Читать книгу Её тело между строк - RoMan Разуев - Страница 1

– У тебя ничего нет! – ее голос режет воздух, как стекло. – И никогда не будет. Ты – никто.

Она стоит перед ним, и каждый ее взгляд – укол. Холодный. Обезличенный.

– Я больше не могу быть с человеком, который не способен обеспечить меня… Всё кончено. Пиши свои жалкие книжонки, раз это всё, на что ты способен.

Алина резко разворачивается. Ее каблуки отстукивают четкий, безжалостный ритм. Уходит. Не оглядывается. Оставляет за собой в воздухе горький шлейф духов и ледяную пустоту.

Олег замирает. Словно земля вдруг стала смолой. Стыд жжет ему щеки жарким пламенем. Ладони дрожат. Он сжимает кулаки, но дрожь проникает глубже – под кожу, в самое нутро. Парк вокруг застывает в немом ожидании. Смешки прохожих, шепот листвы – всё это сливается в оглушительный гул в его ушах. Ему кажется, что каждый видит его насквозь. Видит его поражение. Его нищету. Он опускает голову, закрывает глаза. Хочет исчезнуть.

Годы. Он прожил эти годы ради одной цели. Писательство. Это слово горело в нем, как единственная звезда в кромешной тьме. Крохотная квартира с оконными щелями, по которым гуляет ветер. Пустой холодильник. Ночи, когда единственным собеседником был стук клавиш. Он переводил, брал любую подработку, писал заказные тексты. Деньги таяли, как апрельский снег. Бывали ночи, когда он глушил отчаяние дешевым вином, а утро встречал с металлическим привкусом во рту и тяжестью в каждой клетке. Но он всегда возвращался к тексту. Собирал себя по частям. Снова и снова.

А потом – озарение. Вспышка. Его роман, выстраданный, пропахший кофе и бессонницей, неожиданно находит отклик. Восторженные отзывы горят на экране. Предложения от издательств падают, как перезревшие плоды. На мгновение он позволяет себе поверить. В себя. В будущее.

Именно тогда появляется Алина. Ее комментарий под постом о книге – теплый, будто солнечный зайчик в промозглый день. Переписка. Слово за словом. Он влюбляется в ее голос, еще не видя лица. Через месяц он уже едет к ней, сердце бьется где-то в горле.

Она была похожа на первое дыхание весны после долгой зимы. Зеленые глаза, светящиеся изнутри. Темные волосы, пахнущие дорогим шампунем и чем-то сладким. Она казалась хрупкой. Он хотел оберегать эту хрупкость. Снял квартиру поближе. Она переехала через неделю.

Завтраки, которые она готовила в его растянутой футболке. Ее смех, звонкий, как хрусталь. Шепот в предрассветной синеве: «Ты гений». Она стала его музой. Под ее взглядом слова текли легко, и он верил, что пишет главную книгу своей жизни.

Но слава – ветреная девчонка. Уходит так же внезапно, как приходит. Новые тексты не зажигают сердца читателей. Деньги исчезают. А ее просьбы становятся все конкретнее: новое платье, ужин в том ресторане, поездка на море.

«У всех есть. Почему у меня нет?» – говорит она, и ее нижняя губа дрожит. Он видит эту дрожь и ненавидит себя. Потому что у него нет ответа. Нет денег.

Стена между ними растет не по дням, а по часам. Она пропадает с подругами. Он остается в тишине, лицо освещено мерцанием экрана. Она больше не читает его стихи. Не целует сонного по утрам. Ее спина в постели становится холодной и неприступной, как скала.

И вот этот день. Парк. Ветер треплет его старую рубашку. Ее слова. Каждое – точный удар. Он смотрит ей вслед. Чувствует, как внутри что-то рвется с сухим треском. Боль. Тоска. Пустота, которая заполняет все, вытесняя воздух.

«Может, еще не все кончено?»

Мысль вспыхивает, как последняя спичка. Он делает шаг. Еще один. Почти настигает ее у выхода из парка.

И видит.

К ней подходит мужчина в идеально сидящем костюме. Он кладет руку ей на талию – жест владения, привычный. Целует в щеку. Она улыбается. Легко, беззаботно. Они садятся в блестящую иномарку. Машина сливается с потоком и исчезает.

– Всё кончено, – шепчет он.

Он уже готов повернуться, уйти в свое одиночество, погрузиться в него с головой. Но память вдруг ясно выхватывает деталь. Блокнот. Темно-синяя кожа, потрепанная на углах. Его тихий спаситель, хранитель всех его вспышек, всех откровений. Он оставил его на скамейке.

Олег бежит назад. Подбегает к скамейке и замирает.

На темном дереве, слегка повернувшись, сидит девушка. В руках у нее – его блокнот. Она не листает его, просто держит, словно стараясь уловить его тепло.

