Читать книгу Настоящий Спартак - 2 . Цикл "Герои древнего Мира" - Сергей Свой - Страница 4

ГЛАВА 4. МЕХАНИЗМЫ ВОЙНЫ И ПЕСОК В ШЕСТЕРНЯХ

Солнце стояло в зените, но не грело, а лишь безжалостно освещало подготовку к маршу, превращавшую два лагеря в единый гигантский муравейник. Воздух гудел от приказов, скрипа телег, ржания коней и мерного топота тысяч ног, отрабатывающих синхронный шаг.

Спартак стоял на импровизированном наблюдательном пункте — платформе, сооруженной на двух захваченных римских осадных башнях, соединенных между собой. Отсюда, как с командного мостика, он видел всё: как его «Железный легион» строился в походные колонны с дисциплиной, которой позавидовали бы римские трибуны; как понтийские фалангиты неуклюже, но упорядоченно занимали свои места справа; как пестрые отряды самнитов, луканов и апулов под предводительством Мутила стягивались на левый фланг.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял Эномай. Слева, в сопровождении Аполлодора и своего телохранителя-фригийца, находился Митридат. Царь с плохо скрываемым интересом наблюдал за процессом, который был для него в новинку.

— Ты превратил варваров в машину, Спартак, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от сцены. — Я видел обучение армий Селевкидов, видел парфянских катафрактов. Но эта… синхронность. Они движутся не как люди, а как части одного механизма.

— Так и есть, — сухо ответил Спартак, не оборачиваясь. Его взгляд скользил по периметру, выискивая малейший сбой. — Механизм войны. В нём нет места индивидуальной храбрости, которая губит строй. Есть место только для дисциплины, доверия к товарищу слева и справа и точного выполнения приказа. Твой фалангит храбр, когда держит строй. Один он — мертвец.

— Философия, — усмехнулся Митридат. — Но что приводит этот механизм в движение? Страх? Жажда свободы?

— Идея, — повернулся к нему Спартак. Его серые глаза были холодны и прозрачны. — Идея того, что они больше не рабы. Что их шаг — это удар молота по оковам Рима. Страх исчезает. Остается ясность цели. А теперь, царь, взгляни туда.

Он указал рукой в сторону, где формировался обоз. Но не обычный обоз с провиантом и палатками. Это было нечто иное: несколько десятков крытых повозок с усиленными осями, окруженных тройным кольцом охраны. Люди в этой охране отличались от остальных — не ростом или доспехами, а взглядом. Взглядом хищника, сканирующего местность не ради добычи, а ради угрозы. Это были «Тени» Агенобарба, смешанные с проверенными ветеранами из личной охраны Энomaя и Крикса.

— Это сердце механизма, — тихо сказал Спартак. — Инженерный корпус и лаборатория на колесах. Никто, кроме моих людей, не подходит к этим повозкам ближе чем на пятьдесят шагов. Никто. Ни твои воины, царь, ни союзники-самниты. Приказ для охраны — убивать любого, кто пересечет черту, без предупреждения и выяснений.

Митридат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было не высокомерие. Это была абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте и готовность на крайние меры.

— Жестко.

— Необходимо, — отрезал Спартак. — В этих повозках — не просто оружие. Это принцип. Принцип, который должен остаться нашим. Рим научился у Этрусков строить дороги, у греков — вести войну, у карфагенян — строить корабли. И использовал всё это, чтобы поработить их. Я не позволю, чтобы то, что даёт нам силу сегодня, завтра обратилось против тех, кого мы пытаемся освободить. Этот принцип не будет распространяться. Ни за золото, ни под пытками, ни по ошибке.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отчеканенная монета из стали.

— Ты боишься предательства, — констатировал Митридат.

— Я рассчитываю риски, — поправил его Спартак. — Предательство — лишь один из них. Гораздо опаснее глупость, жадность или простая случайность. Моя система исключает всё это. Полная изоляция. Знание дробится. Леонтий знает одно, Махар — другое. Даже я не знаю всех деталей. И никто не знает местонахождения стационарной мастерской. Она опустела. Всё ценное — здесь, в движении, под охраной людей, которые умрут, но не позволят захватить повозки.

Внизу, у одной из таких повозок, как раз происходила демонстрация этой системы. Агенобарб, с лицом-маской, проводил инструктаж для новых кадров охраны, присланных от союзников — трое от понтов, трое от самнитов. Это был жест «доверия», на котором настояли на Совете.

