Читать книгу Алая грешница в логове тьмы - RoMan Разуев - Страница 1

Я замираю между стенами. Дерево впивается в спину острыми занозами. Ноги дрожат, предательски мелко и часто. Сквозь расщелину вижу – высокий мужик шагает по горнице. Швыряет на пол глиняные миски.

– Что вы ищете? – Голос Гвины, моей мачехи, доносится из угла. – У меня нет детей… Я уже говорила вам.

– Заткнись!

Со всей дури пинает стол. Тот с грохотом падает на бок. В воздух взлетают крошки хлеба.

– Прошу вас, уходите.

Гвина закрывает лицо руками.

Мужик останавливается. Голову склоняет набок, будто зверь, учуявший мышь. Я сжимаю губы. Стараюсь не дышать.

– Вот глупая баба, – поворачивается он к ней.

Я прилипаю лбом к шершавой щели. Вижу, как он подходит. Рывком достаёт из-за пояса нож. Клинок ловит отсвет очага – вспыхивает короткой, рыжей молнией.

Он вонзает его ей в живот.

Выдёргивает. Снова втыкает. Звук – мокрый, приглушённый, словно рубят сырое мясо.

Гвина плюётся. Алые брызги пятнают его грязную куртку. Она хватается за кожаную ткань и медленно сползает на пол. Рядом с упавшим столом.

– Уйдите… из моего дома, – хрипит она.

– Когда ты уже сдохнешь?!

Нож взмывает. Впивается в шею. Её тело обмякает. Падает. Глаза, широкие, синие, как незабудки, смотрят в мою сторону. Прямо на меня.

– Убью!

Крик вырывается из горла сам, рвёт его. Я бью кулаком в стену. Дерево взрывается – щепки, пыль, грохот. Я выхожу в горницу, в облако древесной трухи.

Мужик поворачивается. На его лице – ухмылка.

– Вот я тебя и нашел.

Улыбка растягивается, становится шире, обнажая желтые зубы.

Я сжимаю кулак. Иду на него. Бью со всего размаха.

Он ловит мою руку на лету. Его ладонь – как капкан, железная и неумолимая. Он замахивается. Его кулак летит мне в лицо.

Миг – и я уже на полу. Щека горит огнём. Во рту солоноватый привкус крови и пыли. Я лежу рядом с Гвиной.

– А ты, значит, магией владеешь, – спокойно говорит он, потирая ладонь, что приняла мой удар. – Будь я обычным – кости бы посыпались. Но я Призванный. Такая слабая девчонка… Ты мне – что комар.

Внезапно из ниоткуда появляется белая верёвка. Холодная, живая. Она обвивает меня, сжимает рёбра. Её свет – яркий, ослепляющий – пульсирует в такт моему бешеному сердцу. А потом гаснет. И верёвка остаётся – тугая, высасывающая из меня все силы.

Я не могу пошевельнуться. Он подходит, хватает меня за одежду. Закидывает на плечо, как мешок с мукой. Ребра ноют от давления. Я вижу потолок, дверной косяк…

В последний миг, на пороге, мой взгляд падает на Гвину. На её глаза, что смотрят в пустоту.

«Отомщу».

Мысль ясная, острая, как осколок льда в груди.

Он выносит меня на улицу. Воздух пахнет дымом и чем-то сладковато-тяжёлым – запахом пролитой крови. Я вижу нашу улицу. Вижу стражников. Тела в потёртых кожаных доспехах. Они лежат, уставившись в задымленное небо.

Эти проклятые Призванные. Сколько они убили? И зачем?

Раньше они приходили – брали золото, зерно, лучших овец. Но не трогали людей. Не вот так. Что изменилось? Что теперь взбрело в их головы?

Он несёт меня к повозке. Открывает скрипящую дверцу клетки и бросает внутрь. Я падаю на жёсткие доски. Рядом – другие. Знакомые лица. Все, кто недавно достиг совершеннолетия. Никого старше и младше. Только мы.

В углу, прижавшись лицом к железной решётке, – Кёльвин. По его грязным щекам текут блестящие дорожки. Он смотрит куда-то вдаль.

– Кёльвин, – зову его.

Он вздрагивает. Поворачивает голову.

– Спаси нас, – он ползёт ко мне. – Твоя магия… она сильнейшая. Я сам видел, как ты вековой дуб одним ударом свалила…

– Не могу, – шепчу я, опуская глаза. – Эти путы… они высасывают всё. Да и что я могу против них? Они намного сильнее.

– Дрянь, – его голос срывается, становится низким, чужим. – Кричала же, что перебьёшь их всех когда-нибудь. Врала. Ничтожество. Ненавижу…

В его словах – отчаяние. Оно бьёт больнее кулака.

– Заткнись, пацанёнок, – грубый голос гремит снаружи.

Вижу как через решётку просовывается рука. Хватает Кёльвина за шиворот, притягивает к прутьям. Второй кулак бьёт – чётко, сочно – в лицо.

Хруст.

Кровь фонтаном заливает подбородок Кёльвина, капает на одежду.

– Не трогайте его! – кричу я.

– Тоже захотела получить? – Тот, что с тугими, жилистыми руками, обходит карету. Открывает дверцу. Хватает меня за волосы. Боль – острая, жгучая – разливается по коже головы.

