Читать книгу Операция Флогистон - Павел Мельников - Страница 3

I

К вечеру в деревне Сысоевке собрались до полутысячи мужиков и самых отчаянных баб со всей округи. Было всем ясно, что с двумя смертями, мужицкой и дворянской, старым порядкам в уезде настал конец. Но если прежней жизни не будет, то какова будет жизнь новая?

Самые ожесточенные – они кучковались вокруг кузницы Афоньки – предлагали идти сжигать все дворянские гнезда без разбора. Их из всех мужиков было три-четыре дюжины, почти все бобыли да бездельники, не имевшие за душой копейки. Ставший во главе непримиримых Афонька вовсю распоряжался и хлопотал. В кузнице без остановки шла работа: точились топоры, ножи да косы – зловещие эти звуки плыли в воздухе над окрестностями, не предвещая ничего хорошего.

Основная масса, впрочем, от кузницы держалась подальше. Настоящим центром притяжения стала изба старосты, где за столом сели рядить наиболее уважаемые в наших деревнях патриархи семейств. Час, два и три, пока многочисленная толпа крестьян терпеливо ждала, думали старики о том, как поступить миру далее. И наконец надумали решение по-своему весьма хитроумное.

Когда уже к закату в Сысоевку примчался из города исправник Пантелеймон Григорьевич, потребовав немедля выдать убийцу и всем разойтись по домам, то было ему объявлено, что вести переговоры мир согласен только… с графом Овчинниковым.

– С ссыльным? С какой стати? – оторопел служивый, дергая сивый ус.

Дело в том, что Пантелеймон Григорьевич получил назначение в наш уезд только чуть более года назад. А до этого, сам происходя из крепостных, много лет тянул солдатскую лямку, за усердие выслужив офицерский чин прапорщика, дающий личное дворянство – в ознаменованье чего им была взята фамилия Офицеров. Карьера личного дворянина, обучившегося и грамоте, и прочим господским знаниям, быстро пошла в гору, и вот вышло так, что за неимением других желающих, бывший крепостной стал исправником в Залесском уезде. Что есть, то есть, никто особо не стремился становиться блюстителем в столь захолустной местности, где даже и помощников-то не полагалось ввиду тихой и бессобытийной до сонного одурения жизни. Пантелеймон Григорьевич же отказываться не стал, тем более, что производство в чин надворного советника давало дворянство уже полноценное, потомственное.

За год г-н Офицеров явил себя служителем закона на удивление честным и толковым, поэтому снискал всеобщее уважение. Если, скажем, поначалу помещики переживали, что исправником станет бывший мужик, то скоро все свое мнение переменили. Ни краж, ни иных злоумышлений никогда у нас не водилось, единственными же нарушениями закона случались пьяные бедокурства. Вот Пантелеймон Григорьевич (сам вина не терпевший) и закрыл немедля все кустарные винокурни, прозываемые почему-то у нас «ямами». После этого даже самые оголтелые куролесники волей-неволей в разум пришли, так что жизнь в уезде стала еще спокойнее, как тут, спрашивается, всем не нарадоваться. А еще нашим пришлась по сердцу редчайшая манера нового исправника не принимать мзды ни от кого и ни в каком виде. От этого и жил блюститель весьма скромно в домике при полицейской конторе, и не иначе по бедности так к пятому десятку и не оженившись.

Скажем также о господине Офицерове (ибо он в нашей истории появится еще не раз), что был тот медвежьей стати, все еще в расцвете сил, и что во всей его натуре чувствовались основательность и знание себе цены. Несообразием же в нем были только малюсенькие темные глазки-пуговки, странно смотревшиеся на большом с большими же чертами лице.

Разумеется, человеку у нас новому было весьма занятно: как так вышло, что граф Данил Ильич, хозяин богатейшей уездной усадьбы, оказался от остального общества наособицу? От бомонда служивый был наслышан про безумные взгляды ссыльного (в сильно, как водится, утрированном виде), но и только. Всей картины, проясняющей ситуацию, у него покамест не сложилось…

Зато уездные крестьяне прекрасно помнили, что его сиятельство – дочь коего ныне волею судьбы оказалась у них на положении заложницы, – старался помочь мужикам, за что был прозван «добрым барином».

– Покуды мы с Данилой Ильичом не обговорим, – твердили свое патриархи, – с места нам не сдвинуться! А мужицкая толпа за их спинами согласно вторила.

…В Боголюбово Пантелеймон Григорьевич прискакал уже к ночи. Услышав от уездного блюстителя те новости, которые он от него услышал, Данил Ильич на миг провалился в ступор… но именно на миг! Далее, попросив исправника присмотреть за порядком в усадьбе, граф собрался в два счета.

Уже через несколько минут Железнобокий скакал верхом на могучем вороной масти форобрэде Милорде, а оба кармана его сюртука оттягивали многозарядные пистолеты – выписанные из Америки изобретения г-на Самуила Кольта.

***

Ну а пока Данил Ильич преодолевает путь через рощи и луга от Боголюбово к Сысоевке, мы, раз явилась такая оказия, ввернем еще пару слов о здешнем уезде и его обитателях.

