Читать книгу Дикие чародеи - Рамиль Латыпов - Страница 3

Сознание возвращалось к Даниле волнами, каждая из которых приносила новую боль. Первой была тупая, пульсирующая боль в виске, где сапог пирата встретился с его головой. Затем – острая, дергающая боль в ребрах и плече, которыми он ударился о палубу. Потом – общая ломота во всем теле, словно его переехали тяжелой телегой. Но самой невыносимой была тишина. Та самая, густая, мертвая тишина, которая теперь наполнялась другими звуками: скрипом дерева, бормотанием голосов, плеском воды и тяжелым, прерывистым дыханием прямо рядом.

Он застонал, пытаясь приоткрыть глаза. Ресницы слиплись. Мир предстал перед ним расплывчатым, колеблющимся, как будто он смотрит сквозь мутное стекло. Сначала он увидел грубые, неотесанные деревянные планки в палец толщиной, за которыми был тусклый свет факелов. Он лежал на боку на сырой, холодной земле, пахнущей плесенью, мочой и отчаянием. Между планками проглядывал кусочек ночного неба, но не того, чистого и звездного, что был несколько часов назад. Это небо было затянуто дымкой, сквозь которую тускло просвечивала бледная луна.

Клетка. Он был в клетке.

Паника ударила в виски, острая и слепая. Он рванулся, пытаясь вскочить, но мир снова поплыл, и его вырвало скудным остатком ужина прямо на земляной пол. Кашель сотряс его тело, обжигая горло кислотой и страхом.

– Тише, новичок. Не трать силы. Они тебе еще понадобятся.

Голос был женским, низким, хрипловатым от недостатка воды, но в нем звучала неожиданная твердость. Данила, с трудом подавив новый приступ тошноты, повернул голову. В соседней клетке, отделенной от его такой же деревянной стеной, сидела фигура. В полумраке он с трудом различал черты: спутанные темные волосы, падающие на лицо, большие, слишком яркие глаза, смотревшие на него без страха, лишь с усталой оценкой. На ее плече, там, где порванная ткань рубахи обнажала кожу, виднелись не царапины, а странные, темные линии – татуировки, но не простые. Они казались живыми, слегка мерцали в такт ее дыханию, как угольки под пеплом.

– Где… – голос Данилы сорвался на шепот. Он попытался сглотнуть, но слюны не было. – Где мы? Что это за место?

– Лагерь «Волчья Пасть». Один из форпостов «Псов». Твоих друзей, если они живы, вероятно, отвезли в «Рыбачий Клык» или «Скальпель». Здесь держат… особых, – женщина говорила методично, словно заученную речь.

– «Псы»? – переспросил Данила, мозг отказывался складывать картину. Он вспомнил дикие лица, грубую магию. – Кто они? И кто такой… Григорий? Тот, для кого меня берегли?

При этом имени глаза женщины сузились, а в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на ненависть и… страх.

– «Псы Григория» – это банда. Сброд, собранный со всех концов материка: беглые каторжники, отвергнутые ученики, дикари с окраин. Но скрепляет их не жажда наживы. Их скрепляет он. Григорий. Он дал им силу. Грубую, грязную, как они сами. Силу, которая не требует лет учебы, лишь злобу да готовность жечь и ломать. А он… – она замолчала, прислушиваясь к шагам снаружи. – Он – хозяин Семи Ветров. Искатель. И палач.

Шаги приблизились. Это были тяжелые, неуклюжие шаги, сопровождаемые бряцанием железа и нестройным бормотанием. К клеткам вышли двое стражников. Те же дикари, что напали на яхту, но теперь Данила разглядел их лучше. Их одежда была сшита из кожи неведомых существ, украшена костями и перьями. На лицах – охровые и синие полосы. В глазах – та самая смесь тупой жестокости и подобострастного страха. Один из них, тощий, с лицом крысы, нес дубину. Другой, толстый и обрюзгший, тащил ведро.

– Хавка, твари! – прохрипел тощий и пнул ногой клетку Данилы. Тот инстинктивно отпрянул глубже. – А ты, дикарка, не рыпайся, а то опять на угли!

Толстый с глухим стуком поставил ведро между клетками. Внутри плескалась мутная жидкость, и плавали какие-то коричневые комья. Запах был омерзительный.

– Ложек не будет, хлеба тоже. Хотите жрать – хватайте ртом, – он самодовольно хохотнул.

