Читать книгу Не ангел - Пенни Винченци - Страница 11

Часть первая
1904–1914
Глава 6

Оглавление

На докторе был черный галстук. Когда он вошел в комнату, выражение его лица было безрадостным. Господи, подумал Оливер, случилось что-то ужасное. Ему в голову вдруг пришла дикая мысль, что в своем кабинете в родильном доме доктор хранит черный галстук, всегда готовый к трагедии. Смерти младенцев, смерти матерей. А ведь в случае двойни возможно и то и другое. Оливер поднялся ему навстречу, собираясь с силами, чтобы выслушать. Пусть это будут дети, Господи, пожалуйста, пусть это будут дети.

Доктор улыбнулся, нет – просиял, протянул ладонь и энергично пожал руку Оливера. И тот вдруг понял: черный галстук – это дань королю. Сегодня утром скончался король. Переживая за Селию, он совсем забыл об этом. Их король – жизнелюб, сибарит, дамский угодник – умер: да здравствует король! Но…

– Отличные новости, – сказал врач. – Девочки. Близнецы. Абсолютно одинаковые.

– А моя жена?..

– Замечательно. Справилась отлично. Молодец, просто молодец. И уж сейчас, конечно, на вершине счастья!

– Я могу войти к ней?

– Можете.

Оливер тихонько толкнул дверь и взглянул на Селию. Она лежала в груде кружевных подушек, бледная, с темными тенями вокруг глаз. Она лучезарно улыбнулась мужу:

– Ну не чудо ли? Ну не умница ли я? Ты только взгляни на них, Оливер, взгляни какие красавицы!

– Сейчас. Сначала на тебя хочу посмотреть. Дорогая моя. Моя самая-самая дорогая. Слава богу, ты в порядке! Доктор сказал, что ты держалась молодцом.

– Да, я держалась молодцом, – весело ответила Селия, – но все было куда проще и легче, чем с Джайлзом. Несмотря на то, что их двое. И мне дали отменную затяжку хлороформа.

Оливер внутренне содрогнулся. Он не был физически стойким и, по правде сказать, вообще не был храбрецом ни в каком смысле слова. А когда он думал о том, через что же приходится Селии – да и любой другой женщине – пройти, чтобы принести ребенка в этот мир, то чувствовал благоговейный трепет.

– Я тебя так люблю, – просто сказал он.

– И я очень люблю тебя. Ну, посмотри же на них, Оливер, ну же!

Он подошел к двум колыбелькам, стоящим бок о бок. Из-под груды одеял на него смотрели два совершенно одинаковых личика: невидящие темно-синие глаза, густые темные волосы, крохотные, как розовый бутон, ротики, мило шевелящиеся пальчики, похожие на маленькую розетку листа.

– Они прелестны, – сказал Оливер, и голос его дрогнул.

– Правда же? Я так горда, так горда! Так рада, так взволнована, и… и все на свете. Сказать тебе, как, мне кажется, их надо назвать?

– Скажи.

– Венеция и Адель.

– Почему? – улыбнулся Оливер. – Очень мило, но почему именно так?

– Венеция в честь города. Потому что там они были зачаты. А Адель – потому что так звали мою бабушку. А ее назвали так в честь младшей дочери Вильгельма Завоевателя – ее звали Адель, и она вышла замуж за Стефана де Блуа и стала святой. Сплошь добрые знаки.

– Да, – неуверенно произнес Оливер.

Он знал, что спорить с Селией бесполезно: похоже, она уже твердо все решила. А имена и впрямь были милые. Сам он выбрал бы другие, возможно, более привычные, более английские. Но, в конце концов, жена их родила – ей и выбирать имена.

– Дорогой, пока я их рожала, я думала о том, что нам нужно издать справочник имен. Что-то вроде словаря. Как ты думаешь? Каждая будущая мама купила бы такой. Я считаю, это было бы здорово!

– Селия, – сказал Оливер, садясь на постель. Он взял ее за руку и откинул ей волосы со лба – Селия, как ты в самом деле умудряешься размышлять о книгах и издательских делах, когда только что родила двойню?

– И правда, Оливер, – ответила она, – я непрестанно думаю о книгах и об издательстве. Ты же знаешь это. Даже когда мне не позволяли работать, и все время, пока была беременна, я думала об этом. И скажу тебе еще кое-что. Я жду не дождусь, когда мне можно будет вернуться к работе. Ну хотя бы через месяц-другой…

Оливер недоверчиво посмотрел на жену. Видя, что последние несколько месяцев она находилась в приподнятом настроении, он надеялся, что ей и дальше захочется перестроиться на домашний лад. Но, видно, он ошибся, раз Селия завела разговор о работе спустя всего час после родов. Конечно, не надо бы. Не должно так быть. Оливер так надеялся, что жена не станет торопиться с выходом на работу. Ведь Джайлзу тоже понадобится внимание: ему будет трудно выдержать вторжение чрезвычайно властной силы в его безмятежный, уютный, эгоцентричный маленький мир. И еще: Оливер никогда не был в точности уверен, действительно ли ему нравится, что Селия работает в «Литтонс», или же нет. У жены было полно хороших идей, она обладала сильным чутьем; казалось, она инстинктивно схватывает все, что касается издательского дела, зная наперед, что пойдет хорошо, а что плохо. Но Оливер все время чувствовал угрозу себе в ее присутствии, некую ущербность собственного авторитета, посягательство на таинство его полномочий главы. Селия так ясно излагала свои взгляды, так ловко парировала все контраргументы, которые, как правило, выдвигал он сам, что ее практически невозможно было одолеть. И уже до начала спора Оливер знал, что проиграет.