Видит Бог, много нами укоризненного было сказано про Залесский край. Мол, и глушь сиволапая, и народец невежественный. Все это, само собой, так… А только и в этаком не хватающем звезд с неба уголке найдется свое очарование. Найдется, поверь, читатель! Взять хоть местных людишек. Да, не спинозы, но ведь и не нехристи какие. А разговори-ка заурядного уездного обывателя, обнаружишь в нем за внешней грубостью да угрюмостью столько душевного огня, что куда там иссушенным манерностью столичным жителям. Или вот – природа наша, раскинувшаяся во всю первозданную ширь и мощь. Ей-ей, простор такой теперь только и сыщешь в местах, где человек не успел развить бурную деятельность, где не заведено больших городов и промыслов. Леса наши – не просто леса, нет. Непознанный мир, коий мы посещаем с благоговением и трепетом в душе. Только в лесу, скажем, встретясь помещик и крестьянин представали друг другу братьями во Христе, спокойно и на равных друг с другом разговаривая. Ибо в лесу с человека сходит все лишнее, чуждое, весь он тут на виду перед святой и нечистой силой. А из всех времен года самая-самая благодать у нас, пожалуй, именно как нынче в бабье лето. Самое лето, может, не так хорошо, как эти погожие раннеосенние деньки и ночки, в коих совмещено лучшее от того и другого времени. Эка же свежо на душе от прохладных хвойных воздусей, от таинственных шорохов (уж не леший ли это с кикиморами за тобою крадутся?), от ярких звезд в небе… Да, можно понять бедного Марка Антоновича, некогда променявшего столичную суету на бодрящие и неохватные эти раздолья, еще как можно!

Ну и раз зашла о том речь, выскажем еще такую мысль, которая многим может показаться возмутительной, предосудительной и непристойной. На самом-то деле, между уездными дворянами и крестьянами и не найдешь сильной разницы, а напротив – больше общего. Чтобы не прослыть голословными, приведем тут две истории, способные, на наш взгляд, многое сказать о здешнем народце.

Первая случилась с полвека назад, в год наполеоновского нашествия. Последнее, как известно, вызвало огромные народные беды, тысячи русских людей тогда были лишены крова и вынуждены покинуть родные края; иные в поисках приюта и хлеба насущного добирались и до наших удаленных палестин. К осени в уезде насчитывалось чуть не сотня семей переселенцев – и всем им надлежало оказать помощь, ибо помогать тем, кто всего лишился, велел и древний наш обычай взаимовыручки, без коего в здешнем суровом краю не выжить, и проистекающая из набожности доброта большинства местных обывателей. Что же было делать? Единственный раз за всю историю Залесского уезда тогда состоялось собрание – было это на торговой площади уездного города, – где вместе присутствовали и дворяне, и крестьяне. Все сообща стали думать, как быть в такой ситуации. Общим умом, или скорее общим состраданием к людскому горю, кое тогда и перевесило сословные противоречия, в итоге нашли решение. Во-первых, все не занятые срочными делами мужчины отряжены были на постройку в уездной столице нескольких десятков изб, чтобы расселить обездоленных. А во-вторых, от каждого поместья и каждой деревни была назначена мера хлеба и иного провианта, каковую надлежало выделить на благое дело. Пусть тем наши и обрекали себя на зиму скорее полуголодную, нежели сытую, но не зря же говорится «сам погибай, а ближнего выручай». На радости, – что о всем удалось уладиться и не нарушить христианского долга, – все даже переобнялись, не разбирая кто мужик, кто помещик. Вот так беженцы смогли пережить зиму и встретить благополучное завершение войны. Что примечательно, многие из них решили не возвращаться в родные края, а остаться жить здесь – так и появилась в нашем уездном городе слобода, прозванная Московской (ибо большинство ее жителей были выходцами из этой губернии).

Ну а вторая история произошла четверть столетия тому. Короче, один вдовый помещик влюбился в крепостную горничную. Вроде бы дело житейское, но необычность состояла в том, что дворянину на служанке взбрело жениться. О том намерении он объявил сперва в кругу детей от первого брака, а затем и на дворянском собрании.

Сказать, что народ наш был фраппирован, не сказать ничего. Подавляющая часть бомонда выразила позицию, что ежели вдовец сделает задуманное не быть ему в прежнем круге, а быть отверженным парией. Ибо при всей внутренней отзывчивости наших людей, упоминавшейся выше, крепостной уклад все же изрядно отравлял души, это также верно. Двигала тут помещиками боязнь, что от такого марьяжа может проистечь какой-нибудь разброд, да и в соседних краях, не дай Бог, смеяться начнут. Вот только вдовец оказался из натур упрямых. Сделал он вот как: навестил тихой сапой тех уездных помещиков, кои сами имели романтические отношения с крепостными девками, а потому были несколько либеральнее настроены к подобным вещам. Эти-то донжуаны на следующем дворянском собрании вступились за вдовца: мол, есть закон земной, а есть закон Небесный, и тот призывает к любви да милосердию. Ну и поскольку «либералы» выступили сплоченной силой, то сумели-таки переломить общее мнение в свою сторону. Посмотрев на ситуацию не с крепостнической, а христианской точки зрения, бомонд в итоге согласился дать благословение на сей mariage morganatique. И все бы, верно, вышло благополучно, но…

Вскоре старшим сыном вдовца, который сам только недавно женился, были обнаружены в комнате отцовской невесты ингредиенты, используемые для приготовления приворотных зелий. Молва сразу обвинила девушку в колдовстве. Обвинение это было страшным, ибо приворотное колдовство считается у нас недобрым, и тех, кого на этом ловили, ждало в лучшем случае заточение в монастырь. Однако, сама молодая вину свою перед стихийно организовавшимся судом дворовых слуг и деревенских крестьян отрицала. На приговор же мира не гневить Бога, а подобру пойти в монахини – ответила отказом.

Барин-жених в это же время также оказался перед судом, но уже дворянского собрания. От прежнего благодушия бомонда не осталось следа. Сколь «либералы» не тщились указать, что улики могли быть подброшены старшим сыном вдовца, имевшим резоны переживать за наследственные виды, к сему мнению не прислушались. Колдуний у нас боялись сильно, и в силу их верили безоговорочно, поэтому и крепостнические инстинкты на сей раз возобладали над христианскими, а точнее стало помещикам страшно от мысли, что один из них попадет под власть рабов. Вердиктом собрания подсудимому указывалось избранницу прогнать; а поскольку решения сословных сообществ имеют в нашем уезде определяющую власть над делами и судьбами, тот возражать не посмел.