Молодая. Хрупкие запястья. Светлые волосы, мягко ниспадающие на плечи, словно размытый солнечный свет. Лицо – не броская красота, а тихая мелодия, которую хочется расслышать. И на правой щеке, чуть ниже глаза, – маленькая родинка. Как будто кто-то случайно тронул ее кистью, оставив темную точку. Отметину. Знак.

Она в красном платье. Облегающем так, будто оно нарисовано на ней горячим шелком. И в ее руках – его блокнот. Темно-синий, потрепанный спаситель. Она держит его аккуратно, почти благоговейно. Ее губы тронуты полуулыбкой – неясной, обещающей. От нее исходит волна – странное тепло и щекочущее предчувствие, будто воздух трепещет перед грозой.

– Это мое, – его голос звучит хрипло, вытесняясь из сжатого горла.

Девушка поднимает глаза. Большие, карие, с золотистыми искорками. Они сталкиваются с его взглядом – серым, пустым, выжженным.

Перед ней стоит высокий мужчина с плечами, которые, кажется, могли бы вынести многое, но сейчас сгорблены под невидимым грузом. Двухдневная щетина. Мятая рубашка, запахшая одиночеством и дешевым кофе. Волосы, которые он давно не поправлял. И глаза… Глаза, в которых боль обосновалась настолько прочно, что стала их настоящим цветом.

– Простите, – говорит она, и ее голос звучит как тихая нота в его шумном хаосе. Она протягивает блокнот. – Я искала контакты внутри. Надеялась… Там очень интересные стихи.

Олег берет его.

– Спасибо, – бросает он коротко и делает шаг, чтобы уйти. Раствориться в сгущающихся сумерках. Унести свой позор и боль подальше от этих проницательных глаз.

Но за его спиной раздается легкий стук каблуков.

– Вы писатель? – звучит ее вопрос.

– Да, – он бросает слово через плечо, не сбавляя шага.

– А где можно прочесть ваши книги?

Он отрывисто объясняет, раздражение колючим комком подступает к горлу. Он ускоряется. Хочет тишины. Хочет, чтобы весь мир отступил.

Она настигает его уже у ворот парка. Ее дыхание чуть сбилось.

– Ваш слог… Он проникает прямо сюда, – она слегка прижимает руку к груди, над сердцем. – Не останавливайтесь. Даже если сейчас… невыносимо больно.

Олег замирает. Поворачивается. Смотрит на нее. Впервые за месяцы – нет, годы – кто-то говорит с ним без снисхождения. Без той едкой, слащавой жалости, которую он научился ненавидеть. В ее словах – чистое, немое понимание. Оно бьет сильнее любой критики.

– Спасибо, – это все, что он может выдавить.

– Ваши книги – не глупые, – говорит она тихо, но очень четко. – Просто не каждый настроен на вашу частоту.

Олег молчит. Слова застревают где-то в груди, спутанные и бесполезные. Ее фраза – как луч прожектора в кромешной тьме. Ослепляет. Согревает. Кажется невозможным.

Она улыбается шире. На щеке проступает ямочка – мимолетная, искренняя. Затем поворачивается. Идет.

Он стоит и смотрит. Ее походка легкая, но в каждом движении – скрытая сила. Словно сама судьба только что коснулась его плеча, прошептала на ходу: «Смотри. Запомни».

Уголки его гут сами, против его воли, ползут вверх. Напряженные мышцы лица будто трескаются. Он достает ручку, открывает блокнот. Выводит быстрые, неровные строки:

«Иногда жизненно важные слова приходят из чужих уст. А свои – молчат».

Квартира встречает его звенящей пустотой. Таким особенным холодом, который поселяется там, где недавно была жизнь. Нет ее терпкого, сладкого аромата в воздухе. Нет шелковой кофточки, небрежно брошенной на спинку стула. На кровати, как обвинение, лежит ее футболка. Он не убрал ее. Не смог. Глупая, предательская надежда все еще тлеет под грудью, как забытый окурок.

Больше не будет кофе, который он носил ей, пока она спит. Не будет ее сонного ворчания и рук, тянущихся к нему из-под одеяла. Не будет ее улыбки, способной разорвать любую тьму.

Любовь закончилась. Как роман, который пишут с жаром, а заканчивают на полуслове – устало, с разочарованием. Осталась лишь пустота. И тишина. Такая громкая, что в ушах звенит.

Олег опускается на диван. Кладет ноутбук на колени. Экран светится в полумраке комнаты пустым, мертвенным светом. Пальцы замирают над клавишами. Он ждет. Тишина давит на барабанные перепонки.

И вдруг – вспышка. Яркая, режущая. Не идея – озарение.

