Читать книгу Обстоятельства гибели - Патрисия Корнуэлл - Страница 3

1

Оглавление

В женской раздевалке я бросаю испачканные брюки и халат в куб для биомусора, снимаю остальную одежду и медицинские башмаки. На дверце шкафчика сделанная по трафарету черная надпись «Полк. Скарпетта». Уберут ли ее завтра утром, сразу после моего возвращения в Новую Англию? Эта мысль посетила меня только что и теперь не дает покоя. Я одновременно и хочу, и не хочу уезжать отсюда.

Жизнь на авиабазе ВВС в Довере вполне комфортна, несмотря на суровые условия шестимесячной стажировки и гнетущую необходимость ежедневно встречаться со смертью по поручению правительства Соединенных Штатов. Удивительно, но мое пребывание здесь прошло без каких-либо осложнений. Можно даже сказать, что оно было вполне приятным. Мне будет недоставать ранних, до рассвета, подъемов в скромной комнате, когда я, надев рабочие брюки, рубашку поло, ботинки, шла через укрытую зябкой теменью парковочную площадку к гольф-клубу, где выпивала кофе, а иногда и завтракала, после чего ехала в морг, где было свое начальство. На дежурстве я всего лишь медэксперт Вооруженных сил. Я больше не главная. Здесь есть люди рангом повыше, и важнейшие решения принимают другие, а мое мнение спрашивают далеко не всегда. Совсем не то, что в Массачусетсе, где от меня зависят все.

Сегодня понедельник, 8 февраля. Настенные часы над сияющей белой раковиной показывают 16:33, высвечивая цифры красным, словно предупреждение опасности. Менее чем через девяносто минут меня ждут на Си-эн-эн, где я буду объяснять, что такое судебная радиационная патология, почему я занялась ею и какое отношение имеют к этому Доверу Министерство обороны и Белый дом. Другими словами, я уже не только медэксперт и не просто резервист медслужбы Вооруженных сил. После 11 сентября, после вторжения Соединенных Штатов в Ирак и наращивания военного присутствия в Афганистане – я повторяю пункты, которые необходимо отметить, – грань между двумя мирами, военным и гражданским, стерлась навсегда. К примеру, в ноябре прошлого года сюда в течение сорока восьми часов доставили тринадцать погибших солдат с Ближнего Востока и ровно столько же из Форт-Худа, штат Техас. Массовые потери не ограничиваются больше полем боя, хотя я уже не уверена, что именно следует понимать под «полем боя». Может быть, скажу я по телевизору, поле боя уже везде: в школе, в доме, в церкви, в пассажирском самолете, в магазине, на месте работы или отдыха.

Перебирая туалетные принадлежности, я повторяю то, что должна сказать о трехмерной визуальной радиологии, использовании компьютерной томографии, сканировании. И еще нужно подчеркнуть, что мой новый центр в Кембридже, штат Массачусетс, является лишь первым гражданским учреждением в США, где проводят виртуальную аутопсию, на очереди стоит Балтимор, а за ним последуют другие города. Совершенствуются технологии, и традиционное вскрытие, когда ты постфактум делаешь снимки, надеясь на то, что ничего не упустил, развивается, улучшается и становится все более и более точным, как и должно быть.

Жаль, что вечером меня не будет в программе «Уорлд ньюс», потому что теперь я бы, пожалуй, продолжила разговор с Дианой Сойер. Проблема моего частого появления на Си-эн-эн заключается в том, что близкое общение зачастую порождает фамильярность, и мне следовало иметь это в виду. Разговор может перейти на личные темы, вот что меня беспокоит. Наверное, стоит упомянуть об этом в разговоре с генералом Бриггсом, рассказать ему о том, что случилось утром, когда взбешенная мать погибшего солдата, обвинив меня по телефону в расовой нетерпимости, угрожала рассказать об этом средствам массовой информации.

Дверца шкафчика для одежды хлопает так, словно рядом выстрелили из ружья. Я ступаю на желто-коричневый плиточный пол, который всегда кажется холодным и скользким под босыми ногами. С собой у меня пластиковый пакет с шампунем и кондиционером с оливковым маслом, скрабом с морскими водорослями, безопасной бритвой, тюбиком геля для бритья (для чувствительной кожи), жидким мылом, мягкой мочалкой для лица, средством для полоскания полости рта, щеточкой для ногтей и косметическим маслом «нитроджина», которым я обычно пользуюсь после душа. Зайдя в кабинку, я аккуратно раскладываю туалетные принадлежности на выложенной кафелем полочке и включаю воду, такую горячую, какую только могу выдержать, потом поворачиваюсь под обжигающей струей, поднимаю лицо, потом смотрю вниз, на свои бледные ноги. Вода падает на спину и шею, и я надеюсь, что напряженные мышцы хоть немного расслабятся, но мысли мои уже витают в гардеробной на базе: я обдумываю, что бы надеть.

Генерал Бриггс – Джон, как я его называю, когда мы остаемся вдвоем, – выразил пожелание, чтобы я была в форме, мало того – в синем мундире ВВС, но я с ним не согласна. Лучше надеть гражданскую одежду, в которой люди видят меня почти во всех телепередачах с моим участием. Может, простой темный костюм и блузку цвета слоновой кости. Не забуду надеть и неброский «брегет» на кожаном ремешке, который мне подарила моя племянница Люси. Но ни в коем случае не «бланпейн» с его огромным черным циферблатом и керамическим безелем. Их тоже мне подарила Люси, она ведь буквально помешана на всевозможных часовых механизмах, на всем технически сложном и дорогом. Никаких брюк – только юбка и каблуки; так я выгляжу безобидной и доступной – этому трюку я научилась много лет назад, в суде. По какой-то причине присяжным нравится рассматривать мои ноги, пока я в графически анатомических подробностях описываю смертельные раны и последние мгновения агонии жертвы. Бриггсу мой наряд конечно же не понравится, но накануне вечером, когда мы смотрели футбол и выпивали, я ему уже дала понять, что мужчине не следует давать женщине советы насчет того, что ей надевать, если только он не Ральф Лорен[1].