Дело не в том, что он не любил работать с женщиной: он всегда работал с ММ, и ему нравились ее таланты и ясный ум. Но работать с собственной женой оказалось эмоционально сложно, потому что тяжело было отвлечься от интимного знания друг друга, отбросить прочь домашние споры и сопротивляться личному давлению. Однако и спорить с ней об этом тоже не имело смысла: если Селия захочет, то вернется. Оливер это прекрасно знал.


– Девочки-близнецы! – воскликнул Джаго. – Вот это да! Ох и дадут же они им прикурить, помяни мое слово!

– Это точно, – согласилась ММ. – Там уже и так весь дом стоит на ушах, как я понимаю.

– Вот кого мне жаль, так это того малявку, который там имеется. Немного у него шансов на внимание, верно говорю? Этот малец теперь никому не нужен.

– Нет, ты не прав, – возразила ММ. – Селия и Оливер – прекрасные родители. Уверена, они и сейчас очень внимательны к Джайлзу.


– Девочки-близнецы! – воскликнула Дженетт. – Это просто чудно, чудно! Как их назвали? Мальчики, у вас две новые кузины. Две маленькие девочки. Вы хотели бы повидаться с ними?

– Не знаю, – сказал Джейми.

– Нет, спасибо, – заявил Лоренс.

– Нет, спасибо, – повторил Джейми.


ДВАЖДЫ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ НОВОСТИ ТЧК НЕ МОГУ ДОЖДАТЬСЯ ВСТРЕЧИ ТЧК ДВАЖДЫ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ТЧК ХОЧУ БЫТЬ КРЕСТНЫМ ОТЦОМ ТЧК ЛЮБЛЮ ДЖЕК


– Милый Джек! Хотя я что-то сомневаюсь насчет крестного отца…

– А почему нет? Он их дядя.

– Оливер! Крестные должны оказывать на крестников хорошее влияние. Шучу, конечно! Без сомнения, он может стать крестным, как только мы найдем какую-нибудь весьма солидную персону, чтобы немножко его уравновесить. Когда он отправляется в Индию?

– В августе.

– Вот и прекрасно. У нас полно времени на крестины.


– Два ребенка! – удивился Джайлз. – Почему два-то? Нам бы и одного хватило.

– Дорогой, это же будет очень весело.

– Нет, не будет.

– Почему?

– Потому что они будут играть друг с другом. И не захотят играть со мной. Думаю, кто-то должен вернуться обратно.

– Не глупи, Джайлз. Конечно, они захотят с тобой играть.

Джайлз посмотрел на мать. Его маленькое личико стало подозрительным.

– Нет, не захотят.

– Прости, дорогой, но я ничего не могу поделать. Пришли к нам две девочки – две девочки и останутся. Они очень милые и красивые, и нам очень повезло, что они у нас появились.

Джайлз ничего больше не сказал. Как и его отец, он научился не спорить с матерью. Но он был очень расстроен. Младенцы уже успели занять почти всю детскую и бо́льшую часть времени Нэнни. Кроме того, появились еще две няньки, ни одна из которых Джайлзом особо не интересовалась, и еще одна тетя, которой до него уж точно не было дела. Все, кто приходил к ним в дом, – его тетя, бабушка, мамины друзья, даже его, Джайлза, собственные друзья со своими нянями и мамами – только и болтали о том, как чудесно иметь двойню, как это необычно, какие они особенные, восхитительные и красивые.

Единственный человек, который, казалось, понимал, что́ Джайлз должен при этом чувствовать, был его дед. Он взглянул на близнецов и сказал:

– Очень мило, – после чего повернулся, подмигнул Джайлзу и добавил: – Ужас, какие скучные эти младенцы, верно? А два младенца – двойная скука. Пойдем-ка прогуляемся вдоль речки, посмотрим на лодки.

Джайлз был ему страшно благодарен.

Все, на что способны глупые близнецы, – это плакать и просить есть. И у мамы теперь тоже совсем не хватало на него времени, она постоянно суетилась над ними – вот они заплакали, вот улыбнулись, вот дотронулись друг до друга – и говорила, что сама едва может различить их. На их одеяла, пледы и кроватки приходилось пришивать или прицеплять маленькие ленточки, чтобы было ясно, кто есть кто: белую – Адели, желтую – Венеции. Однажды Джайлз исхитрился поменять их местами: то была его маленькая месть за все неприятности, которые он терпел от близнецов. Ему нравилось думать, что они вырастут с неправильными именами. Но Нэнни это заметила. Наверное, потому, что у Венеции на попке была такая штучка, которую называют родинкой. Так что ленточки водворили на место. Никто Джайлзу ничего не сказал, но он боялся, что Нэнни его заподозрила. Но она повела себя самым чудесным образом, очевидно понимая, что мальчик поступил так скорее в обиде на свою судьбу, нежели из дурного отношения к своим одинаковым сестрам. Впрочем, ничто не изменилось: Нэнни по-прежнему была слишком занята, чтобы, как раньше, подолгу играть с ним. А Джайлз по-прежнему скучал, прильнув к окну детской и слушая, как плачут близнецы.

Слава богу, скоро он пойдет в школу.


– Близнецы! – воскликнула Сильвия. – Девочки-близнецы. Чудесно, леди Селия!

Она сумела улыбнуться, хотя готова была расплакаться. Ей почти все время хотелось плакать в эти дни. С тех самых пор, как родилась и умерла ее бедная крошка, Сильвия с трудом справлялась с собой. Барти сводила ее с ума постоянным ревом и попытками выбраться из высокого стула. Когда же ей это удавалось, начинались бесконечные беды, в которые она попадала, так что не было никаких сил с ней справиться. Остальные дети шумели все сильнее и сильнее, ели все больше и больше, и все больше и больше приходилось на них стирать.

