Читать книгу Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции - Роберт Байрон - Страница 4

Еще раньше тем летом я, с помощью моего учителя греческого, умудрился написать письмо Вселенскому патриарху Константинопольскому[38], главе Православной церкви, которому я был представлен лично. Окутанное многовековыми формулировками, где я выступал как «Его Божественного Всесвятейшества верное дитя во Христе», это письмо было отправлено дипломатическим пакетом, из опасений перед излишне любопытной турецкой почтовой службой. Ответ пришел тем же способом и добрался до нашего посольства в Афинах раньше меня. Там было сказано следующее:

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Достопочтенному господину Роберту Байрону, милость и мир Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа.

С радостью издав, мы прилагаем к настоящему письму и отправляем Вашей Чести патриаршую рекомендательную грамоту к Синоду Святой горы, о коей вы просили в письме от 20-го числа истекшего месяца.

Возносим молитвы о всяческом вашем успехе в научных изысканиях, о всякой милости Господа, Коий также пусть дарует вам годы, полные здоровья и радости.

1927, 26 июля.

Патриарх Константинопольский

Пламенный молитель Господа

За исключением последней фразы, написанной трясущейся рукой самого патриарха, и двух факсимильных логогрифов, письмо было напечатано по-гречески на пишущей машинке. В таком же духе было составлено письмо, адресованное Синоду.

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Святейшие эпистаты и антипросопы Синода Святой горы, возлюбленные чада Господа нашего Смиренномудрия, да пребудет с вашим Святейшеством милость и мир Божие.

Посетивший прежде ваше святое место ученый англичанин господин Роберт Байрон, пылко стремящийся там продолжить свои исследования византийского искусства, намеревается приехать туда с этой целью, в частности фотографировать фрески основных храмов.

Следовательно, мы посредством сей нашей Патриаршей грамоты к вашему Святейшеству с радостию настаиваем, чтобы вашим скорым соизволением ему был везде предоставлен подобающий прием и обхождение, и одновременно всяческая возможность фотографировать упомянутые фрески в течение всего времени его исследований там.

Да пребудет милость Господа и Его великая благодать с вашим Святейшеством.

1927, 26 июля.

Патриарх Константинопольский

Пламенный молитель Господа

Душа самого, вероятно, незначительного участника Британского Содружества Наций упивалась этими эвлогиями. Более того, туча миновала. Ибо патриарх предоставлял практический предмет той экспедиции, на которую другой участник выделил время и деньги по моим заверениями в ее целесообразности. Более убедительной рекомендации к этим скрытным независимым монахам, чем эта, из самого сердца христианства, никакая человеческая настойчивость добыть бы не могла. Второе письмо было составлено Греческим министерством иностранных дел; а третье, для моих компаньонов, митрополитом Афинским. Такой пакет, разумеется, должен обосновать нашу ценность во всех деталях для монашеского мнения.

Кроме бумажек, были еще материальные удобства: банки с хорошим средством от блох; пять дюжин четвертных фотографических пластин, на шесть кадров каждая, для пейзажей; романы Элинор Глин в издании «Таухница»; и небольшой разговорничек, внешне напоминающий Библию, чтобы заткнуть пробелы в моих языковых познаниях. Наступила суббота. Чемодан, вещевой мешок, седельные сумки, ящик с сифоном и портфель засунуты в окно Пражского экспресса. И в половине седьмого мы отъехали от вокзала Ларисса. Моим соседом по купе оказался ожиревший грек, который взял с собой ужин в сумке и уже успел заполнить весь вагон парами порченного смолой вина[39]. Поэтому я был рад искать убежище в вагоне, где ехал американец по имени Мартин – в течение нашего краткого трехдневного знакомства я пытался безуспешно разубедить его в том, что искусство эпохи Перикла непогрешимо.

После ужина – этой пародии на еду – жирный грек, чье пойло теперь превратило купе в анатомический театр, водрузил свои округлые телеса на нижнюю полку, зарезервировать которую стоило мне накануне четверть часа риторических упражнений. Я предъявил билет; захватчик был вынужден взобраться по ковровым ступеням наверх; а проводник, спотыкаясь о седельные сумки в попытках поменять белье, так запутался в простынях, что стал похож на нововоскрешенного Лазаря. После такого я спал с особенным наслаждением.

Рассвет забрезжил над болотами и низменностями Македонии, где там и сям виднелись домики с красными крышами – поселения беженцев. До Салоники доехали в восемь. Оттуда отправлялся лондонский поезд. Мы с Мартином «пришпорили» карету, запряженную двумя лошадьми, и поехали в гавань, где нам со ступеней «Медитерранеан Палас отеля» замахали три силуэта. Давно назначенная встреча состоялась. И вот, качаясь на волнах приветствий, компания была вся в сборе.