Пар в кабинке рассеивается, и мне кажется, что я слышу чей-то голос. Вот же досада. Это может быть кто угодно – кто-либо из военных или докторов, да вообще любой, кому разрешено пользоваться этой секретной душевой и кому необходимо привести себя в порядок, пройти дезинфекцию или переодеться. Я думаю о коллегах, вместе с которыми только что проводила аутопсию, и мне почему-то кажется, что это снова капитан Аваллон. Утром, во время компьютерной томографии, она не отходила от меня ни на шаг, будто – после стольких-то лет! – я ничего в этом не смыслю, а остаток дня, словно травяная лягушка, скакала вокруг моего рабочего места. Скорее всего, это она. Нет – точно она, иначе и быть не может. От досады я стискиваю зубы. Проваливай.

– Доктор Скарпетта? – доносится до меня знакомый голос, вкрадчивый и бесстрастный; он, кажется, преследует меня повсюду. – Вам звонят.

– Я только вошла! – кричу я, перекрывая шум льющейся воды.

Как еще сказать, чтобы меня оставили в покое! Дайте же хоть немного побыть одной. Сейчас, в данную минуту, я не желаю видеть ни капитана Аваллон, ни кого-либо еще, и дело вовсе не в том, что я голая.

– Извините, мэм, но с вами хочет поговорить Пит Марино. – Ее невыразительный голос слышится уже совсем близко.

– Пусть подождет.

– Он говорит, это важно.

– Можете узнать, что ему надо?

– Сказал, это важно, мэм, – только и всего.

Я обещаю, что подойду к телефону, и делаю это, наверное, слишком резко – несмотря на все мое старание, быть обаятельной получается не всегда. Пит Марино – следователь, с которым я работаю половину моей жизни. Надеюсь, дома все нормально. Нет, если бы дело было срочным, или, не дай бог, что-то случилось бы с моим мужем Бентоном или с Люси, или же если бы произошло что-то серьезное в Кембриджском центре судебных экспертиз, который я теперь возглавляю, он бы сказал. Если бы он звонил по важному делу, Марино не стал бы просто просить кого-то позвать меня к телефону. Обычный выброс неконтролируемых эмоций, к такому выводу прихожу я. Когда ему вдруг приходит в голову какая-то мысль, он обязательно должен поделиться ею со мной.

Я широко открываю рот, стараясь выполоскать засевший глубоко в горле запах разлагающейся, обуглившейся человеческой плоти. Вонь от того, с чем я сегодня работала, вместе с паром поднимается к пазухам, смерть не оставляет меня даже здесь. Я скребу под ногтями антибактериальным мылом, которое выдавливаю из бутылочки, – тем же мылом, которым пользуюсь для мытья посуды или деконтаминации[2] обуви на месте преступления, – а потом чищу зубы, десны и язык листерином. Глубоко промываю ноздри, отскабливая каждый дюйм плоти, дважды мою волосы, но зловоние не уходит. Похоже, мне никогда от него не избавиться.

Погибшего солдата, телом которого я занималась, звали Питер Гэбриэл, как легендарного рок-певца, с той лишь разницей, что этот Питер Гэбриэл был рядовым первого класса и не успел пробыть в афганской провинции Бадгис и месяца, когда придорожная бомба – кусок канализационной трубы, начиненный пластической взрывчаткой PE-4, – пробила броню его «хаммера» и внутри машины вспыхнул огненный вихрь. На рядового Гэбриэла у меня ушел почти весь день. И это здесь, в суперсовременном научном центре, где судмедэксперты и ученые Министерства обороны регулярно имеют дело с проблемами, которые у большинства людей никак с нами не ассоциируются: убийством Кеннеди; недавней идентификацией останков семейства Романовых и членов экипажа подлодки «Ханли», затонувшей в годы Гражданской войны. Мы – организация благородная, но малоизвестная, возникшая еще в 1862 году на основе Медицинского музея армии, хирурги которого оперировали (а затем и проводили аутопсию) смертельно раненного Авраама Линкольна, и обо всем этом я должна рассказать на Си-эн-эн. Сделать упор на позитив. Забыть, что говорила миссис Гэбриэл. Я не чудовище и не фанатик. Ты не должна осуждать бедную женщину за то, что ее нервы вышли из-под контроля, говорю я себе. Она только что потеряла своего единственного ребенка. Гэбриэлы – темнокожие. А как бы ты себя чувствовала? Ты же не расистка.

Я вновь ощущаю чье-то присутствие рядом. Кто-то входит в раздевалку, в которой, благодаря моим стараниям, уже столько же пара, как и в душевой. От жары мое сердце колотится.

– Доктор Скарпетта? – Голос капитана Аваллон звучит более уверенно, словно у нее есть какие-то новости.

Я выключаю воду, подхватываю полотенце, заворачиваюсь в него и выхожу из кабинки. Расплывчатый силуэт капитана Аваллон маячит в дымке рядом с раковинами и снабженными датчиками движения сушилками для рук. Все, что мне удается различить, – это темные волосы, рабочие брюки цвета хаки и черная рубашка поло с вышитой золотисто-голубой эмблемой Службы медэкспертизы Вооруженных сил.

– Пит Марино… – начинает она.

– Я перезвоню ему через минуту. – Я снимаю с полки еще одно полотенце.

– Он здесь, мэм.

– Что значит «здесь»? – Я почти представляю, как Марино материализуется в раздевалке в виде некоего доисторического существа, возникающего из тумана.

– Ждет у боксов, мэм. Он доставит вас в «Иглз Рест», так что можете захватить вещи. – Она произносит это так, словно за мной пришли сотрудники ФБР, которые должны меня уволить или арестовать. – Мне приказано сопроводить вас к нему и оказывать всяческое содействие.

Капитана Аваллон зовут София. Она оказалась в армии сразу по окончании рентгенологического факультета. Эта особа всегда по-военному правильная и подобострастно вежливая. Из-за этого она все время медлит и колеблется. Как раз сейчас это весьма некстати. Я беру пластиковый пакет, ступаю на кафельный пол, и ее силуэт возникает прямо передо мной.