Тед приносил в дом кое-какие деньги, которых хватало, чтобы свести концы с концами, но было кое-что еще: он начал выпивать. Не много, но каждую субботу, и вполне достаточно, чтобы поведение его менялось. Он становился не таким добрым. Несколько раз Тед ударил Билли, когда тот нагрубил ему. И Теда уже тянуло выпить. Каждую субботу. Сильвия до ужаса боялась снова забеременеть. Каждую ночь, когда она, совершенно измученная, наконец засыпала, ей снился младенец – маленькое тихое личико и перекрученные ножки, – и она просыпалась в слезах. А вновь заснуть не получалось. Тед храпел, а в голову лезли тревожные мысли. Она была предельно утомлена, гораздо больше, чем всегда, постоянно. Это было ужасно.

– Я привезу их сюда, чтобы вы взглянули, – говорила меж тем леди Селия, – если хотите.

Сильвия ответила, что это замечательная идея, и попробовала придумать, где бы найти место в передней комнате, чтобы леди Селия могла уместиться с обоими детьми. Она едва слышала, что́ говорит леди Селия, – так вопила Барти, выдираясь из своего стула. Сильвия не любила жаловаться, но жизнь и в самом деле становилась все хуже. Она-то всегда надеялась, что постепенно станет лучше. Так ведь и должно всегда быть.


– Меня уволили, – сказал Джаго.

– Да что ты, Джаго! Почему?

– Обычная история, – пожал он плечами. – Босс хочет уре́зать расходы, строить дома подешевле. Вот так, теперь меньше народу выполняют больше работы. Но я не из их числа.

– Я очень сочувствую тебе, – призналась ММ.

Она не могла вообразить ничего хуже, чем потерять работу: дело было не в отсутствии заработка, а в праздности, в скуке и тоске, в ощущении бесполезности собственной жизни. Каждый день по пути на работу ММ проходила мимо мужчин, которые часами стояли, подпирая стенки фабричных зданий в надежде на случайную поденную работу. Вид у них у всех был одинаковый: не то чтобы унылый, а какой-то подавленный, пристыженный. ММ казалось ужасным, когда людям, которые хотят и могут работать, отказывают в такой возможности.

– Где же ты теперь будешь работать? – спросила она.

– Где придется. Пока не найду чего-нибудь стабильного. Хорошо еще, что у меня нет семьи, о которой нужно заботиться. Вот семейные – настоящие бедолаги. Парень, что на прошлой неделе работал вместе со мной на стройке, был безработным пять месяцев, а теперь до работы, на которую ему с трудом удалось устроиться, он каждый день добирается пешком четыре часа.

– Четыре часа! – воскликнула ММ. – Но это же нелепо.

– Так ведь выбора нет. По крайней мере, семья не голодает. Четыре мальца и еще один на подходе.

– И его тоже уволили?

– Тоже, – ответил Джаго.


– Дорогая, – позвал Роберт.

– Да, любимый?

Роберт помедлил. Уже много недель подряд он вновь и вновь прокручивал в мозгу этот диалог, он точно знал, что́ хочет сказать, и продумал все доводы. Он также знал: никаких разумных причин отказывать не было.

И все же…

– О чем ты задумался, дорогой? – улыбнулась ему Дженетт.

Стоя перед зеркалом, висевшим над камином в гостиной, она надевала серьги. Пару бриллиантовых сережек от Тиффани Роберт купил ей на день рождения. Дженетт их носила, но сейчас надевала другие. Те, что ей подарил Джонатан. Конечно, бо́льшую часть украшений ей подарил Джонатан: двадцатидвухлетний брак предоставил массу возможностей для проявления щедрости. И все украшения были очень красивыми. Джонатан обладал безупречным вкусом, как и талантами блестящего финансиста и прекрасного мужа.

Временами Роберт чувствовал, что недолюбливает Джонатана Эллиотта. Очень недолюбливает. Конечно, это смешно: Джонатан умер, Роберт не знал его лично, и у него не было оснований полагать, будто он мало значит в жизни своей жены. Но влияние Джонатана все еще было чрезвычайно сильным и сказывалось и в доме, и в слугах, и в детях, и даже в Дженетт. Она никогда открыто этого не признавала, никогда не говорила: «Джонатан считал так-то, он любил, чтобы было так-то», но с тех пор, как Джонатан установил определенный порядок вещей, этакий свод правил, даже взглядов, Дженетт была склонна придерживаться их. Как и дети. И, судя по поведению Лоренса, у Роберта были веские основания недолюбливать Джонатана.

Лоренс превратился в сущий кошмар. Умный и чрезвычайно хитрый мальчишка, Лоренс никогда не грубил Роберту в присутствии матери, хотя общаться с ним удовольствия, конечно, не доставляло. Но если Дженетт рядом не было, парень становился откровенно наглым. И Роберт ничего не мог с этим поделать. Не бежать же ему к Дженетт с жалобами на грубость Лоренса. Поэтому положение Роберта было незавидным. С самого начала они с женой заключили соглашение, что воспитание мальчиков остается прерогативой Дженетт, хотя поддержка Роберта станет, безусловно, огромной помощью. И даже если бы Роберт рассказал Дженетт о поведении Лоренса, она бы этому не поверила. Она знала, что он трудный подросток и ему непросто принять Роберта, но настаивала, что со временем все уладится.

– Единственный способ – быть терпеливым, дорогой. Терпеливым и понимающим. Лоренс ведь еще ребенок, ему только четырнадцать лет. Он очень любил отца. Мы должны взглянуть на вещи его глазами.

То, о чем Роберт собирался поговорить с женой сейчас, не имело никакого отношения к Лоренсу. Это касалось его самого. Роберт хотел заручиться ее поддержкой в организации собственного дела. Он решил основать свой бизнес. Не потому, что его дела в «Лоусонс» шли плохо: Роберт быстро поднялся по карьерной лестнице и стал вице-президентом отдела частных вкладов. У него было хорошее жалованье, внушительный офис, растущий список клиентов. Но он знал, что собственное дело – единственно возможный для него путь добиться именно того успеха, к которому он всегда стремился. Безусловно, на службе у Лоусонов об этом не было и речи: в их иерархии подрастали два следующих семейных поколения, к которым постепенно должен был перейти банк. У Эллиоттов, под эгидой своей жены, Роберт не хотел работать. Такой опыт не сулил ничего хорошего.