Впереди, как какой-нибудь мифический обитатель морей, вполоборота с довольным видом стоящий на носу древнего галеона, был Дэвид, руки в боки, взгляд доброжелательный – его по-настоящему звали Дэвид, не путать с псевдонимом товарища по одному из прошлых приключений; с одной стороны от него Рейнекер[40], тщедушный и бледный, сдерживающий вечный поток недовольства; с другой стороны – Марк, в брюках-гольф, дуновение искусственного вереска в иссушенной земле. Вместе с Мартином, оглушив его болтовней, мы предались завтраку, пока портье просил назвать имена наших отцов, а носильщик, узнавший меня с прошлогоднего приезда, изливал свои благословения на «мистера Роберта».

Явилась яичница на металлических сковородках. Пока мы ели, Мартин изучал собравшихся; я последовал его примеру и прибег к такой же отстраненности. Вот сидит Рейнекер, в некоторой степени отдельно от нас: почти не англичанин, интеллектуал, изучающий искусство в этом аспекте; финансово независим; он проистекал из собственного большого дома в Кенсингтоне, заполненного редкой строго по порядку расставленной восточной керамикой. Прямая противоположность Дэвиду – тот был одним из столпов жизни во дни баталий в школе: курение в уборной, распитие пива в сени герани в соседнем пабе; рявкал в громкоговоритель на мелюзгу в лодках; переставлял довольно скудную коллекцию египетских статуэток в угловом шкафу; а потом в Оксфорде: усердный антрополог, закопался в книги, или с фырчаньем несся по городу на автомобиле, который словно сделали для перевозки бурской семьи в глуши; всегда трезв, даже в подпитии; теперь, на пороге своей археологической известности, выкапывает глиняные обломки в Кише и Константинополе; или дома, чинной цаплей нарезающий круги в Хейтропе; монумент знаний; монолит невозмутимости. Третий – Марк, еще одно везение школьных лет: легкомысленная натура, обузданная целеустремленностью; гордость Шотландии, любитель болот и всего шотландского; натуралист по происхождению, художник по выбору; по складу одиночка; при этом светоч в компаниях; внимателен к внешности; экономный, но не прижимистый; и, кроме поездки на Шпицберген и месяца, проведенного в château одной французской маркизы, где подавали салат с гусеницами, никуда не путешествовал. Для него после четырех дней в Восточном экспрессе Ближний восток оказался сюрпризом.

Закончив завтракать, мы с Марком пошли в святую Софию, самую красивую церковь города, посмотреть мозаику XIII века[41], где сидит в одиночестве в нише приглушенного золотого сияния Дева Мария в шоколадном одеянии. Однако мы оказались не одни. Огромная толпа собралась почтить тех, кто пал в войнах, в которых участвовала Греция с 1912 по 1922 год. Шла служба, и нас, ничего не понимающих, оттеснили в какое-то огороженное, устланное коврами пространство. Там мы простояли в тесной толпе час, пока митрополит, в головном уборе, на троне проводил службу, а штатский сановник произносил бесконечное поминовение.

Салоника, избавленная от солдат, город настолько любопытный, насколько может предложить Европа. После того как его увековечил святой Павел, в последующей его истории выдающимся событием стало переселение туда огромной группы евреев, которые вместе с морисками были вынуждены бежать из Испании в начале XVII века, что повлекло за собой крах индустрий в этой стране. И по сей день еврейские женщины, рыжие косы собраны в узел и перевязаны лентами, взметывают свои пышные зеленые юбки на подножки трамваев и автобусов; по сей день они выкрикивают ругательства, которые для современных испанцев звучат как для нас самые веселые пассажи из Шекспира: «Что ж это, матерь Божья, сэр кондуктор, полагаете, сие достойная награда за две драхмы? Боже ж ты мой, каков плут! Я тебе что же, курица, чтобы ощипывать?» и так далее. До сих пор евреи всех мастей заполняют улицы современных городов, от торговца из Уайтчепела, у которого котелок своей формой изысканно подчеркивает изгиб носа, до елизаветинского раввина, в меховой шапке, облаченного в пурпурный кафтан, отороченный высоким меховым воротником. С 1912 года, когда город снова перешел к грекам, он вернул себе какую-то часть своей важности в торговле, славы своего рынка по всему средневековому миру. Во время нашего там пребывания шла подготовка к возрождению этой институции. Городские власти занялись возведением портовых сооружений. И, разумеется, стройка добралась к колоннаде отеля одновременно с нами. У нас под окнами не переставая гремели тачки, смешивались между собой грохот, брань и звон лопат. Дул сильный ветер. И по всей гостинице каждый свободный дюйм был покрыт строительной пылью. Марк, дремавший в полдень под шум боевых сцен, мечтал оказаться сейчас в Хайленде.