Читать книгу Не ангел - Пенни Винченци - Страница 9

Часть первая
1904–1914
Глава 4

Оглавление

– Нет, пойду. Ты не имеешь права меня удерживать. Я не… не рабыня тебе.

– Бога ради, Селия, – устало сказал Оливер, – разумеется, не рабыня. Но мои настояния, чтобы ты берегла здоровье и не принимала все чересчур близко к сердцу, вовсе не диктат. Я волнуюсь за тебя. За тебя и ребенка. Мы не должны допустить повторения того, что случилось в прошлый раз.

Встретившись с мужем взглядом, Селия вспыхнула.

– Нет, – спокойно возразила она, – конечно нет. Ведь я же не работаю. Пока. До рождения ребенка. Все, что я собираюсь сделать, – это поучаствовать в группе миссис Пембер Ривз и понаблюдать за одним из этих несчастных семейств. Всего один-два раза в неделю. И физически это будет не так утомительно, как игры с Джайлзом. Это важно, Оливер. Удивительно, что ты меня не поддерживаешь. Неглубок, видать, твой социализм.

– Перестань, Селия. Это не имеет ровно никакого отношения к глубине моих убеждений. Как и твоих, к слову сказать. Я забочусь о тебе и нашем ребенке. Тебе нужен полный покой.

– Доктор Перринг не так сказал. Он сказал, чтобы я была осторожна и побольше отдыхала. Особенно на том сроке, когда это случилось в прошлый раз. Но до этого еще далеко. Когда подойдет время, я неделю или больше буду лежать в кровати, обещаю тебе. Я выполняю все, что велел доктор, даже сплю днем по два часа. Работа не станет помехой моему режиму. В общем, Оливер, если не хочешь заработать в глазах членов Фабианского общества[5] репутацию старомодного мужа-капиталиста, ты должен меня отпустить.

– Расскажи-ка мне еще раз, какая конкретно деятельность имеется в виду, – взглянув на жену, произнес Оливер.

– Я так и знала, что ты не слушал. Оливер, миссис Пембер Ривз – замечательная женщина. Именно в ее доме была организована женская группа Фабианского общества, Ривз выдвинула программу помощи бедным семьям в Ламбете. И вообще бедным семьям. Это не то что обычная благотворительность – собирать деньги, кормить супом и прочие глупости. У миссис Ривз на все есть свое мнение. Она говорит, что государство обязано осознать свою ответственность, должно четко понять, на что именно оно обрекает бедняков, если не дать им необходимое. А это сносное жилье и возможность обеспечивать семьи, не испытывая постоянного страха перед нищетой и болезнями.

– И как твоя Пембер Ривз собирается это сделать?

– Ну, рассказать в подробном, составленном на основании точных данных отчете о том, как губительна нищета, как она развращает людей, показать замкнутый круг, в котором дети, особенно девочки, обречены вести такую же нищенскую жизнь, как и их матери. Только так можно убедить государство удовлетворить их основные человеческие потребности. И обеспечить гражданские права, такие как приличные условия жизни и возможность, особенно женщинам, самим эти условия улучшать.

– А это имеет какое-то отношение к другой, столь дорогой Фабианскому обществу идее – предоставить женщинам избирательные права?

– Нет, почти никакого. Или весьма косвенное. Конечно, это меня тоже волнует. Но я не собираюсь устраивать демонстрации, привязывать себя к садовым оградам и тому подобное, иначе ты и вправду меня запрешь.

– Верно.

– Думаю, что могу быть полезна. Знаешь ли ты, Оливер, что в двух милях отсюда большие семьи живут меньше чем на фунт в неделю, в помещениях, каждое из которых по площади в четыре раза меньше вот этой комнаты. А матери, порядочные, умные женщины, не в состоянии обеспечить своим семьям мало-мальски приемлемую жизнь. Уровень детской смертности страшно высок, и не потому, что матери невежественны или равнодушны, а потому, что им не хватает средств. Им не хватает еды, одежды, и, естественно, нет возможности отдохнуть и восстановить силы. Положение не улучшится до тех пор, пока они не получат все необходимое. По праву. Если план миссис Пембер Ривз принесет плоды, у этих женщин появится надежда. И я собираюсь помочь ей.

– Да, тебя, я вижу, не остановишь, – вздохнул Оливер. – Мне никогда не удавалось удерживать тебя от чего-либо. Даже, – сказал он с тенью улыбки, – от брака со мной.

– Не понимаю, Оливер, чего ты так боишься? – нетерпеливо спросила Селия. – Ну что тут для меня вредного?

– Я боюсь двух вещей, – взглянув на нее, начал Оливер. – Во-первых, ты можешь причинить вред и себе, и ребенку. А во-вторых… – Тут он на миг умолк и вновь, как будто нехотя, улыбнулся: – А во-вторых, боюсь, в один прекрасный день ты заявишься домой вместе с парой таких семей и сообщишь мне о том, что отныне они будут жить вместе с нами.

– Не дурачься, – покачала головой Селия, – нам категорически запрещено проявлять любое личное участие. Иначе меня просто исключат из Фабианского общества. Не стоит об этом беспокоиться.


ММ шла по короткому переходу со станции подземки к своему дому. Она была погружена не столько в свои мысли, сколько в финансовые проблемы. У ММ были выдающиеся способности к выполнению математических операций в уме, она могла удерживать в памяти три-четыре колонки чисел, складывать их, вычитать, высчитывать проценты. Это было для нее не только подспорьем в работе, но и удовольствием, почти отдыхом. Как некоторые люди перед сном или на прогулке мысленно читают стихи, так ММ забавлялась числами. Правда, сегодня она не забавлялась – она подсчитывала объем прибыли, которую Литтоны получили от продажи трех новых томов «Биографики». Их нужно было продавать дороже, чем поначалу планировалось. Услуги книжного клуба и библиотечные скидки, новые обложки по задуманной схеме для Центральной книжной палаты, повышение расценок на переплетные работы – все это означало, что серия должна выходить по цене не меньше шести шиллингов за том. Теперь все шло к тому, что придется продавать книги по шесть шиллингов и шесть пенсов, а это уже дороговато для дешевой библиотеки качественных книг. И все равно выручка с одного тома составляет всего полкроны. Значит, при тираже в пять тысяч экземпляров издательство выручит чуть больше тысячи фунтов. Явно недостаточно. Но…

– Что это такая милашка делает одна на улице в такое время? Да еще в такой темной аллее? А? – (ММ не произнесла ни слова в ответ, просто замерла на месте.) – Хочешь смыться по-тихому? Не получится!