Понуро вернулся вдовец в поместье, не зная еще, как сказать невесте, чем закончилось дело. Однако тут ждало его потрясение еще ужаснее. Возле старой березы у ворот стояли, снявши шапки, все до одного его крестьяне, а на самой березе висело тело обвиненной в колдовстве. Суд мира, когда дело касалось нечистой силы, всегда был скор и беспощаден. Увидев такое, барин не стал ни рук заламывать, ни волос на себе рвать; не говоря ни слова спешился да прошел в дом. В кабинете он достал из секретера пистолет, подошел к окну, чтобы в последний раз посмотреть на возлюбленную – и застрелился.

Об этой истории остается добавить, что сразу после похорон во владение поместьем вступил тот самый старший сын. А был это никто иной, как Климент Ларионович с супругой своей Агриппиной Матвеевной. Новый барин вскоре прославился зверской, для нашего края вовсе невиданной, жесткостью, но о том мы уже упоминали – и еще вернемся к господам Сысоевым в свое время…

…Так вот, резюмируя, укажем читателю на совершенно взаимодополняемое поведение обоих сообществ в описанных ситуациях. О чем это нам говорит? О том, что те и те имели схожие представление о добре и зле, жили общими страхами и надеждами, а потому, если не умом так внутренним чувством ощущали свою родственность. Сие можно уподобить двум близнецам, некогда отчуждившимся, да так с тех пор и не сошедшимся.

Опять же ничтоже ново под солнцем. Как оно случалось во все времена и во всех землях, в наших «аборигенах» можно было сыскать и хорошие черты, и черты не самые приятные. При одном стечении обстоятельств местные совершали истинные подвиги великодушия. Но ежели обстоятельства складывались скверно, то являли себя невежество, малодушие и другие пороки. Ну а в какую именно сторону склонялись обстоятельства – зависело, когда от воли случая, а когда и от чьей-то конкретной воли, доброй либо злой…

***

Само собой, Данил Ильич, несшийся в ту ночь верхом во весь опор, не замечал ни лесной красоты, ни свежести воздусей. А что думал о народце местном лучше даже не говорить. Во всей натуре его для сердечных проявлений оставалась разве самая чуточка. Но зато вся эта «чуточка» заключалась в бесконечно любимой наследнице.

Одно невыносимее другого вспыхивали перед глазами родителя видения, что́ мужичье могло сотворить с юной графиней. Вот и загонял он справного скакуна без жалости.

– Моя дочь! Где она? – едва вороной в клочьях пены влетел в полную взволнованным, неспящим людом Сысоевку, прокричал его сиятельство.

В обеих руках всадника, не торопившегося спешиться, появились изделия Кольта.

Единственная кривоватая улочка Сысоевки ныне напоминала реку, в коей вместо берегов стояли приземистые насупленные избы, а вместо воды – тесно столпотворившиеся сотни мужиков и баб. От горевших над крестьянскими головами факелов все вокруг отливалось багрянцем, как на пожаре.

– Помоги, добрый барин. Яви милость, батюшка! – патриархи, сорвав с себя шапки, пали на колени. Также поступила прочая толпа, точно волна прошла по водной глади.

От такого Данил Ильич несколько растерялся.

– Что это значит? – приподнял дулом пистолета полу шляпы-боулера.

– Мы всегда землю пахали, – начали было деревенские. – И пращуры наши…

Stop this shit! Вгорячах Данил Ильич дважды выстрелил в воздух:

– Где? – гневно сдвинул брови. – Отвечайте!

Ох, не следовало ему так. От выстрелов да окрика старцы кто на землю плашмя, кто назад отпрянул. Поди теперь слова разумного от них добейся.

Бог знает, чем бы это все закончилось, но тут вперед выскочила коренастая крепкая баба в низко надвинутом вдовьем платке.

– Все честь по чести, барин, – весомо, совсем не по-бабьи, пробасила она, уперев руки в бока. – Барышня, как к нам попали, так мы волоса с ейной головы не уронили! – И весь мир с облегчением – отыскались нужные слова – завторил: «Не уронили, не уронили…».

– Где же она?

…А была Мэри в это время в соседнем селе. В начале схода, который неизвестно чем мог закончиться, всех малых деток с округи собрали в церквушке. Туда же предусмотрительно определили графиню, кою деревенские от греха сразу у Афоньки забрали, благо кузнецу, занятому подготовкой оружия, было не до забот о заложнице.

Что примечательно, в плену у крестьян ее сиятельство держалась не просто без страха, а весьма на свой лад. Скоро отойдя от первого потрясения, графинюшка, чтобы как-то занять время, затеяла пересказывать деревенским крохам сочиненные г-ном Тургеневым «Записки охотника». Ну а детки – увлеченные неслыханным историями – внимали во все уши, тесно прижавшись к рассказчице, как цыплята к несушке. Так и скоротали часы до позднего вечера, когда за неимением иной постели все улеглись прямо на дощатом полу.

В ту минуту как Данил Ильич, чуть не сорвав дверь с петель, ворвался в церковь, Мэри напевала малышам колыбельную «Hush, little baby», которую ей самой в детстве пел родитель. Услышав сии звуки, граф не сдержался – отшвырнув пистолеты в стороны, подхватил ее сиятельство на руки, словно малое дитя, и едва не раздавил в объятии:

– Жива! Невредима! – Схватившая его сердце когтистая лапа разжала хватку. Сразу из его сиятельства вышла вся ярость, из-за которой он только что готов был рвать и метать.

Да и Мэри весьма расчувствовалась. С детства она не называла родителя «папенькой», только «père», а тут воскликнула:

– Папенька, вы не сердитесь на них!.. Это добрые и славные люди, честно-честно. Мне не сделали ничего плохого!

Ей-ей, так недолго его сиятельству было и разрыдаться. Чтобы не давать волю эмоциям, родитель – все еще держа нашедшуюся графинюшку на руках, как ребенка – поспешил направить шаги к оставленному за дверью Милорду. Но не тут-то было.