— Вы здесь не для охраны, — без эмоций говорил Агенобарб. — Вы здесь для того, чтобы видеть, что доступ внутрь закрыт для всех, включая вас. Ваша задача — стоять на внешнем периметре и наблюдать за подходом к внутренним кольцам. Если кто-то из моих людей упадёт — вы не бросаетесь ему на помощь. Вы занимаете его место во внешнем кольце и поднимаете тревогу. Если увидите, что к повозке прорывается кто-либо, включая высших командиров союзных войск, вы кричите единственное слово: «Граница!». Дальше действуем мы. Понятно?

Самниты, гордые и независимые, мрачно кивали. Понтийские солдаты, привыкшие к своей военной иерархии, выглядели озадаченными, но кивали тоже. Один из них, молодой армянин с дерзким взглядом, спросил:

— А если прорывается сам царь Митридат или вождь Мутил?

Агенобарб медленно повернул к нему голову. Его шрам казался темнее в солнечном свете.

— Тогда твой последний крик должен быть особенно громким. Потому что следующее, что ты увидишь, будет летящая в тебя стрела. Царь и вождь предупреждены. Правило для всех. Без исключений.

Армянин побледнел и отступил на шаг.

Тем временем, в глубине обоза, в специально оборудованной повозке с решётчатыми, занавешенными плотной тканью окнами для вентиляции, шла своя работа. Повозка была разделена на отсеки переборками из толстых досок. В одном Леонтий, при свете безопасной лампы-светильника (открытый огонь был строжайше запрещён), взвешивал на маленьких точных весах компоненты. В другом Махар собирал те самые глиняные шары, теперь уже более совершенные — с двумя отверстиями и грубым фитилём из пропитанной селитрой верёвки.

Они работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими, малопонятными для постороннего уха фразами.

— Серы хватит на двадцать «горшков», — сказал Леонтий.

— Древесного уголя — на тридцать, — отозвался Махар. — Но с «водой» проблема. Тара протекает. Нужны амфоры с восковыми пробками.

— Спартак обещал доставить сегодня. Из трофеев после стычки у Грументума.

Леонтий вздохнул, отложив весы.

— Двигаться будем ночью. Вибрация. Всё может перемешаться. Нужно крепление лучше.

— Укрепим, — коротко бросил Махар. — Главное, чтобы эти любопытные союзники не совали нос, куда не следует. Чувствую их взгляды на стенках.

— Их не пустят, — уверенно сказал Леонтий, но в его голосе звучала усталость, не физическая, а душевная. — Система… она надёжна. Но она же и душит. Мы в золотой клетке, Махар. Самой охраняемой в мире.

— Лучше клетка, чем крест, — мрачно философски заметил сириец. — Или чем быть разорванными на части, когда каждый царёк захочет себе нашего огня.

Пока основной лагерь готовился к маршу, вперёд, на разведку маршрута и для связи с подпольем в Умбрии, уже отправилась группа Бренна. Среди них, замаскированный под раненого галльского наёмника, двигался и Дазий. Его миссия была деликатнейшей: не только найти безопасные пути и источники снабжения, но и начать вербовку агентов влияния среди местного населения, недовольного Римом. И, что самое важное, посеять первые зёрна будущего восстания — не силой, а словом, распространяя идеи Совета Трёх и «Конфедерации Свободных Народов».

Дазий ехал на неприметной муле, его лицо было вымазано дорожной грязью, дорогие одежды смениты на поношенный плащ. Рядом, в таком же виде, шагал верный ему нумидиец из людей Старого Вера, знавший все тропы.

— Помни, — говорил Дазий своему спутнику, пока они миновали последний пост спартаковцев, — мы ищем не союзников для битвы. Мы ищем тех, кто может парализовать Рим изнутри в нужный момент. Писец в муниципальной канцелярии, перекупщик зерна, начальник городской стражи, уставший от римского произвола. Их влияние ценнее тысячи плохо вооруженных крестьян.

— А если они предадут? — спросил нумидиец.

— Мы предлагаем им не немедленное восстание, а… страховку, — улыбнулся Дазий, и в его улыбке не было тепла. — Информацию о том, как сохранить жизнь и имущество, когда армия Спартака подойдёт к их городу. И место в новой администрации после падения Рима. Каждый человек имеет свою цену. Наша задача — найти её и предложить сделку до того, как это сделают римляне.

---

В лагере Красса у Луцерии царила иная атмосфера. Не та бешенная активность, а напряжённое затишье хищника, зализывающего раны и высматривающего новую лазейку.

В претории, за столом, Красс слушал донесения. Его лицо стало ещё более замкнутым и жёстким.