В любом случае Роберт хотел продвинуться вовсе не в банковском деле. Банк – с его предсказуемостью, отливами и приливами денежных средств, подъемами и падениями рынков – Роберту уже поднадоел. В нем пробудился интерес к недвижимости. В течение последнего десятилетия Роберт наблюдал стремительный рост Нью-Йорка, видел, как здания, бесконечные ряды зданий вырастают в могучий лес, заполоняя прежние окраины, превращая их в постоянно расширяющийся центр, и понимал, что хочет быть частью этого процесса. Именно там было его будущее, именно туда стоило вкладывать деньги, и именно там они дали бы хороший урожай. У него был клиент, который подвизался на поприще недвижимости. Пять лет назад Роберт помог ему увеличить капитал для строительства двух скромных зданий в районе Уолл-стрит. Сегодня это был богатый человек. Не миллионер, но богатый. Он предположил, что Роберту, возможно, будет интересно подключиться к его бизнесу, помочь расширить дело. Роберту очень хотелось заняться недвижимостью. Он только об этом и думал, чувствуя вдохновение – и эмоциональное, и интеллектуальное – уже изрядное время. Роберт даже сделал кое-какие наметки, исследовал потенциальные возможности западной территории Бродвея вплоть до доков. Возможности казались безграничными. Одна из улиц, которую он отметил, уже застраивалась, что придало ему уверенности. Роберт был убежден, что сумеет добиться успеха в таком деле. А быть преуспевающим бизнесменом очень приятно. По-настоящему преуспевающим. По праву. А не как тень бывшего мужа Дженетт и не как тень своей жены.

Не то чтобы Роберт не любил Дженетт – конечно, любил. Он был необыкновенно счастлив с ней. Жена была именно такой интересной и пылкой, как он хотел. Кроме того, она была еще и остроумной, и очень стильной. Одежду Дженетт покупала преимущественно в Нью-Йорке, но заказывала и в Париже и поддерживала Пуаре, который первым ввел в моду узкие атласные юбки предельно простого кроя. У Дженетт была изумительная коллекция вечерних туалетов с глубоким декольте, призванным подчеркнуть ее великолепный бюст. Она находилась в авангарде новых причесок: изумительные, пышные золотисто-рыжие волосы являлись предметом ее особой гордости. Роберт искренне восхищался Дженетт и был горд появляться в обществе с такой женщиной.

У них было много общего: любовь к хорошей еде – Роберт прибавил как минимум десять фунтов после свадьбы, – к искусству, музыке, путешествиям и хорошей компании. Они легко заводили знакомства и постоянно принимали гостей. Огромный дом на Пятой авеню, с его бальным залом, музыкальным салоном, гостиной, галереями и великолепным садом, был задуман как парадный, и Дженетт любила его демонстрировать. Неутомимая и бесконечно изобретательная, Дженетт устраивала не только званые обеды и ланчи, но и концерты и приемы в саду, постоянно затевая прочие новшества вроде поисков сокровищ и костюмированных балов, которые в то время стали популярны и в Лондоне.

Дженетт часто говорила, что хотела бы иметь дом в Лондоне. Медовый месяц, который они с Робертом провели у Оливера и Селии, заставил Дженетт полюбить Лондон еще сильнее, чем прежде. Конечно, в Нью-Йорке и Вашингтоне тоже есть свои «сезоны» и «высший свет», но им явно не хватает небрежной надменности Лондона, и люди здесь скованны и неловки. К тому же Нью-Йорк слишком далеко от Европы, от экзотических сверкающих игорных домов Франции и артистических сокровищ Италии, не говоря уже о том, что там нет ни короля, ни королевы, ни их монаршей благосклонности. Дженетт стала просто одержима монархией. Ее гораздо больше поразило то, что Селия была представлена королю и королеве в Букингемском дворце, нежели то, что она работала старшим редактором в издательстве «Литтонс» и выпустила много интересных книг.

Но апогеем визита в Лондон стала встреча с леди Бекенхем, которая появилась на Чейни-уок с ярким блеском в глазах и завела разговор о домашних приемах в Сандринхеме и Виндзоре. Она пересказала массу щекотливых сплетен о короле и маленькой миссис Джордж, как в королевских кругах называли миссис Кеппел, и поведала Дженетт, что у нее есть своя ложа в Аскоте. Дженетт вежливо удивилась социалистическим взглядам Селии и скептически восприняла ее заявление, что Дженни и Сильвия Миллер – ее друзья. А Роберт сказал Дженетт, что она еще больший сноб, чем сама леди Бекенхем.

– Чепуха, – ответила Дженетт, но он стоял на своем, добавив, что не встречал на своем веку бо́льших снобов, чем привилегированные американцы, а Дженетт – суперпривилегированная.

Дженетт восприняла все это со свойственным ей добродушием, добавив, что не заметила со стороны Роберта особого желания разделить с ней эти привилегии. Он заставил себя улыбнуться в ответ, хотя подобные высказывания ненавидел. То была обычная маленькая месть Дженетт за то, что Роберт с ней спорил, и он почувствовал, что его вновь поставили на место и принизили. Это чувство он научился терпеть с самого начала их отношений.


– Дорогая, – повторил Роберт.

– Слушаю, милый. Вижу, тебя не интересуют мои сережки. Да и с какой стати они должны тебя интересовать? В таком случае надену твои. Ты хотел о чем-то поговорить со мной? А, Лоренс, и ты здесь. Чудесно выглядишь, мой мальчик. Мне не терпится видеть тебя сегодня на нашем торжественном ланче. Я хочу, чтобы ты сидел рядом со мной и всем нравился. Роберт, правда, ему идет этот костюм?