– Я не предполагала уезжать до завтра, и поездка куда-либо с Марино не входила в мои планы.

– Могу позаботиться о вашей машине, мэм. Она же вам не понадобится?

– Вы поинтересовались у него, что, черт возьми, происходит? – Я беру из шкафчика щетку для волос и дезодорант.

– Попыталась, мэм, но он не особенно расположен к разговору.


«С-5 гэлакси» гудит вверху, выходя на курс 19. Ветер, как обычно, южный.

Один из принципов аэронавтики – коих я немало почерпнула у Люси, которая вдобавок ко всему еще и вертолетчик, – заключается в том, что номера взлетно-посадочных полос соотносятся с направлениями компаса. Значение курса округляется до десятков и делится на 10. Девятнадцатый, к примеру, соответствует 190 градусам, противоположный ему (а у каждой полосы – два направления) будет иметь обозначение 01, а ориентированы они таким образом из-за эффекта Бернулли и законов движения Ньютона. Тут все дело в скорости обтекающего крыло воздуха, взлете и посадке по ветру, который в этой части Делавэра дует с моря, из области высокого давления в область низкого, с юга на север. Изо дня в день транспортные самолеты доставляют тела и улетают с ними с черной полосы, что бежит, будто река Стикс, позади морга.

Серый, похожий на акулу «гэлакси» длиной с футбольное поле так огромен и тяжел, что кажется, с трудом передвигается в бледном небе с перистыми облаками, которые летчики обычно называют конскими хвостами. Тип авиатранспорта я определяю не глядя, по одному лишь звуку. Мне уже знакомы рев турбинных двигателей, развивающих тягу в сто шестьдесят тысяч фунтов, я с легкостью идентифицирую С-5 или С-17 с расстояния в пару миль, отличаю как обычные геликоптеры, так и двухвинтовые грузовые вертолеты, то есть я могу сказать, чем «чинук» отличается, скажем, от «блэк хоука» или «оспрея». В погожие деньки, когда выпадает свободная минута, я сижу на скамейке у своего жилища и наблюдаю за летательными аппаратами Довера, словно за экзотическими существами, вроде ламантинов[3], слонов или доисторических птиц. Меня никогда не раздражает их оглушающий, громоподобный шум и тени, которые они отбрасывают, пролетая мимо.

Их колеса касаются земли, поднимая клубы пыли, так близко, что внутри у меня все дрожит. Я миную зону приема с ее четырьмя громадными отсеками, высокой разделительной стеной и резервными генераторами и подхожу к синему фургону, которого прежде никогда не видела, но Пит Марино не удосуживается даже пошевелиться, чтобы поздороваться со мной или открыть дверь, что в принципе еще ни о чем не говорит. Он не растрачивает свою энергию на любезности; сколько я его помню, благовоспитанность никогда не входила в список его отличительных качеств. Познакомились мы с ним более двадцати лет назад, в городском морге Ричмонда, штат Вирджиния. А может, столкнулись на месте какого-то убийства – точно уже и не помню.

Я забираюсь в машину и захлопываю дверцу, запихивая вещмешок себе под ноги. Волосы еще влажные после душа. «Ну и видок у нее», – наверное, думает он. Я всегда могу определить это по тому косому взгляду, что пробегает по мне сверху донизу, задерживаясь на определенных местах, до которых никому не должно быть дела. Ему не нравится, когда на мне рабочая одежда – брюки хаки с карманами, черная рубашка поло и куртка-«универсал», – а когда я несколько раз появилась перед ним в форме, он, кажется, просто перепугался.

– Откуда угнал мини-вэн? – спрашиваю я.

Марино дает задний ход.

– Одолжили у гражданского патруля. – Его ответ по крайней мере означает, что с Люси ничего не случилось.

Частный терминал в северном конце взлетно-посадочной полосы используется гражданским персоналом, имеющим разрешение приземляться на базе вооруженных сил. Марино сюда привезла моя племянница Люси, и нагрянули они неожиданно. Решили заявиться без предупреждения, чтобы избавить меня от полета утренним рейсом и доставить наконец домой. Размечталась. Такого быть просто не может, и в поисках ответа я вглядываюсь в грубые черты лица Марино и оцениваю его внешний вид – примерно так же, как делаю при первичном осмотре трупа. Кроссовки, джинсы, кожаная, с флисовой подкладкой, куртка «харлей-дэвидсон», неизменная его спутница, бейсболка «янкиз» – смелое решение, учитывая тот факт, что теперь он живет в республике «Ред Сокс»[4], – и давно уже вышедшие из моды очки в проволочной оправе.

Не могу сказать, гладко ли выбрита голова, на которой осталось не так уж и много седых волос, но он чист и относительно опрятен; живот не раздут от пива, и на лице отсутствует тот румянец, что появляется обычно после распития более крепких напитков. Глаза не воспалены. Руки не дрожат. Не чувствую я и запаха сигарет. Дал зарок и держится. Молодец! Он уже со многим завязал: секс, выпивка, наркотики, табак, чревоугодие, сквернословие, нетерпимость, лень… Но вот с лицемерием дело обстоит хуже. Когда ему нужно, он юлит, а то и привирает, не стесняясь. Таков далеко не полный список дурных наклонностей, которые конечно же по-прежнему присутствуют в характере Марино, но, возможно, просто затаились и ждут удобного момента, чтобы вырваться на волю, когда крепость сдерживающих их узлов ослабеет.

– Ну что ж, Люси с вертолетом… – начинаю я.

– Сама знаешь, как оно бывает в таком заведении, где приходится заниматься делами похуже, чем в этом чертовом ЦРУ, – отвечает он, сворачивая на Перпл-Харт-драйв. – Случись пожар, никто и палец о палец не ударит. Я звонил раз пять, а потом принял административное решение, и мы с Люси махнули сюда.

– Так почему же вы решили приехать?

– Мы бы, конечно, не стали тебя отвлекать, когда ты занималась этим солдатом из Вустера, – говорит, он к моему полному изумлению.

