не увидеть ему дневной свет.

– Страх – твой верный советчик, – удовлетворённо усмехается хозяин пещеры, прячась в темноте, – поскольку страх всегда там, где есть я, а я, видишь ли, теперь везде!

– И за этой дверью тоже? – полагая, что ему нечего уже терять, тоже усмехается Странник.

– Не смей при мне усмехаться, – холодно одёргивает его горбун, – сейчас сам увидишь!

Железная дверь тут же открывается, и яркий свет бьёт Страннику в глаза. Но это вовсе не солнечный свет, но растворившийся в воздухе холод, навязчивое выпотевание тревоги и страха. Пепельно-серая, до самого горизонта, равнина, не зима и не лето, не ночь и не день.

– Видишь, как разумно всё тут у меня устроено? – угрюмо поясняет горбун, – Здесь нет никакой нужды в солнце, и если говорить о здешней жизни… – он презрительно сплевывает, – то это одно непрерывное, тотальное счастье! Ты хочешь быть счастливым?

– Кто же не хочет… – уклончиво отвечает Странник, всматриваясь в холодный, залитый мертвенным светом пейзаж. И то, что он успевает разглядеть, вызывает у него тревожное любопытство: сплошная копошащаяся масса сплетающихся друг с другом пауков, со всех сторон, до самого горизонта. Местами среди этой паучьей мешанины торчат руки, ноги и головы людей, но их постепенно засасывает зыбкое паучье месиво, и сами эти люди только этого и хотят, вожделея собственной гибели.

Заметив на голове Странника старую, с потрепанной лентой, шляпу, горбун услужливо предлагает:

– Надень-ка лучше вот эту корону, она тебе больше к лицу.

И пока Странник, нагнувшись, прячет мятую шляпу за пазуху, горбун кладет ему на голову отливающий золотом обруч, тут же прирастающий к вискам.

– Не тесно?.. не тяжело? – ехидно справляется горбун.

– Корона как раз моего размера, – уверенно отвечает Странник, – Но что это ты тут у себя развел? Откуда столько пауков?

– Думаешь, людей на свете… то есть в кромешной тьме… меньше? – презрительно усмехается горбун, – Их миллионы, миллиарды! И все они тут у меня счастливы, переплетаясь друг с другом паучьими лапами! И все они хотят лишь одного: больше того же самого. Вот ты, чего бы ты сейчас хотел?

– Хотел бы… – Странник чувствует, что корона давит на виски все сильнее, – хотел бы… да, что я хотел… – он пробует снять корону, но она только сильнее врезается в череп, – хотел бы встретить наяву ту, безымянную, что белее снега…

– Это ты о той, скучнейшей в мире девчонке? – язвительно подсказывает горбун, – Нет ничего проще ее отыскать, она как раз тут! Вон там!

И как это Странник сразу ее не заметил! В белом сверкающем наряде невесты, она наступает босыми ногами на паучьи лапы, и каждый шаг отодвигает ее назад, все дальше и дальше, ноги вязнут в шевелящемся месиве паучьих тел. И на ее снежно-белом лице мертвенно отпечатывается бездумное, сонное удовольствие.

– Но это не она, ты врешь! – яростно наступает на горбуна Странник, чувствуя, что корона давит уже невыносимо, – Она не такая!

– Ты хочешь сказать, что эта твоя девка не от мира сего? – горбун долго, ядовито смеется, – А она именно такая, земная! И тебе я советую тоже быть ближе к земле, и самое лучшее, что может с тобой произойти, так это полностью слиться с почвой, стать чернозёмом, известью, навозом! Тогда ты поймешь, что такое счастье!

Корона на голове Странника становится раскалённой, прожигая насквозь беспокойные мысли, тогда как в теле он ощущает такой холод, что у него сводит колени, трясутся руки, стучат зубы. Кое-как просунув руку за пазуху, он вытаскивает свою старую шляпу, втыкает в нее алое перо и надевает набекрень прямо на корону. И обруч тут же растягивается и лопается, и он срывает его с головы.

– Думаешь так легко от меня отделаться? – снова незримый, из укрытия, с ненавистью кричит горбун, – Дай сюда это проклятое перо! Это я твой хозяин! Твой попутчик!

И все какие есть пауки тянут к Страннику свои ворсистые лапы, и колышущиеся над трясиной руки и головы манят его разделить с ними их не омрачённое никакими тревогами счастье. Но алеющее на шляпе перо не даёт им приблизиться, его пурпурность для них яд, его красота – неодолимое препятствие.

– Одумайся, остановись! Мы будем вместе владеть миром! – кричит горбун вдогонку убегающему Страннику, но тот уже миновал железную дверь.

Оказавшись снова в пещере на вершине холма, Странник достаёт из-под камня свою старую одежду, и хотя это всего лишь штаны и рубаха, он больше не мёрзнет, согреваясь жаркими мыслями о свободе. Он пока еще не знает, какая она, эта свобода, незримо парящая над его одиночеством и тоской, разочарованием и скукой, не знает, как долог еще к ней путь. Спустившись с холма, он видит, что уже весна. Цветет мать-и-мачеха, над ольховыми сережками кружатся первые пчёлы, на лугу пасутся только что прилетевшие с юга серые гуси. Став на обочине просёлочной дороги, Странник кладёт возле ног шляпу, надеясь собрать хоть какую-то мелочь на пропитание. Но за целый день никто так и не бросил в шляпу ни одной монеты, и только под вечер пасущая коз старуха отламывает ему кусок чёрствого хлеба. И едва он собрался его съесть, как к нему подходит нищий.

– Угости хлебушком, дай хоть немного…

Нищий оборван, бос и стар, и во взгляде его такая нужда, что Странник без колебаний отдаёт ему весь кусок. Словно утолив этим свой голод, он бодро идёт дальше, и нищий тащится за ним следом.