У церкви уже собрался мир. Снова со всех сторон зазвучала знакомая песня:

– Добрый барин, помоги же… Не погуби…

Тут и Мэри, по-детски прижавшаяся к его груди, подкинула:

– Папенька, слышите, они о чем-то хотят просить… Please, help them! От многоголосья у Данила Ильича голова пошла кругом.

– Немедля. Все. Замолчите.

Сказано сие было знаменитым стальным голосом Железнобокого, от коего тушевались во времена оны бывалые царедворцы.

Миг – и полная тишина образовалась.

Графинюшку родитель усадил в седло – мужичье-бабья масса перед их сиятельствами расступилась, яко библейское море, – а сам, встав так, чтобы видеть сразу всех, скрестил руки на груди.

– Теперь по порядку. Firstly! Что ее сиятельство не пострадала, за то вам, судари, моя благодарность. Secondly! Получается я ваш должник: что в моих силах, для вас сделаю. Thirdly!.. Знайте, судари, что ежели вы бунт затеяли, то добром дело не кончится. Начнете палить поместья – придут войска. Что крови, что горя – никто не оберется…

Снова старцы перед графом на колени:

– Иии, батюшка… Христом Богом! Токмо и хотим мирно жить да трудиться!

Данил Ильич прищурился:

– Тогда чего устроили? Выдайте убийцу и дело с концом.

– Возьми-ка! Живым не дамся, – послышался гогот со стороны околицы. Афонька, уже хмельной, сидел на изгороди, и с ним рядом дружки его, также хмельные (знамо, иные из окрестных «ям» под шумок-то за старое принялись). Было бузотеров в сравнении с миром как капля в море, да у каждого за поясом – у кого топор, у кого нож.

Старики подползли к самым сапогам его сиятельства:

– Помилуй, батюшка, помоги… Сам вишь, какие дела…

«Помилуй, помилуй» – эхом заголосили мужики с бабами.

В удивлении Данил Ильич наморщил лоб.

– Чем же я могу вам помочь? Объясните вы толком!

Ну а патриархи давай наперебой:

– Наше дело хрестьянское… Мы, как пращуры, всю жизнь землю пахали …

Оохх! – закатил его сиятельство глаза. Повидиму ничего дельного от таких собеседников было не добиться.

Вдруг Данилу Ильичу пришла мысль.

Поводив взглядом по крестьянской толпе, он выискал нужную особу.

– Говорите-ка вы, сударыня, – сказал давешней бабе в черном. Община, подумалось ему, на то и община, что привыкла мыслить да вести речь шаблонным образом. Излагать мало-мальски нестандартные построения было для мира дело непосильное. Зато крепкая баба-вдова – явно была непроста. Уже то, что не побоялась она давеча вставить слово наравне со стариками, о многом говорило…

И верно: как баба начала объяснять (позднее его сиятельство узнает, что деревенские ее звали Васильевной, но чаще – Василихой), так все и разъяснилось.

– Дело простое, барин, – поведала, стало быть, вдова. – Теперь у крестьян два пути. Либо жить мирно, либо бунтовать. Большинство ПОКА хочет первого, но коли не будет справедливой воли, то в разбойники еще многие переметнутся. Нонеча землю – по цареву манефесу – отдали помещикам. А как нам без земли? На ней предки наши пахали, и мы работаем всю жизнь. По Божьему закону, по справделивости, она наша. Тогда лишь будет мирная жизнь, когда помещики нам ее вернут…

– Вот оно что, – кивнул его сиятельство, начиная, наконец, понимать. Более всего в царском «манефесе» крестьян возмутила даже не необходимость платить «выкупные», а сам факт, что петербуржские мудрецы, дабы провернуть свой маневр, приписали земли мира помещикам. Но земля-то в крестьянском понимании была священной, данной им от Бога. Потому и стерпеть такого нарушения божеского закона даже смирнейшие мужички не могли.

А Василиха меж тем добавила:

– Сделать же, чтобы помещики землю вернули, в уезде может один человек. Это, барин, ты. Если велишь поступить честно, тебя, как графа, ослушаться не посмеют.

Патриархи, хватаясь руками за сапоги его сиятельства и норовя их целовать, подхватили:

– Дай слово, батюшка… Пускай не по бумаге будет решено, а по истинной правде… Боле ничего не просим!..

Это уж было слишком. Данил Ильич, обалдело отпрянул в сторону.

– Да вы, судари, в своем уме? Я не могу решать за помещиков! Я для них и так безумец. А предложу такое – вовсе нарекут мужицким прихвостнем, ренегатом дворянского звания иль еще хуже…

– Пообещайте им, папенька, пожалуйста! – встряла Мэри. – Вы – одна надежда для этих бедных людей! И в этот же самый момент пред внутренним взором Данила Ильича будто сигнальный огонек зажегся:

«Опора». За мгновение граф успел со всех сторон обдумать пришедшую идею, и решить: игра стоит свеч.

– …А, впрочем, так и быть, – изрек. – Будет, судари, по-вашему.

Пока нескорые на разумение крестьяне еще постигали смысл этих слов, Мэри, обмирая от восторга, захлопала в ладоши:

– Правда-правда!? Ах, папенька, я вас обожаю! Данил Ильич поднял руку вверх, призывая всех ко вниманию (хотя на него, само собой, и без того смотрели во все глаза).

– Да, я обещаю помочь. Даю слово, помещики вернут вам землю. Но… – в глазах графа блеснули веселые огоньки. И он продолжил, глядя почему-то на наследницу: – …я тоже попрошу одно обещание.

– Спасибо тебе, барин! Век будем Бога молить! – на все голоса заликовало крестьянское собрание, подбрасывая вверх шапки-треухи.