Рядовой первого класса Гэбриэл был родом из Вустера, штат Массачусетс, и я не могу понять, как Марино проведал о том, чем я занимаюсь здесь, в Довере. Сказать ему никто не мог. Все, что мы делаем в морге, чрезвычайно, если не абсолютно, засекречено. Уж не исполнила ли мать убитого солдата свою угрозу обратиться к средствам массовой информации? Может, она сообщила прессе, что белая женщина-медэксперт, занимавшаяся телом ее погибшего сына, расистка.

Прежде чем я успеваю спросить, Марино добавляет:

– Очевидно, он первая военная жертва из Вустера, вот местные СМИ на эту новость и набросились. К нам поступило несколько звонков; похоже, люди сбиты с толку и думают, что тела убитых, всех, кто как-то связан с Массачусетсом, должны поступать к нам.

– Репортеры полагают, что мы проводили аутопсию в Кембридже?

– Ну, в ЦСЭ[5] тоже ведь есть морг. Наверное, поэтому они так и думают.

– Уж СМИ наверняка должны знать, что все тела погибших поступают теперь в Довер, – парирую я. – Ты уверен, что причина только в этом?

– А что? – Он смотрит на меня. – Ты знаешь какую-то другую?

– Просто спрашиваю.

– Я знаю только, что было несколько звонков, и мы всех направили в Довер. А поскольку ты занималась этим парнем из Вустера и позвать тебя к телефону было некому, я позвонил генералу Бриггсу из Уилмингтона, где мы приземлялись на дозаправку. Он и послал эту капитаншу Ду-Би[6] за тобой в душ. Она что, не замужем или пошла по стопам Люси? С виду так очень даже ничего.

– Откуда ты знаешь, какая она с виду? – Я была совершенно сбита с толку.

– Тебя не было, а она заглядывала к нам в ЦСЭ, когда ехала к матери в Мэн.

Я пытаюсь вспомнить, слышала ли я об этом или нет, и тут же напоминаю себе, что, как обычно, не имею ни малейшего представления о том, что происходит в учреждении, которым я вроде бы руковожу.

– Филдинг устроил ей королевский прием, всюду провел, все показал. – Джек Филдинг, мой заместитель, Марино не нравится. – В общем, я сделал все, чтобы тебя разыскать, и конечно же сваливаться вот так на голову совсем не собирался.

Марино уклончив, и то, что он говорит, всего лишь завеса. По какой-то причине он счел необходимым заявиться сюда без всякого предупреждения. Скорее всего, чтобы удостовериться в том, что я отправлюсь с ним без малейшего промедления. И тут мне действительно становится тревожно.

– Ты же ведь здесь совсем не из-за дела Гэбриэла, не так ли? – спрашиваю я.

– Боюсь, нет.

– Что случилось?

– У нас проблема. – Он смотрит прямо перед собой. – И я сказал Филдингу и всем прочим, чтобы ни в коем случае не трогали тело до твоего возвращения.

Джек Филдинг – опытный судмедэксперт и приказам Марино не подчиняется. Если мой заместитель решил остаться в стороне и во всем положиться на меня, похоже, мы получили дельце, которое может иметь политические последствия или вовлечь нас в судебное разбирательство. Особенно тревожно то, что Филдинг даже не попытался позвонить мне или прислать имейл. Я снова проверяю айфон. От Филдинга – ничего.

– Это случилось вчера днем, примерно в полчетвертого, в Кембридже, – говорит Марино. Близятся сумерки, и мы едем уже по Атлантик-стрит. – Нортон’с-Вудс, в районе Ирвинга, не далее чем в квартале от твоего дома. Чертовски плохо, что тебя там не было. Осмотрела бы место преступления, прошлась там – может, все и обернулось бы иначе.

– Что обернулось бы иначе?

– Белый мужчина, лет двадцати с небольшим. Похоже, выгуливал собаку и умер от сердечного приступа, так? Так, да не так, – продолжает он. Мы проезжаем мимо рядов бетонных и металлических ремонтных мастерских, ангаров и прочих построек с номерами вместо названий. – Воскресенье, прямо средь бела дня, кругом куча народу, потому что в соседнем здании, том самом, с такой большой зеленой крышей, проходило какое-то мероприятие.

В Нортон’с-Вудс размещается Американская академия искусств и наук; а здание, о котором говорил Марино, настоящий дворец из стекла и дерева, сдается в аренду по случаю особых событий. Мы живем совсем неподалеку, переехали прошлой весной, так что до ЦСЭ теперь рукой подать, а Бентону легче добираться до Гарварда, где он работает на факультете психиатрии Медицинской школы.

– Другими словами, десятки свидетелей, – продолжает Марино. – Чудесное время и идеальное место, чтобы кого-то шлепнуть.

– Ты вроде бы сказал, что у него случился сердечный приступ. Вот только, учитывая молодость, скорее не приступ, а сердечная аритмия.

– Да, так все и подумали. Несколько человек видели, как он внезапно схватился за грудь и рухнул на землю. Умер прямо на том месте, где и упал, – по общему мнению. И был тотчас же доставлен в наш офис, где провел ночь в холодильной камере.

– Что значит «по общему мнению»?

– Сегодня с утра Филдинг зашел в холодильник и заметил капли крови на полу и целую лужу на поддоне. Он посылает за Анной и Олли. У мертвеца идет кровь из носа и рта, чего не было накануне днем, когда его осматривали. На месте смерти тоже никакой крови, ни единой капли, а теперь он просто истекает, и это явно не промывочная жидкость, потому что, черт возьми, разложение еще не началось. Простыня, которой он накрыт, вся в крови, в поддон натекло уже с литр, и это охренительно плохо. Никогда не видел, чтобы мертвец так кровоточил. Поэтому я и сказал, что у нас офигенная проблема, и все должны держать рот на замке.

– Что ответил Джек? Что он сделал?

– Шутишь? Ты же знаешь своего зама. Уж лучше я помолчу…

– Личность установили? И почему Нортон’с-Вудс? Он что, живет где-то поблизости? Учится в Гарварде или, может быть, в духовной школе? – Это сразу за углом от Нортон’с-Вудс. – Сомневаюсь, что он присутствовал на этом мероприятии, что бы там ни проводилось. И тем более с собакой. – Мой голос звучит спокойно, чего не скажешь о моем внутреннем состоянии. Мы разговариваем на парковке у гостиницы «Иглз Рест».