Ее схватили чьи-то сильные руки. Одна легла ей на плечи, другая сзади на шею.

– А теперь пошли. Сюда, вот так, хорошо, идем дальше. Нет-нет, не пытайся меня укусить. Черт, где же дорога?

Они почти дошли до уличного фонаря в конце проулка. Рука мужчины скользнула вниз к ее груди.

– Очень славно, просто чудненько. Мне не терпится увидеть больше. Просто не терпится. Эй, я сказал не кусаться! Я жутко злюсь, когда меня кусают или царапают, так что не вздумай делать ни то ни другое.

ММ быстро повернулась и оказалась под фонарем лицом к лицу с мужчиной. Твердо очерченный овал, сильная челюсть и широкий рот, темные вьющиеся волосы, густые черные брови и глубоко посаженные, очень темные глаза. И эти глаза улыбались – весьма самоуверенно.

– Ну что, понравился, что ли? – с ухмылкой спросил мужчина. – Мне-то ты очень понравилась. С первого раза. – Он протянул руку и коснулся ее губ, но ММ тут же прикусила его палец. – Эй! Полегче, полегче! Пошли, нам сюда. Поживей! В моем распоряжении не вся ночь.

– Неужели? – поворачиваясь и обнимая мужчину за шею, проговорила ММ. – А у меня вся. И я очень надеюсь, что ты мне в этом не откажешь.


ММ познакомилась с ним на собрании членов Независимой партии труда в Хэмпстеде. Она сразу выделила этого парня из толпы: он не походил на большинство присутствующих, на всех этих знающих себе цену представителей среднего класса в дорогой одежде. Он был явным выходцем из рабочих – в толстом твидовом костюме, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, и непричесанными волосами. Парень стоял, опершись о стену. Он тоже приметил ММ и с полуулыбкой поглядывал на нее.

Позже он рассказал ей, что «почуял» ее еще до того, как увидел:

– Почуял тебя под кожей, изнутри.

Народу на собрании было мало; под конец Майкл Фосдайк, член местного отделения партии, пригласил всех к себе в дом на Хите выпить чаю с печеньем. «Или пива, если кто захочет. Или стаканчик вина». ММ торопливо пробиралась сквозь толпу в холле, не испытывая желания воспользоваться гостеприимством Майкла Фосдайка, поскольку его социальная сознательность, которую он явно выставлял напоказ, откровенно раздражала ее. И тут ММ остановил этот человек. Очень учтиво, но решительно – просто загородил ей путь к выходу.

– Не пойдете к Майклу? Чтобы за стаканчиком мадеры обсудить, как можно улучшить положение рабочих? Пренебрегаете?

– Не пойду, – смело взглянув в его удивленные темные глаза, ответила ММ. – Надеюсь, что смогу сделать нечто большее для рабочего движения, нежели наесться печенья, приготовленного кухаркой мистера Фосдайка, которой он регулярно недоплачивает.

– Вот это да! – Парень откинул голову и расхохотался. – Оригинальный взгляд на вещи! А как бы вы действовали? В смысле – улучшали наше положение?

– Полагаю, ваше в особом улучшении не нуждается, – отрезала она. – По-моему, вы в полном порядке. Но я занимаюсь издательским делом. И у меня есть друзья среди журналистов. В «Дейли миррор» и еще кое-где. Думаю, опубликовать несколько дельных статей намного полезнее, чем кормить баснями.

ММ сознавала, что слишком много говорит с ним – и этим поощряет его. Женщине опасно так разговаривать с молодым человеком. Каково бы ни было его социальное происхождение. Она и сама не очень-то понимала, почему так себя ведет. Он просто вынуждал ее поступать именно так.

– И… и вы совсем одна. Вы не боитесь, что к вам начнут приставать?

– Нет, не боюсь. Мне кажется, подобные страхи сильно преувеличены. Я хожу по всему Лондону. Очень люблю это занятие. И со мной пока ничего не случилось. И потом…

– Да?

– Я ведь… уже не юная девушка.

– Ну и что? Какая разница?

– Как какая?

– Я что-то не замечал, чтобы приставали только к юным девушкам. К тому же вы очень привлекательная женщина. Прошу прощения за дерзость.

– Спасибо. – ММ вновь взглянула на парня: он вовсе не дерзил и выражение его лица было умилительно серьезным.

– Тогда почему бы мне не проводить вас до дома?

– О нет. Вот этого делать не нужно.

– Почему?

– Я же сказала – не нужно.

А вдруг он начнет к ней приставать по пути? Или даже ограбит дом, когда-нибудь потом, если узнает, где она живет? Все может быть. Но верилось в это с трудом.

– Так почему не нужно? – вновь спросил парень.

– Вообще-то, причин нет, – ответила ММ и заметила, как он улыбается понимающей улыбкой.

– Тогда пойдем. Это же недалеко?

– Нет. Немного дальше… по улице.

– Вы лучше скажите точно где, – попросил парень. – Рано или поздно я же все равно узнаю. Коли уж иду с вами.

– Да. Конечно. Это в Китс-Гроув.

– Прекрасно!

– Да? Что прекрасно?

Возможно, она делает страшную ошибку – вот так все ему рассказывает. Но тут же ММ подумала, что, будь этот тип явным представителем среднего класса и жителем Хэмпстеда, она бы так не сомневалась, и ей стало стыдно. Какая разница: рабочие тоже люди.