– Спасибо, мамочка. – Лоренс обратил к Дженетт свою ослепительную улыбку и, бросив короткий холодный взгляд на Роберта, взял книгу, лежавшую на столе.

– Да, конечно, – с трудом выдавил Роберт.

Лоренс и в самом деле прекрасно выглядел: он был красивым мальчиком, с правильными отцовскими чертами и цветом лица, доставшимся от матери. Для своего возраста он казался высоковат, но без неприятных физиологических особенностей подросткового возраста: кожа его была чиста, голос ровен, и двигался он изящно и уверенно. Роберт ловил себя на мысли, что его обрадовало бы появление хоть одного прыща на этом высоком аристократическом лбу.

– Да, Роберт, так о чем ты хотел поговорить, мой дорогой? Прости, что я тебя перебила.

– Да так, ничего особенного, – ответил Роберт.

У него не было ни малейшего желания рассуждать о своих планах на будущее и финансовой поддержке в присутствии Лоренса.

– Нет, я хочу услышать. Так нечестно. Ты все утро пытаешься со мной поговорить. Лоренс не обидится – правда ведь, милый? – если мы немного побеседуем на взрослые темы.

– Конечно нет, – взглянув на Роберта с веселым блеском в глазах, отозвался Лоренс.

Он знает, подумал Роберт, знает, что я ничего не желаю обсуждать в его присутствии.

– Вот видишь? Начинай, Роберт, ну же. Я крайне заинтригована.

– И зря, – спокойно ответил Роберт. – Это касается одного моего клиента. Мне хотелось бы, чтобы ты с ним встретилась.

– Да? А кто это?

– Его зовут Джон Бруер. Очень умный человек, управляет компанией по недвижимости. Послушай, это не так важно. Мне нужно подготовиться к ланчу.

– Да, конечно, дорогой мой, но почему ты так хочешь, чтобы я с ним встретилась?

– Дженетт…

– Мама, – сказал Лоренс еще более нудным голосом, чем обычно, он явно забавлялся, – не думаю, чтобы Роберту хотелось обсуждать свои дела при мне. Все в полном порядке. Я понимаю. У меня много дел.

– Ну это уж просто абсурд, – удивилась Дженетт. – Почему бы Роберту не обсуждать что-то при тебе? Я могу понять, если тебе самому не хочется это слушать. Конечно, разговоры о клиентах весьма скучны. Но…

– Нет, мама, я вижу, что мне лучше уйти. Увидимся на ланче. – Он встал и вышел из комнаты, взглянув в сторону Роберта все с тем же злорадным выражением светлых глаз.

Дженетт улыбнулась ему вслед.

– Он такой чувствительный, не правда ли? Это объясняет, почему с ним иногда бывает тяжело. Мне и в голову не приходило, что ты предпочитаешь что-то обсудить наедине. – Она ободряюще улыбнулась Роберту. – Так в чем же дело? Я слушаю тебя с предельным вниманием, и уж теперь-то я точно заинтригована.

Роберт глубоко вздохнул. Если он сейчас не расскажет, то это может привести к серьезной размолвке между ними. Дженетт не любит, когда от нее утаивают информацию – любого рода.

– У меня… есть намерение… основать собственное дело, – произнес Роберт.

Дженетт снова улыбнулась ему, располагающий взгляд ее светлых глаз выражал нетерпеливый интерес, но был при этом стеклянно-твердым.

– Да? – удивилась она. – Звучит заманчиво. Мне всегда нравилось твое честолюбие, Роберт. Меня вообще привлекает честолюбие. Как ты понимаешь, Джонатан не был неудачником.

– Разумеется, не был. Ну, мне приятна хотя бы твоя поддержка. Видишь ли, я… я чувствую, что достиг предела у Лоусонов. Большего я там уже не добьюсь. В значительной степени это семейная фирма. А у меня иные интересы.

– Иные интересы? – На лице ее выразилось веселое недоумение.

– Да. В иных сферах бизнеса.

– И каких же?

– В недвижимости. У клиента, о котором я упомянул, Джона Бруера, великолепно идут дела, а начинал он весьма скромно. В совокупности он уже построил несколько улиц в финансовом районе.

– Это становится все более интересным, – сказала жена. – Жду не дождусь встречи с мистером Бруером.

– И я тоже жду. Он очень интересный человек. Понимаешь, Дженетт, я чувствую, что именно в недвижимости мое будущее. У меня на это дело настоящий нюх, я его просто чую. В кирпичах и растворах есть то, что мне очень нравится, что-то настоящее, реальное, вещественное, это не какая-то умозрительная субстанция, существующая на бумаге.

– Ну, это вряд ли, – весьма холодно заметила Дженетт. – Возможно, мы и не полностью соответствуем золотому стандарту, как Великобритания, хотя я считаю большой ошибкой с их стороны, что они к этому цепляются, но эта «умозрительная субстанция», как ты ее называешь, существует на самом деле. И ее могут в любой момент доставить из любого банка.

– Да, конечно. Но я просто чувствую тягу к строительному делу. Уверен, что мог бы прекрасно справиться с ним. Сделать его собственным полем деятельности.

– Поскольку ты потерпел неудачу в банковском деле. Ведь ты именно об этом говоришь?

– Нет, – резко ответил он, – я говорю не об этом. И не считаю, что в банковском деле я потерпел неудачу.

– Я тоже так не считаю, Роберт, – неожиданно улыбнулась Дженетт. – Я знаю, что в «Лоусонс» тебя высоко ценят. Очень высоко.

Замечание было надменное, покровительственное. Роберту оно не понравилось.

– Дженетт, – уже мягче сказал он, – думаю, ты не вполне понимаешь…

Она перебила его. Улыбнулась своей неожиданной сияющей улыбкой, как обычно смутив Роберта резким переключением температурных режимов эмоций.