– Подробностей пока удалось узнать не так уж и много, но похоже, там была свадьба, – говорит Марино.

– В то воскресенье, когда играется матч за Суперкубок? Кто назначает свадьбу на день игры за Суперкубок?

– Ну, если ты, например, не хочешь светиться. Или ты не американец. Или чужд американским обычаям. Да хрен его знает, но я тоже не думаю, что умерший был гостем на свадьбе, и не потому, что выгуливал собаку. Под курткой у него обнаружили девятимиллиметровый «глок». Никакого удостоверения личности, но он слушал портативное спутниковое радио, так что сама можешь догадаться, какой вывод я из всего этого сделал.

– Уж лучше б тебе объясниться.

– Люси тебе побольше расскажет об этом спутниковом радио, но похоже, он вел наблюдение, шпионил, и, возможно, тот, у кого он сидел на хвосте, решил с ним расправиться. В общем, думаю, кто-то что-то с ним сделал, нанес рану, которую каким-то образом пропустили фельдшеры «скорой». Они констатируют смерть, запихивают тело в мешок, и уже там, во время перевозки, оно начинает кровоточить. Но это же труп! У него кровяное давление на нуле! Что это означает? Только одно: он был еще жив, когда его доставили в морг и поместили в наш чертов холодильник. Там сорок с лишним градусов[7], так что к утру он мог скончаться от переохлаждения. При условии, что он не умер еще раньше от потери крови.

– Если он получил рану, это должно было вызвать внешнее кровотечение, – отвечаю я. – Почему же он не истек кровью прямо на месте?

– Вот ты мне и скажи.

– Как долго «скорая» его осматривала?

– Минут пятнадцать-двадцать.

– Возможно, во время реанимационных процедур где-то пробили кровеносный сосуд? – вслух рассуждаю я. – Прижизненные и посмертные ранения, если они достаточно серьезные, могут вызвать значительное кровотечение. Быть может, сломали ребро, делая искусственное дыхание, и прокололи сосуд или артерию? Или же как-то пережали плевральную дренажную трубку, что и вызвало это кровотечение?

Но я знаю ответы на все эти вопросы. Марино не один десяток лет занимается расследованием убийств, и на этом деле собаку съел. Он не стал бы экспроприировать мою племянницу и ее вертолет и летать без предупреждения в Довер, будь у него логическое или хотя бы правдоподобное объяснение случившегося, да и Джек Филдинг, несомненно, способен разобраться в ранениях. Почему же он так со мной и не связался?

– Кембриджское пожарное депо находится всего в миле от Нортон’с-Вудс, и их бригада подоспела уже через пару минут, – произносит Марино.

Мы сидим в мини-вэне с выключенным двигателем. Уже почти стемнело, горизонт и небо сливаются друг с другом, и лишь на западе сохраняется слабый-слабый намек на дневной свет. Когда Филдинг утрясал неприятности сам, без меня? Да никогда. Всегда старается самоустраниться. Вечно его дерьмо должны убирать другие. Вот почему он так и не позвонил. Возможно, снова ушел с работы. Сколько раз он еще должен это сделать, прежде чем я перестану принимать его обратно?

– По заверению этих парней, он умер мгновенно, – добавляет Марино.

– Никто не может умереть мгновенно, если только тебя не разорвало на сотни кусочков самодельной бомбой, – отвечаю я. Ненавижу, когда Марино бросается такими вот безосновательными утверждениями. Умер мгновенно. Скончался внезапно. Был мертв прежде, чем коснулся земли. Двадцать лет твердит эти общие фразы, и не важно, что я столько же лет объясняю ему, что остановка сердца или дыхания является не причиной смерти, но симптомом умирания, а клиническая смерть фиксируется лишь через несколько минут. Она не случается сразу. Это непростой процесс. Я напоминаю ему об этом медицинском факте, потому что не знаю, что бы еще сказать.

– Ну, я передаю лишь то, что слышал, а по их словам, спасти его было уже нельзя, – отвечает Марино, словно фельдшеры «скорой» знают о смерти больше, чем я. – Этот парень ни на что не реагировал. Так указано в их журнале.

– Ты говорил с ними?

– С одним. Утром, по телефону. Ни пульса, ничего. Парень был мертв. Так, по крайней мере, сказал парамедик. Но что, по-твоему, он мог сказать – что они не были уверены, но отправили его в морг?

– И тогда ты объяснил ему, почему спрашиваешь об этом?

– Нет, черт возьми, я же не идиот! Иначе это все уже бы было на первой полосе «Глоуб». Это ж такая новость, что я мог бы сразу проситься обратно в полицию Нью-Йорка или на работу в «Вакенхат»,[8] вот только бы меня никуда не взяли.

– И какой процедуре ты последовал?

– Ничему я не стал на хрен следовать. Этим занялся Филдинг. Конечно, он сказал, что сделал все по правилам, мол, в кембриджской полиции его заверили, что там не было ничего подозрительного, обычная смерть по естественным причинам, чему имелось множество свидетелей. Филдинг распорядился перевезти тело в ЦСЭ, как только копы забрали пистолет и передали в лабораторию, чтобы мы могли выяснить, на кого он зарегистрирован. Рутинное дело, и не наша вина, если санитары облажались, сказал Филдинг, и знаешь, что я тебе на это отвечу? Не прокатит. Обвинят во всем нас. СМИ нас живьем сожрут и будут требовать вернуть все в Бостон. Как тебе такая перспектива?

Перед тем как ЦСЭ приступил этим летом к работе, офис судмедэкспертизы штата располагался в Бостоне, где погряз в политических и экономических проблемах и скандалах, о которых постоянно кричали в газетах и выпусках новостей. Тела погибших терялись, посылались не в те похоронные бюро или же кремировались без надлежащего осмотра, и по крайней мере в одном случае, когда ребенок, как подозревалось, умер вследствие жестокого обращения родителей, эксперт по ошибке протестировал не то глазное яблоко. Начальство то и дело менялось, и в итоге окружной офис пришлось закрыть из-за недостаточного финансирования. Но ничего такого, на что Марино намекает сейчас, в наш адрес сказано не было.