– Послушайте, в этом правда нет необходимости, – едва слышно произнесла она.

– Знаю, – коротко ответил он, – но мне просто охота вас проводить. Ладно?

– Да, – сказала ММ, – ладно.

Несколько минут они шли по улице молча, потом ММ спросила:

– А вы где живете?

– Там, внизу. Возле Свисс-Коттеджа. У меня там маленький домик.

– Собственный? – спросила ММ и тут же возненавидела себя за удивление в голосе.

– Да. Принадлежал моей тетке. Она оставила его мне. Я был ее любимцем. Полдома я сдаю, чтобы хватало на расходы, налоги и все такое прочее.

– Ясно.

– А этот ваш печатный бизнес…

– Издательский.

– Какая разница?

– Издатели продают книги, – ММ тщательно подбирала слова, – а печатники… печатники их печатают.

– Вот как? А вы там чем занимаетесь? Небось секретарша?

– Нет, – ответила ММ, поскольку всегда считала, что честность – лучшее средство при любых обстоятельствах. – Я владелец издательства. Я и мой брат.

– Ничего себе! – присвистнул он.

– Да. Безусловно. Издательство основал наш отец.

Наступило молчание. Затем парень улыбнулся:

– Я знал, что с тобой будет здорово, как только тебя увидел!


– А еще я знал, что ты тоже запала, – сказал молодой человек несколькими часами позже. Они сидели на софе в гостиной ММ, и он целовал ее. ММ с чувством отвечала ему.

Она пригласила его зайти на чашечку чая. ММ уговаривала себя, что это всего лишь долг вежливости, ведь молодой человек проводил ее, а ему еще предстоит неблизкий путь домой. По дороге они увлеченно говорили о политике: сумеет ли до конца десятилетия либеральная партия добиться значительных социальных реформ, чтобы улучшить условия жизни рабочих. Это был нелегкий разговор. Молодой человек поразительно много знал. Экономка ММ, миссис Билл, была дома – вместе с хозяйкой она перебралась сюда из прежнего большого дома, будучи уверена в том, что сама ММ не способна о себе позаботиться. Миссис Билл занимала две уютные комнатки на верхнем этаже. На самом деле ее звали миссис Уильямс, но ММ окрестила ее миссис Билл, еще когда была маленькой.

ММ очень хотела поболтать с новым знакомым подольше: он ей понравился. Очень понравился. Звали его Джеймс Форд.

– Но друзья зовут меня просто Джаго, – объяснил он.

Джаго был из тех, кого Селия назвала бы обаятельным, а ММ – легким. Легким и умным, и с необычным чувством юмора. У него была хорошая речь, четкая логика и свое мнение, и, несмотря на типичный лондонский акцент, он на удивление гладко и убедительно строил фразы. Джаго выпил две чашки чая, поданных безропотной миссис Билл, которая привыкла к тому, что в доме постоянно бывали «забавные», как она говорила, люди. А затем – поскольку спор о либеральной партии все еще не закончился – ММ предложила Форду пива.

– Нет, спасибо, – покачал головой он. – Ты сама-то будешь?

– Нет, – ответила ММ, – я не люблю пиво. Вот виски я бы выпила.

– Тогда и мне налей виски. Или ты решила, что это не вяжется с моими вкусами? – Он весело посмотрел на нее.

– Нет, – чувствуя, что краснеет, сердито ответила ММ, – нет, я так не решила. Мне кажется, с вашей стороны нечестно даже намекать на это. Я просто подумала… ну, что вы, наверное, любите пиво. Большинство мужчин его любят. Конечно, можете выпить и виски. Мне это будет приятно.

– А твой брат любит пиво? – спросил Джаго. – Тот, что владеет издательством вместе с тобой?

– Нет, – ответила она, – не любит. А вот отец любил. Очень. Может, прекратим эту дурацкую дискуссию о пиве?

– Как тебе будет угодно. Что зря проветривать рты? И все же я выпью виски. С твоего позволения. А тебе идет, – грубовато добавил он.

– Что идет?

– Проветриться. Вон как раскраснелась! Прямо красавица. Аж помолодела. А сколько тебе лет?

– Тридцать два, – после короткой паузы ответила ММ. – А вам?

– Тридцать. Слушай, тебе не дашь тридцать два, честное слово.

– Что ж… спасибо, – немного смутившись, тихо сказала ММ.

– У вас в издательстве есть профсоюз?

– Нет.

– Профсоюзы печатников набирают силу, знаешь?

– Еще бы не знать, – сказала она, – расценки на печать очень высоки. И это вполне справедливо. С моей точки зрения. Хотя, естественно, доставляет нам немало хлопот.

– И твой брат тоже так считает? Он, выходит, тоже социалист?

– Конечно, – просто ответила ММ, а затем, весело взглянув на Джаго, добавила: – И его жена тоже.

– Да ну? И она небось леди из высшего класса?

– Из очень даже высшего. Ее отец – лорд.

– Слушай, я влип! – засмеялся Джаго. – Вот ужас-то!

– Вообще-то, нет, – сказала ММ. – Селия чрезвычайно умна. И она очень хороший, преданный друг, она просто чудеса творит с моим братом, которому всегда недостает уверенности в себе. Селия мне нравится. Работает вместе с нами в издательстве. Она у нас редактор.

– Редактор? Странное, видать, у вас место, если там женщины на таких должностях.

– Мы верим в работоспособность женщин, – ответила ММ, – так что все очень просто. Правда, если они отвечают нашим требованиям.

– Ну, знаешь, многие женщины имеют хорошую работоспособность. Но это не очень-то помогает им получить работу, верно? Кроме прислуги, конечно. Совсем другое дело, когда у тебя друзья или родственники на высоких должностях, я так думаю.

– Да, я тоже так думаю, – кивнула ММ. – А вы чем занимаетесь?