Он не будет выдумывать. Он вывернет себя наизнанку. Напишет про любовь, которая оказалась миражом. Про ошибки, которые он, как дурак, повторял изо дня в день. Про боль, что поселилась внутри – тихий, назойливый гул, фон всей его жизни.

Первое слово дается с трудом. Второе – рвется из груди. Каждая строчка – это нож, который он вытаскивает из себя, чтобы рассмотреть поближе. Воспоминания накатывают волнами: тот парк весной. Ее рука в его руке. Тающее ванильное мороженое. Ее смех, от которого тогда теплело под ребрами. Ее глаза, в которых он видел целый мир.

Это было правдой? Или он создал ее сам – удобную, прекрасную, выдуманную женщину – и влюбился в собственный мираж?

На следующий день стены квартиры начинают сходиться. Воздух кажется спертым, густым от тоски. Ему нужно движение. Шум. Чужие лица.

Он хватает блокнот, засовывает его в карман брюк и выходит. Тянется к парку, к той самой скамейке. Может, жизнь, кипящая вокруг, прогонит внутреннюю тишину. Может, он снова услышит голоса своих персонажей.

Он садится. Оглядывается. Аллеи, залитые солнцем. Шелест листвы, похожий на вздох. Сладковатый, тяжелый аромат цветущей липы. Детские крики с площадки. Ритмичный стук кроссовок бегунов. Жизнь. Яркая, шумная, безразличная.

Он раскрывает блокнот. Выводит слова, зачеркивает, снова пишет. Погружается в ритм.

И вдруг – чувствует взгляд. Тот самый, плотный, внимательный. Знакомый.

Оборот – и сердце делает глухой удар в грудную клетку.

Она. Сидит на краю той же скамейки, в паре метров от него. В том же красном платье. Улыбается. Как будто они договорились встретиться здесь.

– Мы снова встретились, – говорит она, слегка склонив голову. В ее голосе – легкая, почти музыкальная интонация.

Олег молча кивает. Язык будто прилипает к нёбу.

– Вы… вы вчера все слышали? – наконец вырывается у него.

– Думаю, все слышали, – отвечает она просто. Без жалости. Без усмешки. – Но это не делает вас виноватым.

– Стыдно, – бормочет он, глядя на свои потрепанные кроссовки.

– Стыдно должно быть ей, – ее голос твердеет на полтона. – Бросить человека – одно. Но стараться растоптать его при этом – это уже совсем другое.

Олег поднимает на нее глаза. Ищет в ее взгляде насмешку, притворство. Не находит. Только спокойную, ясную теплоту. И понимание, которое пугает своей бездонностью.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Но следом, как холодная волна, накатывает образ Алины. Той, прежней. Сидящей здесь же и целующей его в щеку. Он глухо вздыхает.

– Меня Оксана зовут, – вдруг говорит девушка, нарушая ход его мрачных мыслей. – А вас?

– Олег, – отзывается он, машинально сжимая в ладони уголок блокнота.

– Можно? – она указывает на него взглядом. – Мне понравилось. Хочу еще.

Он, не раздумывая, протягивает ей блокнот. Этот жест доверия удивляет его самого.

Оксана берет его, аккуратно раскрывает на свежей странице. Ее глаза пробегают по строчкам. И вдруг она начинает читать. Вслух. Четко, звонко, так, что ее голос режет тихий парковый воздух.

«Она сказала: «Буду рядом!

Буду любить тебя всегда».

Её слова – по телу градом,

Сдержать она их не смогла».

– Стойте! – Олег резко тянется за блокнотом, щеки пылают. – Не надо… тут же люди…

– Чего вы боитесь? – в ее глазах вспыхивает озорной, почти дерзкий огонек. – Это правда. А правду не стоит шептать. Вот, смотрите.

И она продолжает, еще громче, бросая вызов всему парку:

«Но стоило мне оступиться,

Сломать условный свой хребет,

Любовь, что клялась не сломиться,

Молча собралась и… нет».

Она замолкает. На секунду воцарилась тишина.

А потом – хлопок. Еще один. Негромкие, разрозненные аплодисменты. Пара проходящих мимо студентов улыбается и кивает. Пожилая женщина на соседней скамейке одобрительно качает головой.

– Видите? – Оксана поворачивается к нему, и на ее лице расцветает победоносная, сияющая улыбка. – Людям нравится. Им это отзывается.

В этот момент Олег чувствует, как внутри что-то смещается. Не восторг. Не эйфория. Что-то тяжелое и ледяное крошится, давая дорогу тонкому, хрупкому, но живому ростку. Надежде.

– Какая безвкусная, дешёвая драма!

Голос знакомый до боли. Он режет воздух позади них.

Олег медленно оборачивается. Будто сквозь густой туман.

Алина. Она стоит в трех шагах, ее рука лежит на сгибе локтя того самого мужчины в безупречном костюме. Ее лицо – маска ядовитого презрения.