Стражники отошли, усевшись на бочки у входа в некое подобие бревенчатого загона, где стояли клетки. Они достали бутыль с мутной жидкостью и принялись ее распивать, перебрасываясь отрывистыми фразами.

Данила смотрел на ведро с отвращением. Его пустой желудок сжался спазмом, но мысль о том, чтобы есть эту бурду, вызывала новую волну тошноты. Его соседка, однако, медленно, с достоинством подползла к прутьям своей клетки. Она просунула руку между планками, достала из ведра пригоршню жижи, быстро отделила что-то похожее на разваренный корнеплод и съела. Потом зачерпнула ладонью жидкость и выпила. Все движения были экономичными, лишенными лишней энергии.

– Ешь, – сказала она, не глядя на него. – Ты не знаешь, когда дадут следующее. А силы тебе понадобятся. Чтобы ненавидеть. Чтобы выжить. Чтобы, если представится шанс, убить.

– Я… я не могу, – прошептал Данила.

– Тогда умрешь. И все. Твои друзья, твой брат… – она наконец посмотрела на него, и в ее взгляде была не жестокость, а простая, страшная правда. – Они умрут чуть позже. Или сломаются. Григорий умеет ломать. Он найдет в каждом слабину.

Слова «брат» пронзили Данилу, как нож. Он снова увидел лицо Романа, искаженное яростью и болью.

– Он жив? Ты видела его?

– Я видела, как парня, похожего на тебя, но старше, с окровавленным лицом, волокли к лодкам. Он дрался. Значит, пока жив. Но если он продолжит драться здесь… – она мотнула головой в сторону пьяных стражников. – Здесь не дерутся. Здесь либо смиряются, либо умирают быстро.

Отчаяние, черное и густое, поползло из живота к горлу. Данила сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он должен был что-то делать! Он маг! Он четыре года учился в Академии! Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, найти внутри себя хоть крупицу той силы, что давали ему учебные залы. Он представил руну «Раскол», простейшую силовую атаку. Сделал едва уловимый жест пальцами, шепотом прочел формулу.

Ничего. Абсолютно ничего. Воздух вокруг не дрогнул. Он почувствовал лишь слабый, болезненный толчок где-то в глубине сознания, будто он попытался сдвинуть гору силой мысли. И все.

– Не выйдет, – тихо сказала женщина. Она наблюдала за его попыткой. – Эти клетки сделаны из «Стенающего Древа». Оно растет только здесь, на островах. Оно пьет уставную магию, как губка. Чем сильнее ты пытаешься ударить, тем больше оно берет. Псы специально его используют для таких, как ты.

Как ты. Уставной маг. Без своих формул и жестов – беспомощный червь. У Данилы перехватило дыхание.

– Кто ты? – спросил он, чтобы отвлечься от накатывающей паники. – Почему ты здесь? И почему… на тебе эти знаки?

Она на мгновение задумалась, как бы оценивая, сколько можно сказать.

– Меня зовут Мирослава. Я из племени «Соль Земли». Мы жили на этих островах задолго до того, как ваши императоры нарисовали свои первые карты. Эти знаки, – она провела рукой по узору на плече, – не для красоты. Это проводники. Для нашей силы. Силы земли, ветра, крови. Той, что вы называете дикой и нецивилизованной. Григорий охотится за нашей силой. Он похищает тех, у кого она сильна. Чтобы изучать. Чтобы выпытывать секреты. Чтобы подчинить или уничтожить.

«Соль Земли». Дикая магия. Все то, о чем Данила с таким интересом читал в пыльных фолиантах, оказалось здесь, перед ним – плененной, измученной, но не сломленной.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил он.

– Потому что в тебе есть искра, – ответила Мирослава просто. – Я чувствую ее. Ты пытался ловить ветер на своей лодке, не так ли? Не по формулам. Чутьем. Это редкость для ваших. Григорий тоже это почуял. Поэтому ты здесь, а не в общей яме. Ты – диковинка. Недораскрытый цветок, который он хочет сорвать и посмотреть, какого он цвета, когда расцветет под его ножом.

Ее слова леденили душу. Вдруг снаружи, за загоном, поднялся шум. Крики, смех, звук ударов. Потом чей-то вопль, переходящий в рыдания. Мирослава вздрогнула и отвернулась.