– Я строитель, – ответил Джаго. – Кровельщик. Неплохая работа летом. Зато зимой просто кошмар. Часто простаиваем без дела, особенно если погода плохая. Я уже несколько недель без работы. Хотя… в будущем месяце кое-что предполагается. Ряд домов возле Камден-Тауна.

– И… на что же вы живете? – с искренним интересом спросила ММ. – Когда нет работы?

– Ну, я кое-что поднакопил. И получу небольшое пособие по безработице, если повезет. Правда, что-то власти с ним не торопятся… Потом, еще рента с моих жильцов. Я прямо капиталист, а? Прямо как ты.

– А семья у вас есть? – спросила ММ, упорно продолжая называть его на «вы».

– Нет, – коротко ответил Джаго.

– Вы никогда не были женаты?

– Я этого не говорил.

– Ну и?

– Слушай, – внезапно окрысился он, – я же у тебя не спрашиваю, с кем ты была.

– Нет. Простите. Выпейте еще виски. – Важно было снова завоевать его расположение.

– Да, выпью. Спасибо.

Джаго молча выпил, затем немного смущенно взглянул на ММ.

– Я был женат, – вдруг сказал он, – но она… в общем… она умерла.

– Простите меня. Мне очень жаль!

– Да. Это тяжело.

– Вы… очень ее любили? – спросила она, удивляясь сама себе, что задала такой интимный вопрос.

– Да, любил, наверное. Она умерла при родах. И ребенок умер вместе с ней. Скверное дело.

– Очень, очень жаль, – повторила ММ, чувствуя, что на глаза навернулись слезы. Едва сдерживая их, она отхлебнула большой глоток виски.

– Вам правда, что ли, так жаль? – посмотрел на нее с удивлением Джаго.

– Конечно правда. Печальная история. Она… в общем, она меня потрясла.

Джаго отвернулся, вытащил из кармана довольно грязный носовой платок и высморкался.

– Ладно, – буркнул он, – чего об этом говорить.

– А когда… когда это случилось?

– В начале года, – коротко ответил он.

ММ была поражена: оказывается, такое горе он пережил совсем недавно. Она протянула руку и положила ему на ладонь:

– Я очень сочувствую вам.

– Да, вот так. Она… была чудесная. Кроткая, хорошая такая. И храбрая. Ей-богу, вот была храбрая! Я до сих пор поверить не могу. Чертовы доктора!

– А что же случилось?

– Роды начались преждевременно. Всего восемь месяцев было. Врачи сказали, что все с ней будет в порядке, никакого особого ухода не нужно. Что она молодая и все такое. А получилось так… послед вдруг отошел первым. Так что ребенок умер. Ну а потом… В общем, она тоже умерла. От потери крови. Врачи сказали, что они ничего не могли сделать. Да они бы в любом случае так сказали! – Джаго сидел, поникнув головой и глядя на ладонь ММ, лежавшую на его руке. Затем поднял глаза, и она увидела, что они полны слез. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. – Вот кретин! Хотел просто проводить тебя до дома. А не рассказывать историю своей жизни. Но с тобой приятно разговаривать. Легче становится, когда поговоришь с кем-то. Я лучше пойду. А то ты подумаешь, что я совсем никчемный. – У входной двери Джаго обернулся и улыбнулся ММ: – Спасибо за угощение. И за утешение. А ты все-таки не тянешь на свой возраст. Это точно.

– Спасибо.

Последовало молчание. Затем Джаго весело спросил:

– Ну, я ведь не приставал к тебе, верно? И я не собираюсь возвращаться, чтобы обчистить твой дом.

– Что-что?

– Знаю, ты об этом подумала, – сказал он, – когда предложил проводить тебя.

ММ вспыхнула от гнева, но он тут же сменился чувством вины.

– Да как вы смеете такое говорить? – воскликнула она. – Как смеете строить на мой счет подобные предположения?

– Смею, – ответил он, – потому что так оно и есть.

– Я оказываю вам гостеприимство, радушие, а вы отвечаете мне таким злобным, классово враждебным отношением.

– Да бросьте вы, мисс Литтон! Сами себя выдаете. Конечно, ты была со мной очень мила, добра и выполнила свой долг, как хороший социалист, каким ты, я уверен, являешься. Но как послушаешь тебя… Да на тебе ж это просто написано…

– Что написано? – дрожащим голосом спросила ММ. – Знаете что, идите-ка отсюда. Я не просила вас провожать меня.

– Ладно, – сказал он с усмешкой, на сей раз несколько неловкой, – не расстраивайтесь, леди, нет причин. Я погорячился.

– Вы меня обидели, – сказала она, – причем незаслуженно.

Новая волна ярости и внезапно возникшего, пугающего чувства одиночества захлестнула ее, слезы подступили к глазам. ММ отвернулась.

– Плачешь, что ли? Вот придумала!

– Не плачу. Пожалуйста, уходите.

– Нет, плачешь, – повторил Джаго, протянул руку и пальцем стер слезинку, скользнувшую по ее щеке. – Ишь какая чувствительная!

– Вовсе я не чувствительная.

– Очень, – сказал он, – очень даже.

– Я просто сильно обиделась, – отговорилась ММ, пытаясь взять себя в руки. – Потому что вы сочли этот вечер чем-то вроде… вроде общественной работы с моей стороны. Я хочу, чтобы вы ушли.

– Ладно… Ладно, я пошел.

И тут появилась миссис Билл.

– Все в порядке, мисс Литтон? – спросила она, и голос ее звучал весьма многозначительно.

– Да, миссис Билл, все в полном порядке, – твердо ответила ММ. – Мой гость как раз уходит.

– Да, я ухожу, – повторил Джаго. Он открыл дверь, вышел на крыльцо, повернулся и вдруг улыбнулся ММ совершенно иначе, чем раньше, очень по-доброму. – Извини, что так тебя расстроил. Мне очень жаль. Но ты должна согласиться…

– Согласиться с чем?