– Все в порядке, думаю, я все понимаю. Ты молодой человек.

– Не такой уж молодой, – возразил он, – вот потому-то…

– Тридцать девять лет – это еще молодость. С моей точки зрения. В любом случае не будем спорить. Ты хочешь следовать своим путем. Все именно так, как и должно быть. Я испытываю определенную… симпатию… к твоему желанию сменить поле деятельности. И склоняюсь к мысли, что строительное дело действительно обладает огромным потенциалом. Да, в принципе, это блестящая идея. Выше всяческих похвал.

Роберт не был вполне уверен, что так уж нуждается в похвале – она попахивала школьной ведомостью, – но воодушевление жены его подбодрило.

Роберт взглянул на Дженетт.

– Еще что-нибудь? – вновь улыбнулась она.

– Да, кое-что. Я уже проделал некоторую работу в этом направлении. Бюджет, прогнозы на будущее, где можно ожидать наибольшей выгоды и с географических, и с финансовых позиций.

– И что же?

– Конечно, мы сейчас находимся в стадии быстрого финансового развития. Хорошее время для того, чтобы рискнуть в этом направлении.

– Да-а… Очень может быть. Я могу обратиться к кому-нибудь из партнеров, если хочешь. И каков же, по-твоему, должен быть следующий шаг?

– Ну, – сказал Роберт, набрав побольше воздуха и в прямом, и в переносном смысле, – в общем, Джон Бруер предложил мне партнерство.

– Я это одобряю. Дело у него уже поставлено, он знаком со всеми сферами, в которые пока не вхож ты. И я представляю, что́ именно ты мог бы привнести в будущее предприятие, в частности некоторый финансовый вклад, не так ли? Контакты с людьми, технологии и тому подобное.

– Да, в самом деле. Но…

– Что?

– Джон хочет расширить дело. Это естественно. И могло бы стать основанием для моего участия.

– Разумеется.

– И поэтому… мы бы… мы хотели бы получить поддержку.

– Да?

– Без этого я не могу приступить к делу.

– Все понятно.

– Я запустил несколько пробных шаров. Ничего более. Но я… в общем, я думал, может быть, ты… то есть Эллиотты, могли бы…

– Могли бы что, Роберт?

Роберт почувствовал, что его бросило в жар. Именно этого он и боялся, что столкнется с тупостью, непонятливостью, которую Дженетт при желании всегда могла имитировать, проделывая это с высшим артистизмом. И она вынудит его пуститься в долгие и болезненные объяснения, мучительно проговаривая каждое слово до последнего, вместо того чтобы милосердно, с пониманием прервать.

– …в общем, вложить в это дело некоторые средства. Не всю сумму, конечно. Но… какую-то часть? На строго деловой основе, разумеется. Я не претендую на какое-то… особое отношение.

Наступило долгое молчание. Затем Дженетт подошла к окну и стала смотреть на улицу. Роберт наблюдал за ней: разглядывал ее немного широкую спину, длинную шею, сложную прическу. Казалось, она стоит так уже целую вечность. Но вот она повернулась и взглянула ему в лицо.

– Роберт, – сказала она.

– Да?

– Роберт, это очень сложно.

– Если ты так полагаешь, тогда, пожалуйста, забудь и думать об этом. И не говори с членами правления. Я понимаю.

– Думаю, что не вполне. Сложность заключается не в идее как таковой, не в том, чтобы у тебя была компания по недвижимости, а в том, что ты просишь у меня денег.

– Не у тебя, Дженетт. У Эллиоттов.

– Пожалуйста, не притворяйся. В какие бы формы ты это ни облекал, ты просишь денег именно у меня. Вряд ли ты отправился бы прямиком в отдел займов банка «Эллиоттс», не спросив вначале меня, правда?

– Нет, – сказал Роберт, – это было бы просто нелепо.

– Вот видишь! Но даже если бы ты так сделал, то все равно оказался бы в незавидном положении.

– Дженетт…

– Роберт, пожалуйста. Дай мне минуту. Дай мне…

– Дать тебе – что?

– Дай мне… успокоиться.

– Успокоиться? Из-за чего?

– Разумеется, ты должен понимать… но, видимо, не понимаешь… не понимаешь, как… как я расстроена, – сказала Дженетт.

– Расстроена? Но чем?

– Тем, что, похоже, мои друзья оказались правы, – произнесла она с тяжелым вздохом. Слишком уж тяжелым, как подумал Роберт.

– Что? Что ты имеешь в виду, в чем оказались правы твои друзья?

– Они говорили – многие из них так говорили, – что ты женился на мне из-за денег. Я убеждала их, что это абсурд и о подобных делах нет и речи, что я абсолютно уверена в твоей любви ко мне. Я согласилась на брак, веря в это. Похоже, я ошиблась.

– Милая, это смешно. Вовсе ты не ошиблась. Разумеется, я люблю тебя. Очень люблю. Но…

– Да, Роберт? Но – что? – (Он молчал.) – Ну, продолжай, продолжай.

– Было бы глупо, – сказал он наконец упавшим голосом, – не поговорить с тобой на эту тему.

– Глупо? В самом деле? – Дженетт обернулась, ее глаза были полны слез. – Мне жаль, что ты считаешь глупостью быть благородным. Не пытаться использовать меня, не пытаться извлечь финансовую выгоду из нашего брака.

– Да брось ты в самом деле! – вспыхнул он от гнева. – Это просто ребячество, бред.

– Не думаю.

– Нет, думаешь. Я не пытаюсь использовать тебя, как ты заявляешь. Я надеюсь, Дженетт, стать менее зависимым от тебя, и только. Я хочу, чтобы финансовая сторона нашего брака бросалась в глаза как можно меньше, а не больше.