– Еще один не выдержал, – прошептала она. – Либо работа в рудниках, либо… он заставляет их драться друг с другом. На потеху Псам. Чтобы «разжечь искру», как он говорит.

Искра. То самое слово, которое произнес тот пират на яхте. «Чтобы разжечь искру». Данила снова посмотрел на ведро с отбросами. Отчаяние боролось в нем с инстинктом выживания. Инстинкт победил. Он, преодолевая отвращение, подполз к прутьям, сунул руку в липкую, холодную жижу, нащупал что-то плотное и вытащил. Это был кусок вареной бататы, пропитанный бог знает чем. Он зажмурился и откусил. На вкус было как пресная грязь с прогорклым жиром. Но он проглотил. Потом еще. И запил из ладони. Жидкость была солоноватой и затхлой.

Пока он ел, лагерь вокруг жил своей уродливой жизнью. Проносились отряды Псов, таща добычу с какого-то набега – ящики, тюки, пару пленников в рваной одежде «Бродяг Устава». Где-то кузнечный молот бил по железу, ритмично и неумолимо. В воздухе витал запах гари, перебродившего сока местных растений и нечистот. Это был не просто лагерь. Это был муравейник, улей злобы и насилия, выросший посonce дикой природы.

Ночь тянулась мучительно долго. Холод проникал сквозь тонкую одежду. Данила дрожал, прижимаясь спиной к деревянной стенке клетки. Он думал о Романе, о его гордом, непреклонном лице. «Держись, брат», – мысленно шептал он. Он думал о Свете и ее испуганных глазах. О Марке, веселом и безрассудном. Он представлял, что они, может, так же сидят в таких же клетках, в таком же отчаянии. И чувство беспомощности грозило раздавить его полностью.

Он смотрел на Мирославу. Она сидела, скрестив ноги, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Казалось, она не спала, а была в каком-то другом состоянии – слушала, чувствовала то, чего не мог он. Ее татуировки чуть светились, едва-едва, лишь намекая на жизнь.

– Как ты можешь быть такой спокойной? – не выдержал Данила.

– Я не спокойная, – ответила она, не открывая глаз. – Я слушаю землю. Она скорбит. Но она также ждет. У всего есть свой ритм, городской маг. Даже у отчаяния. Сейчас – время тишины и сбора сил. Не трать свою ярость на дрожь. Копни ее. Спрячь поглубже. Когда придет время действовать, она должна вырваться, как родник, а не расплескаться, как дождевая лужа.

Ее слова звучали странно, почти мистически. Но в них была какая-то твердая, каменная логика. Данила попытался последовать ее примеру. Закрыл глаза. Не для медитации, а просто чтобы не видеть этого ада вокруг. Он пытался сосредоточиться на своем дыхании, но вместо этого его сознание цеплялось за звуки: за храп стражников, за далекий вой не то зверя, не то ветра, за собственное бешено колотящееся сердце.

И тогда, в самой глубине, под пластами страха, боли и отчаяния, он почувствовал его. Тот самый отклик. Не на заклинание. А на… звук. На тот далекий вой. Он был похож на ветер в узком ущелье. И внутри Данилы что-то дрогнуло, едва уловимо, как струна, которой коснулись. Это было смутное, неосознанное чувство. Ощущение движения там, где физически все было неподвижно. Ощущение пространства, темного и пустого, за стенами его клетки. Это не было магией. Это было чем-то более примитивным. Инстинктом. Тем самым, что заставил его почувствовать туман еще до его появления.

Он открыл глаза и встретился взглядом с Мирославой. Она смотрела на него теперь пристально, ее глаза в темноте казались совсем черными.

– Что? – спросила она.

– Ничего, – соврал Данила, смущенный и напуганный этим новым, непонятным чувством. – Показалось.

Она молчала еще мгновение, потом кивнула, как будто что-то для себя подтвердив.

– Спи, если сможешь. Рассвет здесь приносит не свет, а только новую работу для Псов.

Данила прикорнул на холодной земле, свернувшись калачиком, чтобы сохранить тепло. Сон не шел. Перед глазами стояли картины нападения: вспышки грязного пламени, лицо здоровяка, падающий Марк. Он ворочался, и каждый раз боль в виске напоминала о себе.

Часы пробили чем-то тяжелым по пустому бочонку – лагерная смена. Пьяные сторожа сменились на других, таких же злобных и скучающих. Небо на востоке начало сереть. И с этим серым, унылым светом в загон вошел новый человек.