– С тем, что сомневалась на мой счет, – ответил он, – и принимала бог знает за кого. Это же читалось на твоем лице. Потому все и вышло так нелепо. Почему бы тебе не признать это?

И тут ММ, окончательно сконфуженная и сбитая с толку, не в силах более сдерживаться, наконец призналась:

– Ну хорошо. Допустим. Я действительно так подумала. Я виновата. И очень об этом жалею. – Уголки ее губ при этом невольно задрожали.

– И поэтому рассердилась? Что я догадался? И из-за этого так расстроилась? – спросил Джаго.

– Да. Нет. Боже, не знаю!

– Ну, для дела социализма довольно, – сказал Джаго, и в выражении его лица странным образом смешались презрение и веселье. – Ведь знал же: все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

ММ глубоко вздохнула.

– Почему бы вам не вернуться в гостиную, – предложила она, – и не выпить еще немного виски?

Полчаса спустя она заперла дверь гостиной и почти полностью разделась.


Джаго Форд не стал ее первым любовником. ММ была чрезвычайно чувственной женщиной. В возрасте семнадцати лет она пожертвовала своей невинностью ради лучшего друга отца. Рано созревшая и уверенная в себе, ММ испытывала сильнейшее влечение к нему, и ей не терпелось познать все прелести того, о чем до сих пор имела весьма скудное представление. С этими мыслями она начала соблазнять друга отца, что оказалось совсем не трудно: этот весьма милый и приятный мужчина лишь недавно овдовел и, конечно, не смог устоять перед откровенными ухаживаниями юной леди. Их связь длилась недолго, но ММ и этого было вполне достаточно, чтобы обнаружить в себе немалый аппетит к любовным играм. В девятнадцать лет у нее начался роман с молодым человеком в университете. ММ любила его гораздо больше, чем он ее. Удивленный и польщенный ее готовностью спать с ним, молодой человек поддерживал эти отношения вплоть до выпуска. На ее курсе учились всего четыре девушки, и ММ была куда привлекательнее трех остальных. Когда юноша бросил ее, объявив о своей помолвке с богатой и совершенно невзрачной девушкой, сердце ММ было разбито. Особенно больно задело ее то, что после их глубоких и остроумных бесед, после искрометных, длившихся долгое время любовных игр он все же счел, что она не годится ему, адвокату, в жены. Произошедшее сформировало в ММ негативное отношение к мужчинам ее класса, вселив в нее подозрительность к ним и отбив всякое желание общаться. Выйти замуж она не стремилась, мысль о детях глубоко претила ей. Она предпочитала партнерские отношения, умную беседу и хороший секс. Однако найти такой вариант было непросто.

До тридцати лет ММ пережила несколько неудачных связей. Двое из ее прежних любовников были женаты и несчастливы в браке, и ММ не только проявляла к ним дружеское участие, но и доставляла физическое удовольствие, в котором они так нуждались, не стесняя при всем этом их свободы. Но все же каждый раз она снова оставалась одна, глотая новую обиду, и чувство собственного достоинства в ней начало потихоньку убывать.

С Джаго Фордом ММ познала абсолютное счастье. Он был интересным, готовым на риск человеком, он любил ее, он восхищался ею и к тому же оказался потрясающим любовником. Как и она сама.

– Ты ведь понимаешь, что делаешь? – спросил Джаго, когда, обнявшись, веселые и утомленные, они лежали в самый первый раз – прекрасный, неистовый, бурный, потрясающий первый раз.

– Надеюсь, – ответила с легким негодованием ММ, – а ты, верно, решил, что я викторианская недотрога?

– Ну не кипятись, – сказал Джаго, нежно целуя ее, – я вовсе не про то. Тут дело в чем: выходит, что давать так же важно, как и получать. Ведь тебе это необходимо, верно?

– Да, – вздохнула с ноткой грусти ММ. – Да, так оно и есть.

В первое время ММ не могла отделаться от мыслей о жене Джаго – милой, кроткой Энни, которую он так любил и так недавно потерял. Эти мысли сдерживали и тревожили ее, словно она украла Джаго у его Энни, впустив его в свое изголодавшееся тело, украв его воспоминания, склонив к неверности. Но когда ММ сдерживалась, Джаго, будучи сам смущен этими мыслями, признавая их правомерность, шептал ей: «Не надо, ее здесь нет, она ушла. Энни хотела бы, чтобы я стал счастлив. Ты всегда будешь другой».

ММ и была другой, об этом Джаго ей тоже сказал. Сблизившись с ним достаточно, чтобы говорить об Энни, ММ узнала, что та испытывала настоящий страх, даже ужас перед сексом. Будучи воспитана очень строгой матерью, приучавшей ее сдерживать себя и относиться к браку как к чему-то, что приходится терпеть, девушка тем не менее сумела достичь гораздо большего. Но она всегда была пассивна и заботилась в первую очередь о том, чтобы доставить удовольствие мужу, а не получить его самой. Поняв это, Джаго тоже стал сдерживаться, боясь ей надоесть. Постепенно они все же научились доставлять друг другу радость, но это была очень осторожная радость, радость с оглядкой. В то время они уже зачали ребенка, которому суждено было навсегда их разлучить, а Энни с самого начала плохо себя чувствовала.

– Я любил ее всей душой, – сказал Джаго ММ, – но то, что я теперь с тобой, ее не обидит. И не обидит память о ней. Не переживай за нее. Переживай за меня, – неожиданно ухмыльнулся он, – и сделай что можешь для меня.

И похоже, ММ оказалась способна на многое.