Только Афонька с товарищами к общей радости не присоединились. Злобно сплюнув, кузнец, то есть, получается, уже не кузнец, а разбойник, показал огромный кукиш:

– Зря радуетесь, дураки. Вот увидите. Никогда баре ради мужика своим не поступятся! – сказав это и сплюнув еще раз, верзила направился в сторону кузницы. А за ним – дружки его, да не все: пять-шесть, поколебавшись, присоединились к радостно гудящему миру.

– Так что за обещание вам нужно, père? – тихонько спросила Мария Даниловна.

Его сиятельство громко хлопнул в ладоши, чтобы все снова обратились во внимание.

…Вообще-то, Данил Ильич не был до конца уверен, что к пришедшей ему идее следует присовокупить еще и этакий bonus. Но с другой стороны – почему нет! Сей ночью, столь скверно начинавшейся, но в итоге принесшей долгожданное прозрение, он будто кураж поймал. А на кураже и двух зайцев одним выстрелом добыть не грех.

Так что его сиятельство отбросил сомнения.

– Раз уж, my sweet princess, ты у нас главная крестьянская заступница, – промолвил, пряча улыбку в отросшую за последние месяцы бороду, – тебе и ответ держать. Слово за слово. Я слово дал. Теперь ты дай свое…

Тут, конечно, все взгляды устремились на юную графинюшку.

II

– Мужицкий прихвостень!

– Ренегат дворянского звания!

– Вон этого мерзавца! Позор! Позор!

Отродясь в зале Дворянского клуба, единственном помимо церкви каменном строении в невеликой нашей уездной столице, этаких страстей не кипело.

Помещики – а присутствовал на съезде почти весь бомонд (за исключением, по понятным причинам, Климента Ларионыча с супругой) – словом, помещики от выступления графа-игнанника пришли в форменное бешенство.

Оно конечно, чему удивляться.

За прежние годы Данил Ильич ни разу не посетил уездных дворянских собраний, ибо не видел в том для себя надобности. Но в этот раз – дело было на третий от вышеописанных событий день, вернее, уже вечер за похоронами и поминками по Марку Антоновичу – все вышло иначе.

Данил Ильич приехал на съезд первым. Скромно занял один из стульев в уголке зала – то была большая, заставленная стульями комната со сводами и колоннами, от свечей казавшимися багровыми, – и давай терпеливо ждать, когда подтянутся все. Само собой, вокруг занятого графом места образовался зловещий буфер: ни один помещик не пожелал подойти к «карбонарию», однако то и дело бросали они в его сторону взгляды недоброго любопытства. К восьми часам наконец бомонд был в сборе – тут-то Железнобокий вышел в центр зала и произнес короткую речь. Было им сказано, что есть один способ остановить волнения в уезде: для сего помещики должны доброй волей отдать землю мужикам… вот на это собравшиеся и повскакивали со своих мест!

Не менее четверти часа на Данила Ильича, продолжавшего стоять посередке, сыпались проклятия и обвинения. Надо ли пояснять, что общее мнение помещиков было как раз противоположным – не договариваться с распоясавшимся сбродом, а давить оный сброд «огнем и мечом», для чего призвать в уезд экспедицию из ближайшей воинской части.

В пылу гнева – припомнив также и понесенные с легкой руки графской дочери ущербы – помещики, верно, вовсе кинулись бы на его сиятельство с кулаками. Но тут Пантелеймон Григорьевич трижды ударил председательским молотком по столу:

– Угомонитесь, господа-с! – строго велел надворный советник. – А лучше подумайте-ка. Пока экспедиция сюда дойдет – бунтовщики много поместий разорить успеют. Кто готов уплатить этакую цену-с? Слова эти возымели действие. Крикуны вернулись на стулья, и уже без ругани, с задумчивостью на лицах.

– Что же нам делать? – прошелестело по притихшим рядам.

– Дослушаем графа Данила Ильича-с. Кажется, его сиятельство еще не закончил…

«Карбонарий», скрестив руки на груди, кивнул служителю закону:

– Благодарю, сударь. – Граф обвел взором уездных дворян, по-прежнему смотревших на него с неприязнью, но уже изрядно смешавшихся, почесывавших загривки. Лицо его оставалось непроницаемым, лишь в прищуренных глазах нет-нет, да что-то посверкивало. – Итак, милостливые государи. Вижу, мое предложение вам не понравилось… Вероятно, куда большее согласие в вас вызвала бы идея обмишурить мужиков, чтобы все оставалось как прежде…

– Вот бы хорошо! Так и надо! – закричали из зала.

– Quod erat demonstrandum. Но давайте рассуждать логически. Представим на минутку – ваша взяла. Вся земля достается помещикам, а мужики получают небольшие наделы, за которые будут платить выкупные. К чему это приведет? Да, на время ваша жизнь войдет в привычную колею. Но лишь на время… Придет час, когда крестьяне полностью выкупят свои наделы. Пусть это произойдет через много лет – но что будет тогда?

Один немолодой и обрюзгший, к тому же сильно выпивший помещик расхохотался было:

– Ну это не скоро… Тогда и думать будем! – Однако смех его почти никто не поддержал.

– А хотите, милостливые государи, я расскажу? – продолжил Железнобокий. – Мужики, эти вечные труженики, сбросив ярмо с плеч, размахнутся во всю ширь. Уже не вы, судари, а они станут хозяевами жизни. Вам же и потомкам вашим, не способным себя обеспечить, останется прозябать в нищете… Хотите вы такого будущего?

Помещики закряхтели, поерзали – но промолчали. Как ни хотелось им возразить, ничего на ум не приходило. А Данил Ильич заговорил далее:

– Уверен, судари, в душе вы чувствуете, что я прав… Ныне вся Россия стоит на развилке. Один путь я обрисовал, он плох не только для вас, помещиков, но и для всей империи, ибо значит потерянные десятилетия, а этих десятилетий у нас нет… Однако, есть другой путь. Для вас, господа, это путь к финансовой самостоятельности, а равно и к обеспеченности в средствах для детей и внуков ваших.