Это был не простой Пес. Он был одет не в лохмотья, а в прочную, темную кожу, под которой угадывалась кольчуга. На поясе у него висел не тесак, а хорошо выделанный длинный нож. Его лицо было покрыто шрамом, пересекавшим левый глаз, который смотрел мутно и неподвижно. Но правый глаз был жив, остёр и пронзителен. Он обвел этим взглядом клетки, остановившись на Даниле.

– Ну что, академик, выспался? – его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. – Григорий велел передать, что он с нетерпением ждет встречи. Но сначала тебе нужно… акклиматизироваться. – Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любой угрозы. – Выведи его, – кивнул он стражникам.

Сердце Данилы упало. Тощий и толстый с визгливым смехом подбежали к клетке, откинули тяжелый засов. Жесткие руки вцепились в него, вытащили на середину загона и бросили на колени. Холодная грязь впиталась в штаны.

– Встань, – приказал человек со шрамом.

Данила попытался подняться, но ноги подкосились. Толстый стражник ударил его дубиной по спине. Боль, острая и жгучая, заставила его вскрикнуть и все же вскочить на ноги, пошатываясь.

– Вот так-то лучше, – сказал шрам. Он не спеша обошел Данилу кругом, изучающе. – Хлипкий. Руки мягкие, как у девчонки. Глаза полны ужаса. Идеальный материал. – Он остановился перед ним. – Меня зовут Тихон. Я капитан этого змеиного гнезда. И я буду твоим первым учителем на новом пути. Урок первый: сила здесь не в книжках. Она здесь. – Он ткнул пальцем Даниле в грудь, чуть ниже ключицы. – И здесь. – Тихон ударил себя кулаком в живот. – Ее нужно вырвать. Выжечь из себя слабость. Григорий верит, что в тебе есть что-то стоящее. Я же вижу только труса. Но я не спорю с хозяином. Так что будем труса выбивать.

Он сделал знак. Тощий стражник бросил к ногам Данилы ржавую кирку с обломанной рукоятью.

– Видишь ту кучу камней у стены? Таскай. Сложи здесь, ровно. Пока не скажу «хватит». Без магии. Только руки. Это развивает характер.

Данила посмотрел на кирку, потом на груду булыжников в двадцати метрах. Это была бессмысленная, изнурительная работа. Унижение.

– Я… я не могу, я маг, а не…

– Ты никто, – перебил его Тихон, и его голос стал тише и оттого опаснее. – Ты мясо. Мясо, которое может стать чем-то, если проявит покорность и немного… искры. А сейчас ты просто мясо. Работай. Или мы привяжем тебя к столбу и дадим Псам пострелять в тебя из луков. Для тренировки.

В глазах Тихона не было игры. Данила понял, что это не шутка. Он наклонился, с трудом поднял тяжелую, неудобную кирку. Его ладони, не привыкшие к такому, сразу заныли. Он побрел к куче камней. Сзади раздался смех.

Первый камень оказался огромным и скользким от росы. Он с трудом подцепил его киркой, пытаясь прижать к груди. Камень был холодным и тяжелым, давил на еще ноющие ребра. Он сделал первый шаг. Потом второй. Мирослава смотрела на него из своей клетки, и в ее взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Был лишь холодный, безжалостный расчет.

Он донес камень и с глухим стуком бросил его на указанное место. Спина горела. Руки тряслись. Он посмотрел на свою клетку, на эту жалкую дыру в земле, и вдруг с невероятной силой понял: он хочет назад. Не в Академию, не домой. Он хочет назад в эту вонючую клетку. Потому что это было убежище. А здесь, под насмешливыми взглядами Тихона и его подручных, он был голым, беззащитным и абсолютно одиноким.

– Не задерживайся, мясо! – крикнул Тихон. – У нас на день планов громадьё!

Данила повернулся, чтобы идти за следующим камнем. Над лагерем «Волчья Пасть» вставало бледное, безрадостное солнце. Его лучи не согревали. Они лишь освещали грязь, страдание и длинную-длинную череду дней, каждый из которых мог стать последним. Он сделал шаг. Потом еще один. Он таскал камни. Потому что пока он это делал, он был жив.

А в глубине, под грузом унижения и боли, та самая едва почувствованная «искра», о которой все говорили, лишь глубже зарывалась в темноту, затаиваясь, как раненый зверь.