Отец Джаго служил клерком в страховой конторе и больше всего на свете хотел, чтобы сын получил образование. Джаго платили стипендию в пансионе, и учился он очень хорошо, были даже разговоры о его дальнейшем обучении в колледже, готовящем преподавателей. Но тут умер отец. В четырнадцать лет Джаго был уже достаточно взрослым, чтобы зарабатывать на жизнь и содержать пятерых младших братьев и сестер. Самым простым выходом казался физический труд, и Джаго поступил в строительную бригаду, покрывавшую крыши новых домов в Лондоне. Дела пошли успешно, и в свои шестнадцать лет Джаго приносил в дом заработок, который составлял половину семейного дохода. Постепенно он без особых переживаний отбросил мечты о другой жизни. Но что Джаго так и не смог отбросить – это сознание несправедливости, которая делала жизнь таковой, сознание того, что вдова человека, который всю жизнь работал, как его отец, на благо большой компании, осталась после его смерти без средств к существованию и оказалась брошена на произвол судьбы. И еще одна несправедливость мучила Джаго: что владельцы крупных компаний получали колоссальные доходы, с которых практически не отчисляли налогов, что жили они в роскоши своих особняков, сытые и прекрасно одетые, наслаждаясь всеми благами жизни, в то время как те, кто тяжелым трудом сколачивал им эти состояния, прозябали на грани нищеты.

Джаго воспитывался отцом, застенчивым человеком, готовым смириться с подобным положением вещей как с непреложным фактом. Но, взрослея, Джаго стал озадачиваться, а потом и возмущаться таким положением вещей. Он примкнул к профсоюзному движению, вступил в лейбористскую партию, вознамерившись изменить мир. Случалось, он даже выступал на митингах и уже почти начал вести активную политическую жизнь – хотя бы на местном, муниципальном уровне, – когда встретил и полюбил свою Энни. Чувство ответственности и перспектива отцовства несколько сдержали столь решительные прежде намерения. Теперь Джаго, как и его отцу прежде, нужна была работа и стабильный доход, для идеализма места уже не оставалось. Горе и одиночество в какой-то мере возродили эту потребность, но былой вкус к борьбе он потерял. Когда Джаго встретил ММ, социализм для него был уже скорее интересной идеей, чем руководством к действию.

– Эти педерасты все равно выиграют, что бы ты ни делал, – неоднократно говорил он ММ, – а на то, что ты все-таки сделаешь, наложат лапу и извлекут из этого выгоду.

Хотя Джаго был неглуп, никакой тяги к самосовершенствованию он не испытывал. Жизнь и так слишком коротка, говорил он, учиться нужно в детстве, а в зрелом возрасте надо жить. Джаго читал газеты, следил за политикой и распространением социалистических идей, но придерживался при этом собственного пути.

– Даже не пытайся заставить меня смотреть Шекспира и читать Диккенса, – сказал он ММ, – я уж лучше чем-нибудь другим займусь. После долгого дня на холоде хочется расслабиться, а не слушать проповеди.

ММ возразила, что уж Диккенса-то никак нельзя назвать проповедником, ведь он придерживался взглядов тех социальных слоев, которым, она уверена, сочувствует и Джаго. Но Джаго ответил ей: все, что он припоминает из Диккенса, – это какая-то белиберда о пацане, которого отправили в работный дом и он стал карманником, а потом счастливо воссоединился со своим родовитым семейством.

– Такого не может быть, Мэг, – он звал ее Мэг – говорил, что придумал это имя специально для нее, поскольку ММ не подходит для такой женщины, как она. – Не бывает так в жизни, и ты знаешь об этом не хуже меня.

Джаго страстно увлекался географией, грезил о других странах, иных народах, и на их первое совместное Рождество ММ подарила ему подписку на журнал «Нешнл географик». Жадно проглатывая каждый новый номер, Джаго заваливал ММ информацией о далеких африканских племенах, эскимосах, китайцах и их удивительной древней цивилизации. Он мечтал в один прекрасный день отправиться в путешествие, пусть даже просто по Европе. И ММ пообещала ему, что они совершат его вместе. Раньше, путешествуя с отцом, она побывала в Риме, Флоренции и Париже и вспоминала об этом времени как о самом лучшем в своей жизни.

Чем больше ММ узнавала Джаго, тем больше он ей нравился, и даже его грубоватость и бестактность в значительной степени были результатом его безупречной честности, которая напоминала ММ ее собственную. Разница заключалась лишь в том, что ММ чаще помалкивала и не выбалтывала кому попало свои мысли.

Джаго никогда не говорил ММ о своей любви, но уверял, что быть с нею для него отраднее всего. «Кроме Энни, конечно».

– Конечно, – подавляя обиду, соглашалась ММ.

Тогда Джаго объяснял ей, что с Энни все было совсем иначе и ММ не должна об этом думать.

– Во-первых, она была очень молода, – говорил он, – и это я рассказывал ей обо всем, а не наоборот.

ММ могла бы беседовать с ним бесконечно – у них было много общего, но и то, что их отличало, нравилось ММ не меньше, чем то, что их связывало. По воскресеньям они отправлялись на долгие прогулки. Иногда просто бродили по Хиту, иногда на омнибусе ездили за город – в Хогз-Бэк в графстве Суррей в Бакингемшире – и без конца разговаривали: о политике, классах общества, деревне, к которой Джаго проявил неожиданный интерес, путешествиях, религии. Джаго был убежденным атеистом, ММ – умеренным приверженцем англиканской церкви, нечасто посещавшим службы.

– Не знаю, не знаю, как ты будешь смотреть в лицо Господу после того, чем мы занимались без Его благословения, – пошутил Джаго, когда однажды в воскресенье утром ММ собралась на службу.

Она ответила, что Господь, как ей кажется, предназначил людей наслаждаться сексом, и Его мало заботит, женаты они или нет.

– И потом, мне нравится язык богослужения. Он очень красивый. Сходил бы как-нибудь со мной, а?

– Ни за что, – сказал он, протягивая руку, чтобы погладить ее темные волосы. – Если я когда-нибудь и встречусь с Богом, то уж скорее в дремучем лесу или на вершине горы, а не в мрачной церкви.

ММ заметила, что так обычно говорят все, кто не посещает церкви, и большинство храмов далеко не такие мрачные.