– Не хочу даже и думать ни о чем подобном. – Я открываю дверцу. – Уж лучше остановимся на фактах.

– Вот тут-то и проблема, так как пока вразумительных фактов у нас нет.

– И ты все это рассказал Бриггсу?

– Я сказал лишь то, что ему следует знать, – отрезал Марино.

– Так ты сказал ему то же, что и мне? – снова спрашиваю я.

– Примерно.

– Не нужно было этого делать. Что и кому говорить, решаю я. Мне решать, что ему следует знать. – Я сижу на пассажирском сиденье с открытой дверцей. Дует ветер, а я только что из душа и уже продрогла до костей. – Нельзя поднимать шум только потому, что я занята.

– Ну, ты была чертовски занята, вот я все ему и рассказал.

Я выхожу из мини-вэна и пытаюсь убедить себя, что рассказаное Марино не может быть правдой. Кембриджские санитары никогда бы не допустили такой чудовищной ошибки, и я стараюсь придумать объяснение тому, почему смертельная рана не кровоточила на месте происшествия, а потом вдруг тело стало истекать кровью; прикидываю, за какое время и даже по какой причине человек может умереть в холодильной камере морга. Я совершенно сбита с толку. Никакой зацепки нет, и больше всего меня беспокоит он, этот молодой человек, доставленный к моей двери предположительно мертвым. Я так и вижу, как его накрывают простыней и опускают в пластиковый мешок, как застегивают мешок на молнию, и все это звучит эхом старых ужасов. Очнувшийся в гробу. Погребенный заживо. Ничего подобного у меня никогда не случалось, ни разу за всю карьеру. И я не знаю ни одного реального случая.

– По крайней мере, ничто не указывает на то, что он пытался выбраться из мешка. – Марино пытается найти во всем этом хоть какой-то позитив. – Нет никаких свидетельств, что он в какой-то момент очнулся и запаниковал. Ну, сама понимаешь… Он не рвал молнию, не брыкался, ничего такого. Думаю, если б он пришел в себя и пытался выбраться, утром мы бы обнаружили его на лотке в какой-нибудь чудной позе или вовсе скатившимся. Если только, конечно, он там не задохнулся. А что, вполне мог, раз уж эти мешки герметичные. Пусть даже и протекают. Ты как-то показывала мне такой, который не протекает. Здесь другой случай. Капли крови на полу ведут от бокса к холодильнику.

– Почему бы нам не вернуться к этому позднее?

Час регистрации. На парковке – куча народу; мы направляемся к современному, но украшенному лепниной входу в отель, и могучий голос Марино звучит так, словно он говорит внутри какого-то амфитеатра.

– Сомневаюсь, что Филдинг что-то сделал, – все же добавляет Пит. – Сомневаюсь, что он вообще пальцем пошевелил. С самого утра ничего. Снова пропал без вести, как уже не раз бывало прежде. – Он открывает стеклянную входную дверь. – Не хватало только, чтоб нас из-за него прикрыли. Это будет что-то! Ты, черт возьми, делаешь ему одолжение, даешь работу после того, как он свалил с прежней, а он укладывает ЦСЭ, не дав даже встать на ноги.

В вестибюле, заставленном витринами с наградами и памятными вещицами, с удобными креслами и большим телевизором, стоит табличка, приветствующая гостей на родине «С-5 гэлакси» и «С-17 глоубмастер III». У стойки портье мужчина в тигрово-полосатой армейской боевой униформе покупает крем для бритья, воду и несколько маленьких бутылочек виски «Джонни Уокер». Я говорю консьержу, что покидаю отель раньше, чем планировала, и да, я конечно же не забуду вернуть ключи и прекрасно понимаю, что с меня все равно возьмут оплату в размере тридцати восьми долларов, даже если я не останусь на ночь.

– Как там говорится? – продолжает Марино. – Ни одно благодеяние не остается безнаказанным.

– Давай постараемся обойтись без лишнего негатива.

– Мы с тобой оба отказались от хороших должностей в Нью-Йорке, закрыли контору в Уотертауне и вот с чем остались.

Я молчу.

– Чертовски надеюсь, что нас не погонят взашей, – вздыхает Марино.

Я не отвечаю, потому что услышала уже достаточно. Миновав бизнес-центр и торговые аппараты, мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, и только тогда он сообщает, что Люси не ждет нас в вертолете на гражданском терминале. Она в моей комнате. Упаковывает мои вещи, перебирает их, делает свои выводы, опустошает мою гардеробную, мои ящики, отключает лэптоп, принтер и беспроводной роутер. Марино тянул до последнего, поскольку прекрасно знал, что в данных обстоятельствах это только разозлит меня еще больше, и не важно, что Люси – компьютерный гений, бывшая сотрудница правоохранительных органов и моя племянница, которую я воспитала, как свою собственную дочь.

М-да… Обстоятельства действительно крайне необычные, и меня успокаивает, что Марино здесь, а Люси в моей комнате, что они прилетели за мной. Нужно вернуться домой и все проверить. Проследовав по длинному, устланному темно-красным ковром холлу, мы проходим мимо балкона с репродукциями в колониальном стиле и электронным массажным креслом, заботливо поставленным для релаксации утомленных пилотов. Я вставляю магнитный ключ-карту в замок и задаюсь вопросом: кто же впустил Люси в мой номер, потом снова думаю о Бриггсе и Си-эн-эн. Теперь о появлении на телевидении не может быть и речи. Что, если репортеры уже пронюхали о случившемся в Кембридже? Нет, я бы уже знала. И Марино бы знал. Мой администратор, Брайс, тоже знал бы об этом и тотчас же сообщил бы мне. Ничего, все будет в порядке.