Оратор снова выждал паузу, давая слушателям возможность проникнуться сказанным.

– Вероятно, милостивые государи, прямо сейчас вы не сумеете вместить это в головы. Но я предлагаю тоже, что предлагал и раньше. Создать деловые партнерства, кои объединят возможности помещиков и крестьян. Обещаю, если вы меня послушаете, никто в убытке не останется… Слова эти потонули в гуле негодования:

– Пустое!

– Никогда такого у нас не будет!

Однако Данил Ильич продолжал со сталью в голосе:

– Что ж, я не рассчитывал, что вы сразу согласитесь со мной. Потому в настоящий момент я предлагаю вам сделку. Для начала вы согласитесь отдать крестьянам всю их землю, а не только те наделы, что указаны нынешним законом. К следующему же урожаю я докажу, что предлагаемое мною новое лучше, чем лелеемое вами старое… – В зале снова начал подниматься недовольный рокот, и граф грозным тоном присовокупил: – Не спешите с выводами, судари! Пусть пройдет год. Тогда каждый из вас сможет выбрать, что ему более по душе. ЛИБО создать с бывшими крепостными общий бизнес. ЛИБО… получить компенсацию за отданную землю, притом в размере, равном ее двойной стоимости.

На последнюю фразу в зале отреагировали с явным воодушевлением.

– Двойной стоимости, – повторяли помещики. – Нешто правда? Как мы получим такие деньги?

Его сиятельство достал из-за пазухи пачку бумаг:

– Все просто, судари. Каждый из вас сейчас должен подтвердить, что передает землю миру. За это возьмете по векселю, подтверждающему собственность на долю усадьбы Боголюбово. Я разделил цену имения на двадцать восемь частей – по вашему числу, господа. Каждая – стоимостью в два ваших земельных владения. Согласно этим бумагам, ровно через год вы сможете забрать каждый свое!

– Эвона как! – выдохнул бомонд.

– Да, сможете. А уж там будете решать, какой путь выбрать.

Давешний обрюзгший пьяница шумно поднялся, опрокинув стул.

– Что вы слушаете жакобинца? – бешено вращая глазами, обратился он к собранию. – Ну как он врет? Виданное дело усадьбами разбрасываться! Слова эти упали на благодатную почву. Только что гудящий пчелиным роем зал притих.

Тогда – в наступившей тишине – граф сказал:

– Милостливые государи. Вы можете меня не любить… но в одном вы не можете мне отказать. В моем честном имени. Слово графа Овчинникова твердо как гранит, и вы это знаете. Клянусь, вы получите обещанное. КЛЯНУСЬ. СВОЕЙ. ЧЕСТЬЮ.

***

…Теперь, дабы пояснить читателю кое-какую подоплеку, нам предстоит снова вернуться на три дня назад. К событиям, последовавшим за возвращением графа и наследницы в Боголюбово, а точнее, к состоявшемуся тогда разговору его сиятельства с воспитанником.

Но коль мы возвращаемся к событиям той ночи – сперва расскажем о другом.

Если путь из Боголюбово в Сысоевку, произведенный в бешенной скачке, занял у Данила Ильича менее часа, то обратная дорога вышла куда размереннее. Родителю, ведущему в поводу вороного, и дочери, сидевшей в седле, было что обсудить.

Оно конечно, беседы за утренним чаем – дело хорошее, решил граф, но пора честь знать. Вон до каких передряг дошло, а что дальше будет!?

В общем, давай его сиятельство направлять беседу в русло обещания графинюшки, кое та дала ныне на виду крестьянского схода: не позднее, чем через месяц, определиться-таки с выбором жениха. Да, именно такое слово попросил родитель у ее сиятельства, а той – раз на нее смотрели все мужики и бабы – не оставалось ничего, как согласиться.

Точно, как бросают мячи во французской игре tenez, Данил Ильич предлагал дочери имя за другим, что письма слали: этот сын министра, тот – из влиятельной при дворе фамилии, etc, etc.

Но Мэри каждый «мяч» с легкостью отбивала. «Дамский угодник!» – фыркала на одно имя. «Глуп, как пробка!» – смеялась на другое.

– Как же жалко, – вздохнула в конце концов, – что нельзя без замужества. Это так скучно! Сидеть в четырех стенах, брр!!

– Вовсе не так, душа. Истинное женское счастье – быть опорой и помощницей мужу. Вот увидишь, когда станешь хранительницей очага – это куда как интересно…

– Ах, папенька, знаете, что на самом деле интересно! – оживилась наследница – в глазах ее вспыхнул кураж, а на лице заиграла улыбка. – Видели бы вы, с каким любопытством деревенские детки слушали повести Тургенева… И давай рассказывать о том, как провела время в церкви, пролетевшее будто одна минута. Данил Ильич от этакого напора даже не нашелся, что сказать. А ее сиятельство в conclusio с убежденным видом провозгласила:

– Грамотность – вот, что изменит к лучшему русских крестьян. Тому, кто сможет научить их читать, привьет любовь к книгам, будет слава в веках! – Тут юная графинюшка сникла и добавила с грустью: – Вот была бы чудная цель жизни, а не этот глупый очаг…

«Только посмотрите на эту мечтательницу, – хмыкнул родитель. – Воистину, на всякий ум довольно простоты!»

Вслух же он с терпеливостью пояснил, что открылось ему на основе опыта жизни. После многих веков крепостного права, толковал его сиятельство, для мужиков чужды высокие, но абстрактные материи, а важны практичные, прикладные. Ergo если и есть бесполезное занятие, так это пытаться обучить нынешних крестьянских детей грамоте ради книжек, а не в видах утилитарной и понятной им цели.