– Какие бы доводы и оправдания ты ни приводил, для меня все это очень больно. И я не могу согласиться с тобой, – сказала в заключение Дженетт. Она вынула платок, высморкалась, промокнула глаза. – Я была бы очень рада поддержать тебя в твоем новом начинании любым другим способом, каким бы только смогла. Поверь мне. Но деньгами… Мне жаль, но – нет. Я даже обсуждать это не могу. А теперь, если позволишь, мне нужно привести в порядок лицо и восстановить душевное равновесие. Я пойду к себе. Увидимся за ланчем на садовой террасе.

Роберт стоял и смотрел ей вслед. Он смутно пытался представить, как бы Джонатан Эллиотт поступил в подобной ситуации. Не в такой, конечно, – такой просто и быть не могло.

В комнату вошел Лоренс и взглянул на Роберта.

– С моей матерью все в порядке? – спросил он.

– В полном порядке. А что такое?

– Она прошла мимо меня в холле. Вид у нее был расстроенный.

– Она не расстроена, – ответил Роберт.

Чистая ложь, подумал Лоренс. Он опять взглянул на Роберта, и его светлые голубовато-зеленые глаза, точно такие же, как у матери, наполнились презрением.

– Она была явно расстроена. Совершенно очевидно. – Лоренс сделал паузу, а затем спросил: – Думаю, вам следует объяснить мне почему?

– Я вовсе не намерен объяснять тебе почему, – заявил Роберт. – Тебя это не касается.

– Роберт, – холодно произнес Лоренс, – когда мой отец умирал, он просил меня присматривать за мамой. И я намерен это делать. Если мама расстроена, я должен знать причину. Чтобы я мог устранить ее.

Роберт в упор посмотрел на него, а затем молча вышел из комнаты.


В то же самое время в небольшом домике в Лондоне происходил один любопытный диалог.

– Не понимаю, – говорила ММ, – почему ты не позволяешь помочь тебе. Если я одолжу тебе деньги – одолжу, заметь, не подарю, – ты сможешь учредить собственную строительную фирму. Положить конец всей этой неопределенности, гонениям прорабов, увольнениям. И мне доставить большое удовольствие. Пожалуйста, Джаго. Ты можешь выплачивать мне проценты по самой глупой ставке, какая тебя устроит.

– Нет, – отрезал Джаго, – я не возьму твои деньги. И больше не проси.

– Ну в самом деле, – воскликнула ММ, – это же просто смешно! Всюду полным-полно мужчин, которые отдали бы… отдали бы правую руку на отсечение за такую возможность.

– Кому они были бы нужны на стройке с одной рукой? – усмехнулся Джаго.


День выдался очень жарким, жарким и каким-то гнетущим. Лондон в этот день был погружен в уныние. Он пребывал в таком состоянии со дня смерти старого короля, да и вся страна – тоже. Казалось, вся Англия понимала, что веселая, разгульная, охочая до удовольствий Эдвардианская эпоха навсегда ушла в прошлое, что капризы, баловство и нескончаемые празднества короткого правления Эдуарда VII завершились. Те, кто надеялся узнать подробности этого празднества, обманулись в своих ожиданиях: Эдуард распорядился сжечь свои частные письма и бумаги, львиная доля которых, без сомнения, носила абсолютно непристойный характер. Миссис Кеппел отказали в приеме, когда она прибыла в Мальборо-хаус, чтобы оставить запись в книге знатных посетителей. Это противоречило обещанию королевы о том, что королевская семья позаботится о ней. Суровая добродетель нового короля и под стать ему суровой супруги, совершенно иной, нежели ангелоподобная Александра – та, что позволила миссис Кеппел навестить умирающего короля, – обретала реальные черты.

Похороны прошли чрезвычайно пышно: король Георг ехал верхом рядом со своим шурином, кайзером, за ними вели любимую лошадь Эдуарда, без всадника, с развернутыми назад сапогами в стременах; далее в обычном парадном порядке следовали военные и политические светила. Но более всего сердца подданных растрогал вид маленькой собачки по кличке Цезарь, семенившей за гробом своего хозяина и выглядевшей удивительно трогательно в гуще этого пышного шествия. В каждой деревне, в каждом городе служили заупокойные службы, все улицы были одеты в траур. И еще несколько недель после похорон страна продолжала официально соблюдать траур. В Аскоте состоялись знаменитые черные скачки, куда все явились в черных одеждах, и даже карты заездов окаймляла черная полоса.

Но Селия в это время была довольна и необычайно счастлива, она наслаждалась жизнью и возвращением здоровья и сил. И конечно, близнецами. Они были славными детишками: гораздо крепче спали, лучше ели, веселее улыбались, даже ворковали забавнее, чем в свое время их брат. Селия быстро оправилась после родов и намеревалась в сентябре вернуться в издательство. Оливер хотел, чтобы она хотя бы в течение года оставалась дома, а ей даже два месяца были невтерпеж. Они выдержали большую баталию, причем Оливер обвинил жену в том, что она не любит детей, а та, в свою очередь, вменила мужу в вину то, что он просто ревнует ее к работе и ему претит ее присутствие в издательстве. У них и раньше бывали стычки, но никогда прежде они не наносили друг другу ударов ниже пояса, метя в самое больное место, а именно в профессиональную неуверенность Оливера и равнодушие Селии как матери. В конце концов они помирились, но от этой ссоры остались глубокие шрамы. Даже теперь между ними пробегал легкий холодок, уменьшавший то огромное удовольствие, которое они обычно испытывали от взаимного общения.

Но Оливер – о чем ему постоянно напоминали – был одним из счастливейших мужчин Лондона, и он, даже если временами сомневался, все же, как никто другой, понимал неоспоримость этой истины. Налицо был его коммерческий успех, восторженные отзывы критики, ослепительная жена и чудесная семья.