Люси сидит на аккуратно заправленной кровати, застегивая на молнию мою косметичку, и я распознаю свежий цитрусовый запах ее шампуня, когда обнимаю ее и чувствую, как сильно по ней соскучилась. Черный летный костюм оттеняет дерзкие зеленые глаза и короткие розово-золотистые волосы, подчеркивает резкие черты и худобу, словно напоминая, какая она по-особенному сногсшибательная – с этой ее мальчишеской, но женственной фигурой, атлетической, но с упругой грудью, и такая напряженная, будто готова вот-вот броситься в бой. Игривая или вежливая, моя племянница всегда выглядит несколько устрашающе, из-за чего у нее мало друзей, может, и вовсе ни одного, за исключением разве что Марино, а любовницы долго не задерживаются. Вот и с Джейми, похоже, все кончено, хотя вслух я подозрения на этот счет не высказывала. Ничего не спрашивала, но на байку Люси о том, что она перебралась из Нью-Йорка в Бостон по финансовым причинам, не купилась. Даже если ее компьютерная компания дышала на ладан – во что я лично не верю, – на Манхэттене ей платили больше, чем сейчас в ЦСЭ, где она получает сущие гроши. Моя племянница работает на меня исключительно ради общественного блага. Деньги ей не нужны.

– Что там у нас со спутниковым радио? – Я внимательно смотрю на нее, пытаясь интерпретировать поступающие сигналы, всегда слабые и озадачивающие.

В пузырьке стучат таблетки; Люси решает проверить, много ли осталось адвила, и, сочтя, что недостаточно, отправляет баночку в мусорное ведро.

– Погода установилась, и мне бы хотелось убраться отсюда поскорее. – Она снимает колпачок с баночки зантака и встряхивает его. – Поговорим в полете, мне понадобится твоя помощь. Придется много маневрировать, нас ждет снег и ледяной дождь. Если вылетим в течение часа, около десяти будем дома.

Моя первая мысль – о Нортон’с-Вудс. Нужно все осмотреть заново, но к тому времени, когда я туда доберусь, там все завалит снегом.

– Жаль. Могли бы как следует изучить место преступления.

– Утром я просил кембриджскую полицию вернуться туда. – Взгляд Марино блуждает по моему номеру, словно это он нуждается в осмотре. – Ничего не нашли.

– Они интересовались, зачем тебе это понадобилось?

– Я сказал, что у нас возникли вопросы. Сослался на «глок». Серийный номер спилен. Кажется, об этом я тебе не сказал, – добавляет он, оглядываясь кругом, смотрит на что угодно, только не на меня.

– Баллистики обработают его кислотой, может, удастся восстановить. Если ничего не выйдет, проведем полномасштабную сканирующую электронную микроскопию, – решаю я. – Если хоть что-то осталось, мы это найдем. И я попрошу Джека съездить в Нортон’с-Вудс и снова все осмотреть.

– Отлично. Уверен, он сразу же и побежит, – язвительно усмехается Марино.

– Может, ему удастся все сфотографировать прежде, чем пойдет снег, – добавляю я. – Или кому-то еще. Любому, до кого дозвонимся…

– Пустая трата времени, – обрывает меня Марино. – Ни одного из нас там вчера не было. Где в точности это случилось, мы не знаем – только то, что возле какого-то дерева и зеленой скамьи. Так что об этом можешь забыть – как-никак, деревьев и зеленых скамеек там целых шесть акров.

– А фотографии? – спрашиваю я.

Люси, вывалив все на кровать, продолжает перебирать содержимое аптечки – мази, анальгетики, антациды, витамины, пипетки и дезинфицирующие средства.

– Полиция должна была там все сфотографировать.

– Жду, детектив должен доставить. Тот парень, что побывал на месте преступления. Это он утром принес пистолет. Лестер Лоу, проще говоря – Лес Лоу, более известный как Лоулесс[9]. Так же и отца его звали, и деда. Кембриджские копы с родословной до самого «Мейфлауэра»[10]. Я никогда прежде с ним не пересекался.

– Ну вот теперь, думаю, все. – Люси встает с кровати. – Возможно, ты захочешь проверить, что я ничего не упустила, – обращается она ко мне.

Корзины для мусора переполнены, мои сумки упакованы и выстроены в ряд у стены, дверцы встроенного шкафа для одежды распахнуты настежь, внутри лишь пустые вешалки. Компьютерное оборудование, распечатки, газетные статьи и книги уже исчезли со стола, ничего нет и в корзине для грязной одежды, в ванной и комоде. Я открываю маленький холодильник; он тоже пуст – выметен начисто. Пока Марино выносит вещи, набираю на айфоне номер Бриггса. Смотрю на трехэтажное оштукатуренное здание на противоположной стороне парковки, на большое зеркальное окно в середине третьего этажа. Прошлым вечером я была в том номере с ним и другими коллегами, смотрела футбол, и жизнь казалась прекрасной. Мы произносили тосты за новоорлеанских «Святых» и за себя, пили за Пентагон и за его Агентство перспективных исследований, АПИ, благодаря которому в Довере стало возможным проводить виртуальную аутопсию, а теперь появился еще и ЦСЭ. Миссия выполнена, работа сделана на «отлично», есть повод отметить – и вот теперь такая история, словно того вечера и не было, словно все это мне приснилось.

Я глубоко вздыхаю и нажимаю на клавишу вызова. Бриггс определенно не обрадуется. В его гостиной мерцает экран висящего на стене телевизора с плоским экраном… он проходит мимо окна, в форменной одежде зелено-рыжеватого оттенка с воротником-стойкой, которую обычно носит, когда находится не в морге или не на месте происшествия. Я вижу, как он берет телефон, возвращается к большому окну, встает у него и смотрит прямо на меня. Пусть и разделенные парковкой, мы – я и главный медэксперт Вооруженных сил – стоим лицом к лицу, словно между нами намечается некое противостояние.

– Полковник, – мрачно приветствует меня Бриггс.

– Только что узнала. И заверяю вас, я об этом позабочусь, будем в вертолете в течение часа.

– Вы знаете, как я всегда говорю, – звучит в трубке его глубокий, властный голос, и я пытаюсь определить степень его плохого настроения и понять, что он намерен делать. – На все есть ответ. Весь вопрос в том, как найти его наилучшим способом. Должным и надлежащим способом. – Он спокоен. Осторожен. И очень серьезен. – Мы займемся этим как-нибудь в другой раз, – добавляет он.