– Вот подожди, увидишь собор Парижской Богоматери в Париже. Или собор Святого Петра в Риме. Тогда по-другому заговоришь.

Джаго ответил, что ждет не дождется этого счастья, перевернулся на другой бок и заснул.

Вот уже три года они были вместе – три счастливых, странных года. Они дарили друг другу огромное наслаждение, виделись по крайней мере три раза в неделю, проводили вместе большинство воскресений, делили друг с другом надежды, опасения и радости. Им было очень хорошо вместе, и тем не менее они никому не сообщали о своих отношениях: Джаго боялся насмешек приятелей, ММ – унижения.

Иногда они обсуждали возможность познакомить друг друга со своими семьями, гадая, пойдет ли это на пользу их отношениям, и в итоге всегда отклоняли подобное намерение.

– Они бы просто следили за нами и прикидывали, как мы ладим между собой и чем все это кончится, – сказал Джаго. – И не только твоя родня, моя тоже. Моя, пожалуй, даже больше. Так что давай-ка держать свое при себе. До сих пор все шло неплохо. А вдруг что-то испортится, если мы что-нибудь изменим?

Держать в тайне свои отношения оказалось не так трудно – жизнь у них была крайне насыщенной. Оба напряженно и подолгу работали, хотя и совершенно по-разному; жизнь ММ была полностью поглощена делами издательства и в меньшей степени политикой. И потому у них едва ли могли обнаружиться общие друзья.

ММ никому не говорила про Джаго. Она боялась, что, если они расстанутся и окружающие узнают, что ее опять бросили, одинокую и неприкаянную, это станет для нее совсем невыносимо. ММ прекрасно понимала, что Оливер и Селия догадывались о том, что у нее кто-то есть, но оба ни о чем ее не спрашивали: Оливер – из деликатности, Селия – из чувства сестринской любви. Селия была замечательной подругой: она ничего не требовала и не выведывала чужих секретов. Селия считала, что если бы ММ пожелала ей что-то рассказать, она бы рассказала. А поскольку она этого не делала, то Селия и не хотела ничего знать. ММ была абсолютно уверена, что, попроси она Селию купить ей белое платье, порекомендовать священника и подобрать музыку для свадебного торжества или, случись вдруг такое, одолжить ей детскую кроватку и коляску, та все исполнит без единого вопроса.

Но ММ понимала: у нее никогда не возникнет необходимости просить о чем-либо подобном. Они с Джаго могли быть любовниками, лучшими друзьями, жить душа в душу, но стать мужем и женой они не могли никогда.

– Это немыслимо, – сказал однажды Джаго и добавил: – Нет, не немыслимо, а невыполнимо.

ММ согласилась, внезапно почувствовав боль обиды. Неудивительно, что Джаго панически боялся ее беременности.

– Мне бы этого не хотелось, – говорил он, – это все испортит.

Каждый месяц он беспокоился, все ли у нее «в порядке», и откровенно переводил дух, когда ММ подтверждала, что все в порядке. Она сама была твердо убеждена, что такого никогда не произойдет, у нее не случалось задержки больше чем на день, даже когда она была молода и отчаянно рисковала. А уж в ее-то тридцать пять это просто невозможно.

Единственным человеком, кто все знал, была миссис Билл. Она долгие годы служила у Эдгара Литтона, ММ выросла на ее глазах, и неблагоразумное поведение своей хозяйки, которое ей постоянно приходилось наблюдать, миссис Билл воспринимала с покорностью и терпением. Она не одобряла и не осуждала ММ – такое поведение было абсолютно недоступно разумению миссис Билл, недоумевавшей, например, почему нужно столь упорно работать все отпущенное Богом время, когда в том нет ни малейшей необходимости.

В числе достоинств ММ, наиболее сильно привлекавших и восхищавших Джаго, было то, что она работала. За это он искренне уважал ее. Он любил слушать ее рассказы об издательстве, и не столько о самих книгах, что по большей части утомляло его, сколько о механизмах работы компании: о производственных затратах, о том, какие книги приносят прибыль, а какие – убытки, и о количестве работников, которое требовалось для поддержания деятельности издательства. Его также интересовали отношения ММ с Оливером и Селией и то, как им удается работать вместе без стычек и разногласий.

– Да у нас полным-полно стычек, – смеясь, говорила ММ. – Мы без конца спорим друг с другом. О том, что́ публиковать, когда именно и почем это можно продать.

– Это не стычки, – глядя на нее с искренним удивлением, сказал Джаго, – это производственные отношения. Я имею в виду – кто у вас босс?

– Боссы – мы с Оливером, – ответила ММ, – а Селия просто работает вместе с нами. Не на нас, а с нами. Все очень просто.

Если это «просто», заявил Джаго, тогда он граф Бекенхем. Его совершенно завораживала родословная Селии, ее жизнь до замужества, представление ко двору. А ММ, посмеиваясь над ним, говорила, что в душе он классовый честолюбец. Иногда она и всерьез так думала.


– Миссис Миллер, это леди Селия Литтон. Леди Селия, это Сильвия Миллер.

На Джесс Харгривз возложили обязанность представлять дам – членов Фабианского общества их подопечным, которых патронировала миссис Пембер Ривз. Звучный, сильный голос Джесс гулко прокатился по передней комнате Сильвии и достиг задней, где дети под угрозой в случае дурного поведения лишиться к чаю жира, который они мазали на хлеб вместо масла, затаились, прислушиваясь к происходящему.

– У миссис Миллер… Сколько у вас детей, миссис Миллер? Ах да, у нее шестеро детей. Муж ее работает в городе на складе. Миссис Миллер будет счастлива, если вы посидите с ней немного, и она расскажет вам все, что вы желаете знать. Правда, она слишком занята, чтобы уделить вам много времени. К тому же она вновь ждет ребенка и неважно себя чувствует, особенно к вечеру. Поэтому будет лучше, если вы сможете приходить к ней по утрам, пока большинство детей в школе. Тогда здесь с матерью остается только малышка Барти.