– Не плачьте! Дорогая, милая Сильвия, не плачьте. Идите, идите сюда, пожалуйста. Дорогая моя…

Селия раскрыла объятия, и Сильвия, как ребенок, упала в них. Но только на мгновение – она тут же отстранилась и вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Простите, леди Селия. Не так бы я должна себя вести, когда вы принесли мне показать своих девочек. Простите меня. Простите!

– Что вы, Сильвия, не нужно. Дайте-ка… позвольте я поставлю чай. Садитесь вот сюда и подержите детей. Если вы справитесь с обеими. Барти, идем со мной. А потом можно и поболтать.

Селия вышла во двор наполнить водой чайник. Барти последовала за ней, словно маленький преданный щенок. Она обладала неиссякаемой энергией, всюду поспевая на маленьких тонких ножках. То, что половину своей короткой жизни она была привязана к ножкам стола или заточена на высоком стуле, похоже, не причинило ей вреда. Селия взглянула вниз – на ее маленькую забавную рожицу с широко распахнутыми глазами, на копну золотисто-каштановых волос и огромный синяк на щеке. Это Сильвия поставила его. Поначалу она лгала, что Барти упала с лестницы, затем – что ее ударил Фрэнк, когда они играли. А потом вдруг призналась Селии, что на самом деле это ее работа.

– Она так действует мне на нервы, леди Селия. Как веретено, вьется, лазает где ни попадя, а потом ноет, чтобы ее вытащили. Сладу нет. Она не понимает, что мне приходится держать ее взаперти ради ее же блага.

Вот тут-то Сильвия и заплакала.

У нее самой на виске багровел синяк. Она сказала: Фрэнк хлопнул ее дверью, но Селия знала, что и это неправда. Такого не могло быть. Выглядела Сильвия совершенно разбитой и больной.

– Я опять влипла. Я знала, что так и случится, знала и постоянно твердила об этом Теду, но он все время пристает, так и лезет, я не в силах его удержать. – Мерой ее страдания было то, что она решилась заговорить об этом с Селией. – Это все выпивка, леди Селия, он начал много пить. Как мы справимся, как? А представьте, вдруг все будет, как в прошлый раз… только представьте… – И она снова разрыдалась.

– Ах ты, Барти, – сказала Селия, подставляя чайник под кран во дворе, – ах, Барти, Барти, что же нам с тобой делать?

И вдруг – когда Барти улыбнулась ей, подобрала камень и принялась гонять его по двору, точно так, как, она видела, делали ее братья, а затем сунула свою грязную ладошку в руку Селии, – вдруг, совершенно неожиданно, Селия четко осознала, что́ именно ей нужно сделать.


– Она просто побудет у нас немного, – без обиняков заявила Селия Оливеру, – совсем недолго, только и всего. Им надо помочь. Ты знаешь, что мы в это верим. Сильвия снова беременна, дети совершенно одичали, Тед ее колотит, и она уже не выдерживает. Особенно трудно ей сладить с Барти. Она мне так и сказала: просто не знает, что с ней делать. А я люблю Барти, и она меня тоже любит. У нас полно места: девочка может спать в ночной детской вместе с близнецами или даже с Нэнни, пока те немного подрастут.

Чем больше Оливер злился, говорил, что это бред, запрещал, за являл, что не потерпит у себя в доме подобных прихотей, тем решительнее становилась Селия.

– Это наш общий дом, Оливер, это подарок моего отца, ты помнишь? Не могу поверить, что ты пытаешься запретить мне так поступить. Во благо стольких людей: Сильвии, Теда, всей семьи. Барти, естественно. Да что у нее за жизнь такая – по полдня на привязи у ножки стола, а теперь ее еще и мать бьет!

– А что обо всем этом думает Тед Миллер? – закричал взбешенный Оливер с искаженным от ярости лицом. – Ему все равно, где будет его дочь?

– Она не его дочь, она – их дочь. Он будет просто счастлив. Вот так. Это им всем огромная помощь.

Селия умолчала, что Тед Миллер был в тот вечер зверски пьян и оказался в состоянии произнести только, что Барти – лишний рот и если Селия желает этот рот насытить, так ради бога. Умолчала она и о том, что даже Сильвия с робкой признательностью на какое-то время утерла горькие слезы, укладывая лохмотья Барти в бумажный пакет и протягивая его Селии, прежде чем поцеловать девочку на прощание.

– А Фабианское общество – как ты думаешь, что там обо всем этом скажут?

– Много чего, я уверена. Меня это теперь не волнует. Насколько я понимаю, таким людям, как Миллеры, придется ждать целую вечность, прежде чем отчеты миссис Пембер Ривз принесут им хоть какую-то пользу. Годы, десятилетия! К тому времени жизнь Барти будет окончательно разрушена, а Сильвия уже сто раз умрет. А то, что я делаю, – практическая польза, Оливер, и поможет им всем прямо сейчас. И вообще, тебе-то какая разница? Ты и так почти не видишь детей, разве что по выходным. Дом у нас громадный, и это просто эгоистично и… неправильно с твоей стороны держать его только для себя, только для блага нашей семьи.

– А ты подумала о том, какой вред можешь причинить самой Барти? Отрывая ее от родной семьи, вынуждая ее стесняться, стыдиться, досадовать на выпавшее ей счастье?

– Перестань, Оливер, это же смешно. Она ведь не навсегда у нас останется. Всего на несколько… месяцев. Каждую неделю я буду возить ее к родителям. И потом… в общем, у меня появилась одна идея. И думаю, тебе она понравится. Я поняла, что… надо кое-что скорректировать. В целом. Особенно по поводу обязанностей по детской. Итак… я решила сделать то, чего ты хотел, о чем ты меня просил. Я буду сидеть дома и воспитывать детей весь следующий год. А если я сделаю это для тебя, ты ведь обязательно сделаешь кое-что для меня? И согласишься, чтобы Барти некоторое время пожила у нас?

Не ангел

Подняться наверх