Читать книгу Мрачные истории - Пол Янски, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Я боюсь. До дрожи. До безумия. До онемения конечностей. До ноющей, пульсирующей боли. До ночных кошмаров и влажных от пота простыней. Боюсь ошибиться. Боюсь снова потерять. Лишиться чего-то очень важного для меня. Части самого себя. Одной из немногих оставшихся, чтобы размениваться на невесть кого.

Я чувствую. Что хожу у края. Или уже на краю. Что в этот раз могу потерять всё. Или получить, наконец, всё, о чем мечтал. Чувствую это телом. Буквально. Грозовой разряд пронзает мои нервы, чтобы я дернулся во сне, будто оступился и повалился ничком.

Я знаю. Я абсолютно убежден. Она где-то рядом. Ходит так же, как я, и ищет свой последний шанс. Главное, теперь принять верное решение: не выбрать ту, кто лишь заберет часть меня и уйдет прочь.

Я должен. Признаться себе — хотя бы себе, — что мне это нужно. Как воздух. Как живительная влага. Как защита от бури. Я должен найти. Должен собрать последние силы и волю в кулак и совершить решающий бросок.

Я хочу… Любить!

***

Раз.

Что-то делать впервые всегда тяжело. И очень волнительно. Кочки то и дело вырастают на пути, чтобы ты со всем чувством мог о них запнуться. Любое дело, любое занятие, которое кажется потом, по прошествии времени элементарным, сначала представляет собой некий сложный алгоритм со множеством ответвлений. В первый раз я даже не особо-то и понял, что он был первым. Только когда всё закончилось, и она ушла, прихватив часть меня, в голове сработал запоздалый звонок: «Поздравляем! Динь-дилинь-динь-дилинь! Вы стали обладателем любви!»

— Черт! — подумал я тогда. — Так это она была? А что так мало? А что так быстро? А что так больно?

— Не волнуйся, будет еще, — сказал кто-то добренький, положив мне руку на плечо.

— То есть будет снова так же невыносимо?! — возмутился я.

— И не раз, — и кто-то добренький улыбнулся мне лукаво.

Чертов садист.

— Почему же тогда я еще думаю о ней?

— Потому что в голове твоей пусто. А мысли, как газ, заполняют весь предоставленный им объем. Даже если мысль всего одна, — он не переставал улыбаться.

Садист-философ.

— Ничего, ничего, вот я вырасту…

— Вырасти, вырасти, — сказал кто-то добренький и пропал.

Что остается в первый раз? Образ. Картинка. Карандашный набросок. Но время есть самая великая зараза во Вселенной: стирает всё, до чего может дотянуться. Фших — и в памяти осталось только лицо. Фших-фших — и даже лица там не осталось. Лишь глаза. Смотрят на меня эти глаза, не моргая. «Помнишь?» — как бы говорят. «Помню?» — думаю я.

Так это обычно и случается впервые. Она просто ушла, а я не досчитался пары зубов, благо они были молочные, и кусочка уха. Жаль, что и оно не было молочным.

И да, садист был прав.

***

Два.

Мне кажется, я не успел подготовиться должным образом.

— Можно не сейчас? — пытался я оттянуть пытку. — Мне еще кое-что доделать нужно, не хочу отвлекаться. Вот доделаю, и потом кааак…

— Надо, — сказал кто-то добренький, — она ведь не может ждать.

— Очень не вовремя. И куда это она торопится?

— Ее не много осталось, — кто-то добренький совсем не улыбался.

— Уже? Так рано? Ну… Ну, хорошо, — нехотя согласился я.

Вот чуял я, не стоит идти на поводу у странных сущностей. Зато тогда я понял, для чего мне сердце. Да чтобы тарабанить в ее дверь вместо нерешительных рук. А чтобы ноги не дали деру, кто-то добренький трамбовал их пушистой ватой. Любое слово ее ножом вонзалось в мысли, которые катались на карусели, вновь и вновь проплывая в сознании.

— Йухууу! — плыла мысль. — А вот и я! Скучал?

— Да еще как-то не успел. Недавно ведь была.

— Так я же «о ней»! Хочешь, появятся другие, которые «о неудачах» и «об одиночестве»?

— Слушай, они мне поднадоели порядком. Давай без них…

— А вот и мы!

— Черт! — начал я злиться. — Проваливайте!

— Нетушки, мы теперь с тобой надооолго, даже когда эта, — тут они кивнули в сторону мысли «о ней», — совсем пропадет.

— А не хотите оптом? Чтобы два раза не вставать.

Нет, не хотели. И не давали спать. Опускали мои руки. Тянули вниз. Мешали идти. И я почти не ел. Однако изнутри с наслаждением ели меня. И кто-то добренький не сводил глаз. Садист-естествоиспытатель.

— Тоскуешь? — спрашивает.

— Тоскую, — отвечаю.

— Она тоже, — говорит.

— Незаметно, — сомневаюсь.

— Так не по тебе же, — и смотрит на меня с прищуром, и хохочет затем.

— Не будь ты не пойми кем, давно бы уже вмазал! — рявкнул я.

— Да ухожу я, ухожу, — сказал кто-то добренький, — не забудь отдать причитающееся.