Сильвия с тревогой смотрела на обеих леди. Она целый день переживала по поводу их визита: тщательно выскребла ступеньки, отложила стирку, надела на Барти чистый слюнявчик. Миссис Харгривз подчеркнула, что все это совершенно необязательно, но Сильвия не могла встретить важную даму, к тому же настоящую леди, о чем ее забыли предупредить, в грязном доме, полном зачуханных детей, делая вид, что все в порядке. Сильвии понравилась миссис Харгривз, но эта новая леди, похоже, была поважнее – с аккуратно подобранными волосами, так что из-под большой шля пы с огромным бантом сбоку выбивалось всего лишь несколько локонов. Она была премило одета – в свободное кремовое шерстяное пальто поверх длинного платья с высоким кружевным воротником, а на ногах – туфельки на очень высоких каблуках. Сильвия предпочла бы кого-нибудь попроще.

Она предпочла бы вообще никого не пускать в свой дом, ей и так хлопот хватает, и так не упомнишь, что на кого она потратила, кто из детей чем болел, да и присмотреть-то за ними было некому, пока она управлялась с работой. Тед просил ее не делать глупостей, и Сильвия уже хотела отказаться. Но в тот ужасный день, когда миссис Харгривз вернулась, чтобы узнать ее решение, Сильвия поняла, что снова забеременела. Будучи в полном отчаянии, она решила согласиться.

– Здравствуйте, миссис Миллер, – сказала леди, протягивая ей руку. – Как мило, что вы позволили мне прийти. Можно подержать вашу малышку? Только минуточку? Я и сама жду ребенка, у меня уже есть мальчик, а в этот раз я надеюсь родить девочку. Ой, какая хорошенькая! А волосы какие красивые! Цвета львиной гривы.

Сильвия надеялась, что леди не заметит гнид в этой львиной гриве. Она давила их сегодня утром, но у нее так и не хватило времени довести дело до конца.

– Что ж, я пойду, а вы знакомьтесь, – сказала миссис Харгривз. – Да, и обсудите с леди Селией, по каким дням ей лучше к вам приходить. Уверена, вы хорошо поработаете вместе.

«Поработать вместе? С этой леди?» – усмехнулась про себя Сильвия.

Однако с течением времени оказалось, что миссис Харгривз была недалека от истины. Леди Селия обладала огромным тактом: она никогда не докучала вопросами, если видела, что Сильвии не до того; всегда спрашивала, может ли Сильвия уделить ей время. И пару раз, когда вечерняя дурнота особенно одолевала Сильвию, спокойно закатала рукава платья и приготовила для детей к чаю хлеб с жиром. Сильвия знала, что это вовсе не входит в план работы, но этим-то леди Селия и покоряла. Она никогда не допускала, чтобы Сильвия чувствовала себя неловко или приниженно, напротив, постоянно твердила, как замечательно ей все удается – сама она и с половиной всех дел так хорошо не справилась бы. И хотя леди Селия носила красивую одежду и приезжала к Сильвии в большой машине с собственным шофером, она держалась с ней на равных, запросто болтала о детях, Джайлзе и собственной беременности.

– Я немного беспокоюсь: я уже такая толстая, а ведь срок всего четыре месяца, похоже, у меня в животе великан!

Селия часто отправляла детей Сильвии покататься в своей машине. И хотя каждую встречу Селия обязана была описывать в мельчайших деталях, поскольку в Фабианском обществе считали, что подобные отчеты должны приносить пользу, она порой заговорщически улыбалась Сильвии и говорила, что всегда может что-нибудь присочинить, если вдруг Сильвия забудет, купила она четырнадцать или пятнадцать булочек на неделю, отложила она шиллинг или только одиннадцать пенсов в «башмачную копилку». Селия вначале вообще не понимала, что это такое – «башмачная» и «одежная» копилки и зачем они нужны.

– Разве нельзя просто отложить деньги и купить вещи, когда понадобится?

Сильвия попыталась объяснить, что, если деньги не спрятать, они уйдут на еду:

– Их вечно не хватает. Поэтому важно спрятать их так, чтобы никто не тронул.

Спустя некоторое время леди Селия перестала спрашивать о подобных вещах. Она обожала Барти и часами играла с ней или пела ей детские песенки.

– Я бы очень хотела принести ей вещи, из которых Джайлз уже вырос, и игрушки. Его фартучки и еще кое-что прекрасно подошли бы малышке, они ничем не отличаются от одежды для девочек. Но миссис Харгривз и миссис Пембер Ривз сказали мне, что это категорически запрещено. Наша деятельность вовсе не благотворительность, вы, конечно, это понимаете.

Сильвия это понимала, но была вовсе не против благотворительности. Как бы эти игрушки пригодились сейчас Барти, которая теперь очень скучала, сидя целый день привязанной на высоком стуле. Половина ее восторга при виде леди Селии объяснялась тем, что та высвобождала ее, вынимала оттуда, разглядывала с ней картинки в книжках и играла в ладушки. Барти стала очень хорошенькой, и Сильвия понимала, почему она так нравится леди Селии. Волосы ее и впрямь были цвета львиной гривы, и у нее была длинная нежная шейка. Она рано научилась ходить и превратилась в маленькую умную обезьянку, что очень осложнило ее положение в семье. Уж лучше бы она была пончиком, как Марджори и Фрэнк. Что касалось одежды, Барти в основном носила то, что больше походило на лохмотья, так что несколько нарядных фартучков от леди Селии были бы очень даже кстати.

Но время и внимание представляли собой не меньшую ценность: страх Сильвии перед визитами леди Селии постепенно сменился нетерпеливым ожиданием ее прихода. И Сильвия старалась понять, были ли эти посещения столь же радостными для леди Селии. Не очень-то ей в это верилось.

Не ангел

Подняться наверх