Подытожил Данил Ильич, как ножом отрезав:

– Месяц, – воздел перст. – Помни, душа моя, ты дала слово. Сверх того, прошу тебя из усадьбы не отлучаться! Тяжб земельных более не будет, да и тревожно теперь в округе…

– Как скажете, папенька, – с неожиданной легкостью согласилась наследница. В голосе ее зазвучал задор, действовавший на родителя обезоруживающе: – Не отлучаться – good! Но позвольте, чтобы мне не умереть от скуки, заняться одним делом?..

Ох, егоза, не наиграется в игры, только покачал головой родитель на эту просьбу. С одной стороны, нужды соглашаться ему не было. Более того, сейчас был подходящий момент закрыть для дочери страницу «набивания шишек» и открыть новую, взрослую. Но с другой – обращенный на него взгляд был так полон славной детской мечтательности, что родитель не нашел сил отказать.

До Боголюбово дошли, когда небо на востоке начинало светлеть. Выяснилось, что Пантелеймон Григорьевич весьма толково выполнил просьбу «присмотреть» за усадьбой. Для пущего порядку блюститель приказал дворовым быть в своих комнатах и ни на миг не высовываться. Так что тишина в имении стояла образцовая. Данил Ильич поблагодарил надворного советника (тот ждал у ворот) за его добрую услугу и коротко рассказал о событиях в Сысоевке. А главное – что удалось обусловиться с мужиками о мире. Когда же исправник задал единственный вопрос: как его сиятельство намеривается договариваться теперь с помещиками, то Данил Ильич ответил, что обо всем объявит на ближайшем дворянском собрании. На это Пантелеймон Григорьевич только кивнул, и более ни о чем не спрашивая, оседлал свою клячку да поскакал в уездный город. Данил Ильич посмотрел вслед удаляющейся фигуре одобрительным взглядом: «высокоблагородие», выбившийся в дворяне из мужицкого звания, произвел на него хорошее впечатление. Если б все уездные, подумалось графу, имели такое самоуважение и опрятность как во внешнем виде, так и в поведении… Оставалось только проводить совершенно уже сомлевшую графинюшку в ее покои да пожелать restful sleep. Что родитель и сделал, с бесконечной любовью поцеловав ей на прощание щечку.

«Графиня Овчинникова есть графиня Овчинникова» – гордо сказал он себе. В событиях миновавшего дня Мэри вела себя с истинно аристократическим достоинством, а главное, не подвела отца в ключевой момент, дав обещание по матримониальному предмету… Ну а если совсем на чистоту, имелись у родителя основания быть довольным собой. Долго он выжидал насчет этого самого предмета, и нынче не упустил случая. Ключевое – сделано! Дело за малым: проследить да настоять, чтобы графинюшка не отклонилась от курса. Тут тоже поди будет непросто, да уж Бог даст, все благоустроится лучшим образом…

После этого Данил Ильич мог приступить к главному.

В окна уже стучался рассвет, но сна не было ни в одном глазу его сиятельства. Какой тут сон! Быстрым шагом пройдя в кабинет, барин нажал рычажок медного звоночка, провод от которого вел в комнату Никишки (звоночки такие, соединявшие разные помещения в доме, были из числа новшеств, коими граф с помощью воспитанника оснастил усадьбу).

Минуты не прошло, как Никиша – высокий и стройный юноша двадцати лет, наряженный и стриженный по европейской моде, но с совершеннейше крестьянскими, простецкими чертами курносого сероглазого лица, – робко постучавшись, вошел в дверь.

Данил Ильич так и полагал, что воспитанник, переживая за графинюшку (как-никак были они товарищи с детства!) тоже ночь не спал. Чтобы сразу его успокоить, в двух словах поведал, что с ее сиятельством все хорошо. Отчего юнец – не осмелившийся сам ни о чем спрашивать – просиял и истово перекрестился.

Вот и славно. Теперь пора было переходить к сути.

– Усаживайся, Никишенька, – подвинул барин кресло. – Нынче нам важное дело нужно осмыслить!

Сам его сиятельство остался на ногах, а вернее давай шагать от стены к стене, как делал в минуты глубоких раздумий. Здесь, в кабинете – не преминем заметить – равно как во всех господских комнатах все было устроено с продуманным вкусом и роскошью: в озаряемой свечами с ароматом сандала полутьме уютно проступали очертания мебели красного дерева, мягким цветочным лугом стелился под ноги дивной красы персидский ковер; две стены были сплошь заставлены книжными шкафами, третья вся отдана под глядящие на восток окна (ныне закрытые портьерами), а на четвертой, с камином, самое почетное место отводилось полке с рукописями, написанными изгнанником за эти годы. Глубокий баритон Данила Ильича, будто созданный нарочно для трибуны, теперь раскатывался по сему великолепному чертогу, немилосердно его сотрясая:

– …Итак, в чем беда России? Только ли в отсталости в экономической и других сферах? Нет, это лишь следствие болезни. А причина: в нежелании общества выйти за рамки привычного уклада, примерить на себя передовые веяния. Мешает тому лень и косность нашего сознания. Устранив сию предпосылку, мы излечим само заболевание. Верно ли я считаю, мой милейший друг?

«Милейший друг» усиленно заморгал глазами.

– Замечательно! Тогда идем далее. – И Данил Ильич, в самом деле, принялся расхаживать с новой силой, сопровождая ход размышлениями вслух. Осанистая фигура его выражала столь бурную ажитацию, что юноша, по-прежнему слова не решаясь сказать, плотнее вжался в бархатистую мякоть кресла. – Много веков эта косность и эта лень зиждились на фундаменте крепостного права. О, я сам был тому свидетелем… Но не будем о грустном. Ибо сегодня мне довелось увидеть в русских людях новое, чего раньше я не мог бы в них найти днем с огнем!.. Ты хочешь спросить, что же я такое увидел, верно?

Никиша, не поспевая за бешенными мыслями барина, только ёкнул.