А причиталось ей по списку: отрез желудка, почка левая, селезенка и остальное по мелочи. Всего и не упомнишь. Словом, прошлась по органам.

И там, внутри, стало вдруг так пусто-пусто.

***

Три.

Ты думаешь — да нет, ты почти уверен, — что знаешь, как всё будет. Аж зубы мудрости прорезались. Ты построил в голове неприступную крепость, замок мечты. И его не сможет разрушить ни детская мимолетность, ни юношеский максимализм. Ты готов.

— Нападай! — кричу, потрясая мечом.

— Тише, — отвечает она ласково, — не шуми. Пирожков хочешь?

А вы знали, что пирожки, приготовленные заботливыми руками, сильнее любого меча, кто бы и из какого металла его ни выковал? С тех самых пор знаю и я.

И бури улеглись. И стало тихо и спокойно. И сказанное мной слушала она внимательно. И не спорила.

— Доволен? — спросил кто-то добренький с укором.

— Угу, — кивнул я, откусив пирожок.

— И всё, что ты хотел, теперь в твоих руках?

Да ты не садист. Ты сволочь.

— Что ты пристал?

— Мечты должны сбываться. А твоя еще не сбылась.

— Зачем? Зачем им сбываться? Живут же люди.

— Не живут. Существуют, — и кто-то добренький провел рукой по моей голове, оставив в своей ладони прядь слабых волос.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — выдохнул я тяжело.

Аромат жареного теста обволакивал мысли и, казалось, тело, будто она завернула меня в один из своих пирожков. И как же в нем было тепло и приятно.

— Хочешь? — спросила она, очутившись рядом, держа поднос.

— Да погоди ты, — пытался я выбраться из липкой оболочки, — тьфу, пересолила в этот раз. Мне нужно кое-что спросить.

Она стояла и внимательно слушала, пока я набирался храбрости.

— Ты… ты меня любишь? — выпалил я. — Любишь ведь, да?

Она улыбнулась. Ласково так, по-матерински. И протянула мне поднос.

— Хочешь пирожок?

И понял я, что крепость строил из песка. Потому превратилась в пыль, стоило подступить к ней с чем-то покрепче незрелых грез.

И пока я летел вниз с осыпающейся вершины, успел растерять остатки волос и зубы бестолковой мудрости. Последние долго еще напоминали о себе кровоточащими ранами.

***

Ультимо.

Кажется, ураган, в центре которого я нахожусь, готов растерзать меня на куски. Но что-то сдерживает его, не давая сузиться. Помнится, у этого урагана раньше было имя. Сейчас же он кричит, завывая и швыряя в меня всё, что попадется на пути.

Даже забавно, что слово «ураган» мужского рода, хотя именно я был спокоен и безмятежен. Точно так было спокойно и безмятежно озеро, гладь которого когда-то отразила незнакомый силуэт. Легкая рябь заволновала воду, и я поднял голову.

Наверное, я тогда ослеп от яркого блика, и эта белесая пелена не сходила с моих глаз. Не видя истинного облика, я создавал образ в своем разуме по обрывкам слов и ощущений. Прокручивая этот фарш в голове, я думал, что он и есть истина. Но истиной от него и не пахло. Лишь резкими специями ее лжи и моего самообмана.

Говорят, герой должен меняться. Но я не герой, я человек. А люди не меняются. Меняется лишь наше отношение к ним. И их отношение к нам.

Помню, кто-то добренький сказал мне в начале: «Цени и береги».

«Ага-ага, — закивал я, — разберусь».

И я ценил. И я берёг. Держал в руках и любовался. И прижимал к себе, что есть силы. Да так крепко, что однажды она не выдержала. Хрупким фарфором разбилась вдребезги. И от моего былого спокойствия не осталось следа. Склонившись, пытался я собрать осколки, раня руки и пачкая одежду кровью.

— Что смотришь, гад? Помоги! — кричал я кому-то добренькому.

— Я бы с радостью, но не могу, — пожал он плечами, скривив лицо от досады. — Не могу я, пойми.

Собрать осколки трудно. Сложить воедино — невозможно. Еще не веря в это, я держал их и умолял кого-то добренького. Но он лишь становился мрачнее.

Ураган стал сужаться. Воздуха всё меньше, и я хватаю его остатки жадным ртом, но ничего не выходит. Еще чуть-чуть и меня унесет поток, ломая кости. Он уже меня несет. Осталось лишь прикусить язык и зажмуриться.

***

А что теперь? Я лежу на незастеленной кровати, открыв рот. Смотрю глазом вверх, в одинокий потолок, и щупаю остатками языка овдовевшие десны. Это сводит с ума. Язык пытается найти то, что еще недавно было тут, но чего уже нет и не будет. Веки усиленно моргают, чтобы сделать замыленную картинку четче, но это бессмысленно: оставшийся глаз всегда видел хуже. Подняться я не могу. И больше не хочу. Я не чувствую ничего: ни рук, ни ног, ни сердца. Словно кто-то сел на меня сверху тяжелой задницей, пригвоздив к матрасу, и не дает встать. Наверное, я бы сейчас закричал, но связки мои не издают никаких звуков. А, может, я просто не слышу свой крик?

И кто-то добренький стоит рядом и утирает слезу.