Он имеет в виду запланированный итоговый брифинг. Уверена, он также имеет в виду и Си-эн-эн. Мне интересно: что же такого сказал ему Марино? Что он ему сказал?

– Согласна, Джон. Все следует отменить.

– Уже сделано.

– Ну и отлично, – говорю я сухо. Не хочу, чтобы появившееся у меня чувство надвигающейся опасности передалось и Бриггсу, но понимаю, что провести его не удастся. Уже не удалось. – Первым же делом постараюсь определить, верна ли доложенная информация. Потому что не понимаю, как все это могло случиться.

– Но сейчас не самое лучшее время для полета. Это ясно и без Рокмана.

Рокман – пресс-секретарь. Бриггсу нет нужды говорить с ним потому, что он уже это сделал. Я в этом уверена.

– Понимаю.

– Поразительное совпадение. Будь я параноиком, решил бы, что кто-то спланировал некий затейливый саботаж.

– Исходя из того, что мне рассказали, не могу представить, как такое вообще возможно.

– Я же сказал тебе про параноика, – отвечает Бриггс. Оттуда, где я стою, хорошо виден его силуэт, но не выражение лица. Впрочем, мне и не нужно рассматривать его лицо. Он не улыбается. Его серые глаза холодны как сталь.

– Либо совпадение, Джон, либо нет, – говорю я. – Основной принцип уголовного расследования. Либо одно, либо другое.

– Давай обойдемся без банальщины.

– И в мыслях не было.

– Если в этот проклятый холодильник положили живого человека, ничего хуже и быть не может, – категорически заявляет он.

– Но мы пока не знаем…

– Чертовски неприятная ситуация. – Звучит это так, словно все, что мы построили за последние несколько лет, катится в пропасть.

– Мы пока не знаем, все ли из того, что мне сообщили, соответствует действительности… – вновь начинаю я.

– Думаю, будет лучше, если мы перевезем тело сюда, – вновь обрывает меня Бриггс. – ЛИВС[11] может поработать над установлением личности. Рокман позаботится о том, чтобы ситуация оставалась под контролем. Здесь у нас есть все необходимое.

Вот так номер! Бриггс хочет выслать самолет в Ханском-Филд, на базу ВВС, приписанную к ЦСЭ. Хочет, чтобы лаборатория идентификации Вооруженных сил и, вероятно, другие военные лаборатории и кто-то другой, но уже не я, занялись выяснением всех обстоятельств случившегося. Он не уверен в моей компетентности. Он мне не доверяет.

– Нам неизвестно, идет ли речь о федеральной юрисдикции, – напоминаю я. – Разве что вы знаете нечто такое, чего не знаю я.

– Послушайте. Я пытаюсь найти наилучший для всех вовлеченных в эту историю выход. – Бриггс смотрит на меня через парковку – руки заложены за спину, ноги слегка расставлены. – Полагаю, мы можем направить в Ханском С-17. Тело будет здесь уже к полуночи. ЦСЭ – тоже морг, где занимаются тем же, что и в других моргах.

– Морги этим не занимаются. Их назначение не в том, чтобы принимать тела, а потом отправлять их куда-либо еще для аутопсии и лабораторного анализа. ЦСЭ никогда не рассматривался как место для предварительного осмотра, после которого в Довере за дело берутся эксперты. Меня назначали туда не для этого, и не на это Кембриджу были выделены тридцать миллионов долларов.

– Вам просто следует остаться в Довере, Кей, а мы доставим тело сюда.

– Прошу вас воздержаться от какого-либо вмешательства, Джон. Пока что это дело находится в юрисдикции главного медэксперта Массачусетса. Пожалуйста, не ставьте мои права под сомнение.

Длинная пауза, затем не столько вопрос, сколько утверждение:

– Вы действительно хотите взять на себя всю ответственность.

– Ответственность в любом случае лежит на мне, хочу я этого или нет.

– Я пытаюсь защитить вас. Пытался.

– Не надо. – Дело, конечно, не в этом. Он просто в меня не верит.

– Могу выделить вам в помощники капитана Аваллон. По-моему, не такая уж и плохая идея.

Не могу поверить, что он предлагает такое.

– В этом нет необходимости, – уверенно отвечаю я. – ЦСЭ и сам со всем справится.

– Что ж, мое дело предложить. Чтобы потом разговоров лишних не было.

Каких разговоров? Странно, но мне вдруг кажется, что на линии или где-то поблизости есть кто-то еще. Бриггс по-прежнему стоит у окна. Я не могу определить, один он в комнате или нет.

– Что бы вы ни решили, – говорит он, – давить не стану. Позвоните, как только что-то узнаете. Если потребуется, можете даже меня разбудить. – Он не говорит «до свидания», «удачи» или «как приятно было с вами работать эти полгода».

1

Лорен Ральф – американский модельер и бизнесмен, удостоен Советом дизайнеров США титула «Легенда моды». (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

Деконтаминация – очищение поверхности от загрязнителей – контаминантов.

3

Ламантины – род больших водных млекопитающих монотипного семейства Trichechidae, отряда сирен. Эти травоядные животные обитают на мелководье и питаются водной растительностью.

4

«Ред Сокс» – бейсбольная команда из Бостона.

5

ЦСЭ (англ. FC) – Центр судебных экспертиз. (Прим. перев.)

6

Ду-Би (англ. Do-Bee) – шмель из детского телесериала, наставляющий детей, как следует себя вести. (Прим. перев.)

7

По Цельсию – 4,4 градуса. (Прим. перев.)

8

«Вакенхат» – охранная фирма.

9

Лоулесс (англ. lowless) – беззаконный. (Прим. перев.)

10

«Мейфлауэр» (англ. mayflower – майский цветок) – название морского судна, на котором группа английских переселенцев пересекла Атлантический океан и прибыла в 1620 г. в Северную Америку.

11

ЛИВС (англ. AFDIL) – лаборатория идентификации Вооруженных сил. (Прим. перев.)

Обстоятельства гибели

Подняться наверх