– Хватит.

Голос сзади. Низкий, размеренный, как скребущий камень. Голос того, кто убил Гвину.

Он останавливается рядом. Я чувствую его взгляд на себе – тяжелый, оценивающий, как взгляд на ярмарочной плошади.

– Она ценный инструмент. Единственная с такой силой в этой помойнике. Майку это понравится.

Он делает паузу. Палец с грубым, длинным ногтем проводит по моей щеке. Прикосновение заставляет кожу поползти мурашками.

– И лицо… ничего. Уверен, – он хлопает своего товарища по плечу. – Майк захочет лично её… проверить. А когда наиграется – нам отдаст. Надеюсь.

Рука разжимается. Я падаю на доски повозки. Дерево шершавое, пропитанное чем-то тёмным и липким – кровью, потом, страхом. Запах бьет в нос: железо, грязь, отчаяние. Я прижимаюсь к нему лицом. Тепло уходит из щёк, сменяясь холодом гниющего дерева. Из глаз – предательски, тихо – сочатся слёзы. Горячие капли впитываются в ту самую грязь.

«Кто-нибудь. Помогите».

Кричу я мысленно.

– Уезжаем! – команда отдаётся эхом.

Повозка дёргается, колёса скрипят, вгрызаясь в землю. Мы выкатываем из ворот Шратбера. Я поднимаю голову.

Люди. Они стоят по сторонам узкой улицы и смотрят. Их лица – маски из воска, а по ним текут молчаливые, блестящие дорожки. Провожают нас взглядами. В этих взглядах – отчаяние. И стыд, что не смогли нас защитить.

Затворы ворот с грохотом сходятся. Скрип железа, лязг запоров. Звук окончательный. Как удар топора по плахе.

Они больше не откроют их.

– Кёльвин, – шепчу я, едва слышно, поворачиваясь к нему. – Ты как?

– Отстань, – грубо отвечает он. – Я тебя больше не знаю. Не хочу знать. Из-за тебя нас всех перережут, как скот.

Он поднимается на колени.

– Слышите? – Он бросает взгляд на остальных. – Это её вина. У неё есть сила! А она… не смогла нас защитить.

В воздухе повисает тишина. Потом – шевеление. Едва заметное. Те, кто минуту назад тянулись ко мне взглядом, ища надежды, теперь отодвигаются. Не резко. Медленно. Как от чумной. Их глаза не встречаются с моими. Но в опущенных веках, в сжатых губах – немой, всеобщий укор.

– Вы же понимаете… – голос мой срывается, слова путаются. – Никто не может одолеть призванных. Я рядом с ними… я букашка. Пыль.

– Не оправдывайся, – Кёльвин ухмыляется. Улыбка кривая, недобрая, залитая запёкшейся кровью из его носа. – Мы будем помнить. Каждый из нас. Всё, что с нами там случится – на твоей совести.

Он делает паузу, его взгляд скользит по мне.

– Но ты-то не пропадёшь. Красивая ведь. Будешь жить в роскоши. И платить своим телом. Шлюха!

Терпение – та тонкая нить, что ещё держалась во мне, – лопается.

– А я-то думала, мы друзья, – говорю я. – А ты оказался трусом. Псом, который кусает, когда сам загнан в угол. Слабаком, который может только обвинять других в своей слабости.

Я окидываю взглядом остальных.

– И вы… Вы уже мёртвые. Раз слушаете этого труса. Он предаст вас, лишь бы самому выжить. Вы сами подписали себе приговор.

– Тварь!

Бьёт он меня кулаком. Губа рассекается о зубы. Новый привкус меди на языке.

Но боли нет. Есть только пустота. И странная, поднимающаяся из самой глубины икота. Она вырывается наружу. Смех. Резкий, сухой, безумный.

– И это… это всё? – я выдавливаю сквозь смех, глотая кровь. – Только и можешь, что бить связанную? Жалкое ничтожество.

– Убью! – он орёт, голос срывается в визг. Его кулаки обрушиваются на меня дождём – по плечам, по груди, по лицу.

А я смеюсь. Громче. Этот смех рвёт мне горло, но я не могу остановиться. В нём – вся моя ярость, весь стыд, вся беспомощность. Он становится моим оружием.

Другие хватают Кёльвина за плечи, тянут назад. Он бьётся, рычит, тянется ко мне сквозь их хватку, как бешеный щенок на цепи.

– Если не заткнётесь, – грубый голос заглушает эту возню, – начну убивать вас по одному. Кого первого?

Кёльвин затихает. Его дыхание – частое, свистящее. Он отползает, прижимается спиной к прутьям клетки.

– Трус, – мой хрип вылетает в тишину.

Я сплёвываю. Тёмная слюна с алой нитью падает на доски. Поднимаю голову.

Сквозь решётку видно небо. Оно невероятно, дико голубое. Безмятежное. Совершенное. Даже алые отсветы на нём кажутся частью заката. Частью красоты.

Нет.

Я моргаю. Медленно. Ещё раз.

Это не небо окрасилось.

Это моя собственная кровь, густая и тёплая, залила глаза, натянув на мир багровую, пульсирующую пелену.