– Что ж, хороший вопрос, – кивнул Данил Ильич, не сбавляя темпа шагов, от коих метались, как от порывов ветра, огни свечей в серебряных шандалах. – Вот что я скажу… Если ранее вся русская жизнь была трясиной, в которой без шансов потонуло бы любое новое начинание, то теперь… Теперь положение более напоминает не трясину, а весенний ледоход на реке. И мы, весь народ, движемся на этих льдинах! Гибель совсем рядом, но и спасение возможно! И ежели прежде в наших людях преобладало равнодушие да покорность судьбе, то нынче в них появились живые эмоции. С одной стороны, страх, а с другой – надежда. Вот сию разность потенциалов и можно сделать точкой опоры, которую искал еще Архимед. Но если великий эллин жаждал перевернуть мир, то мне довольно –одну Россию. И кажется… я понял, как это сделать!

Тут барин резко остановил шаги – теперь возвышаясь утесом над воспитанником:

– Вот скажи, брат Никишенька. Как повернуть русское сознание в будущее – ежели оно привыкло смотреть только вспять?

Юноша от такого вопроса, а также немигающего взгляда барина, покрылся испариной. Но что-то ответить нужно было. Вдруг вспомнилось ему изречение, которое сам Данил Ильич любил повторять:

– Так ведь это… Спасись сам – и вокруг тебя спасутся тысячи…

Слова эти, сказанные несмелым шепотом, были первыми в этом разговоре никишиными словами. Всякое мог он предположить от наставника, но что случилось – не ожидал никак. Данил Ильич хвать воспитанника в охапку да облобызал троекратно (отчего тот пришел в совершенное ошеломление).

– Воистину, устами младенца, – его сиятельство закинул голову и от души расхохотался. – Именно так! Никакие разумные словесные доводы так не подействуют на умы, как живой пример. Значит, следует делом доказать превосходство новой экономической формации перед устаревшей крепостнической!.. Собственно, все это я замысливал еще в начале ссылки. Но тогда я был наивен, не понимая истинной природы крепостничества и не ведая о всех когтях да клыках сего дракона. Ну да нет худа без добра. За минувшие годы, слава Богу, жизнь кое-чему меня научила. Знаешь, мон ами, в чем была моя прежняя ошибка?

Тот замотал головой с такой силой, точно имел целью открутить череп от позвоночника.

– Ничего удивительно, ибо сие совсем неочевидная материя! – Отпустив юнца обратно на кресло, Данил Ильич снова заметался по кругу: – Ах, Никишенька, в младости мне казалось, что достаточно перенять западные порядки, как все в России наладится. Какой я был глупец! Ничего не наладится, пока крепостничество является не столько формальным законом, тем паче уже отмененным, сколько образом мыслей всего народа. Вот этот образ мыслей и необходимо исправить в первую очередь… Что ж, сама судьба сложилась, чтоб уничтожающий удар по дракону был нанесен в самое его сердце. Для этого у меня теперь имеется почва под ногами, сиречь энергия содействия надежды и страха. Скоро же я подготовлю и мечи…

– Да нешто вы, Ваше Сиятельство, с мечами пойдете? Нынче разбойники такие пошли, что у них поди и ружья есть! – юноша, ободренный похвалой барина, а пуще желая быть полезным, тоже решил внести лепту в размышления.

Его сиятельство снова рассмеялся, потрепав воспитанника по льняному загривку.

– Эх, братец, ты совсем не понимаешь образности… Аз собираюсь сразиться с куда более грозным противником, чем любые разбойники из плоти и крови. Итак, у дракона русского крепостничества две головы, дворянская и мужицкая. Ergo мне также понадобятся два меча… Впрочем, может, ты прав, мой друг. Сие сравнение не очень хорошо. Ведь наша главная цель не в разрушении, а в созидании… Здесь, пожалуй, лучше подойдет аналогия из алхимии, вроде Chymische Hochzeit, химической свадьбы, под каковой понимается слиянье противуположных начал с целью получения нового совершенного вещества. Да, это мы и сделаем! Из взаимного отчуждения двух сословий – создадим их обоюдное уважение и предпринимательское партнерство. Из лени и апатии – деловой азарт и любознательность… Но знаешь, братец, что примечательно?

Никиша в отчаянии развел руками.

– А примечательно то, как распорядилось провидение… – Данил Ильич вдруг погрустнел и покачал головой. – Бедный Марк Антонович! За всеми волнениями не нашлось сегодня минутки о нем поскорбеть, царствие ему небесное. Неразгаданного ума был этот чудак… Как-то, помнится, старичок обмолвился, что древние обычаи суть точки соприкосновения двух сословий. Я возражал тогда, мол, обычаи – это скорее преграда к изменениям… Но теперь сам ясно вижу: если подойти с определенной стороны, то, что прежде являлось преградой, может служить смазывающим материалом, помогающим всем процессам проистекать ладно и скоро. Ей-Богу, куда как ловко выйдет – жаль только славный Марк Антонович этого не увидит… Улавливаешь мою мысль, Никишенька?

– Хм… – замялся, снова мышью вспотев, воспитанник.

– Все. Очень. Просто. – Выражение Данила Ильича после недолгой печали вновь давай светиться энергией. – Ровно через год этот уезд станет иным. Изменится тут не только материальный уклад, но что важнее – уклад умственный, рекомый также ментальным. В этом-то и будет кардинальное отличие от того, что я пытался сделать двадцать лет назад. В этот раз мы провернем нечто вроде хитрого военного маневра. Покамест все здешнее население будет смотреть за переменами в делах, мы подспудно произведем перемены в головах, чтобы в этих головах пробудился некий замечательный флюид… Как ты, мой мальчик, наверняка уже понял, именно нематериальный и незримый аспект является здесь ключевым. Но верно также, что успех в сей операции определится тем, сколь значимыми окажутся метаморфозы материальные и зримые… Теперь ты, милейший мой, разумеется, спросишь, как мы сих метаморфоз добьемся?