— …итак, — говорил Аристон, разложив перед проконсулом несколько восковых табличек, — их альянс формализован. Они называют это «Советом Трёх» или «Конфедерацией». У них общее командование, общие законы войны и, предположительно, договор о разделе добычи. Они готовятся к масштабному походу. Цель, судя по направлению подготовки, — не прямой удар на Рим, а север, в Умбрию.

— Умно, — процедил Красс. — В Умбрии богатые поместья, там много рабов. Они пополнят армию и лишат Рим зерна. А главное — выманят меня из выгодной позиции. — Он потер переносицу. — А что с нашими инициативами?

— С самнитами контакт установлен, — понизил голос Аристон. — Через трёх посредников. Мутил осторожен. Он не дал прямого ответа, но и не отказался от диалога. Он просит конкретных предложений.

— Предложи ему то, чего он хочет: признание независимости всех самнитских земель от Апеннин до моря, титул этнарха и место в сенате, — сказал Красс, махнув рукой. — Обещай ему всё. Но в обмен на одну вещь: схему охраны их обоза. Особенно тех повозок, которые окружены тройным кольцом.

— Он может не знать деталей.

— Тогда пусть обеспечит нам человека внутри этой охраны. Хотя бы на внешнем кольце. Нам нужны глаза. Хотя бы одни глаза.

— Слушаю. Также поступили сведения от наших людей в Капуе и Ноле. Среди рабов, оставшихся в городах, идёт активная агитация. Говорят о всеобщей свободе, о новом порядке. Многие ремесленники и даже вольноотпущенники начинают поглядывать на эти идеи с интересом. Нужны репрессии?

— Нет, — неожиданно ответил Красс. — Репрессии только создадут мучеников и укрепят дух сопротивления. Нужна контрпропаганда. Запусти слухи, что Спартак уже сжёг несколько вольноотпущеннических поселений в Лукании, забрав всё зерно и угнав людей в свою армию. Что его «огненное оружие» — это дар тёмных богов, и за его использование всё Италия будет проклята и постигнут неурожаи. Сделай так, чтобы его боялись не только как воина, но и как носителя чумы.

Аристон кивнул, делая пометки.

— А что с главной целью? Леонтий и Махар?

— Здесь провал, — лицо грека стало мрачным. — Все наши попытки выйти на их след или на их поставщиков окончились ничем. Их цепочка снабжения идеально изолирована. Те, кто привозит им материалы, — это глухонемые рабы под охраной этих «Теней». Попытка захватить одного из возчиков привела к тому, что весь обоз был уничтожен охраной, а рабы отравились, судя по всему, заранее принятым ядом. Они скорее убьют себя и уничтожат всё, чем попадут в плен.

Красс впервые за долгое время выглядел искренне поражённым.

— Добровольная смерть рабов? Чтобы сохранить секрет? Что за дьявольская сила заставляет их так поступать?

— Не сила, — тихо сказал Аристон. — Вера. Они верят, что их смерть приблизит тот мир, о котором говорит Спартак. Это страшнее любой дисциплины.

Красс замолчал, обдумывая. Его план, построенный на деньгах, страхе и римской практичности, натыкался на абсолютно иррациональную, с его точки зрения, стену фанатичной преданности.

— Тогда мы бьём по символу, — решил он наконец. — Если нельзя украсть секрет, нужно дискредитировать того, кто им владеет. Наша жертва готова?

— Перебежчик? Да. Солдат из вспомогательных галльских отрядов. Он будет играть роль дезертира, который бежал, узнав «страшную правду». Документы подделаны идеально.

— Тогда запускаем. Пусть «сбежит» сегодня ночью. И чтобы его «случайно» поймали люди Крикса. Галлы у него… горячие. Они первыми поднимут шум.

---

Ночь перед маршем. Лагерь спал, если сон тысяч человек, готовых выступить на заре, можно так назвать. Только патрули и часовые бодрствовали.

У одного из постов на окраине лагеря союзников, где смешались спартаковцы и самниты, и произошло «чудо». Часовые услышали шум в кустах, бросились туда и вытащили оборванного, испуганного человека в потрёпанной римской тунике, но с лицом галла.

— Не бейте! Я свой! Свой! — вопил он, прикрываясь руками. — Я от Красса! Бежал! У меня информация для вождя Крикса! Смертельно важная!

Его, естественно, скрутили и, не мешкая, повели в лагерь. По пути, как и было рассчитано, мимо проходил отряд галлов из «Ударных когорт». Услышав родную речь, они заинтересовались. Через полчаса «перебежчик», уже с перевязанными ранами и с кружкой кислого вина в руках, дрожал в палатке одного из галльских десятников.

— Говори, тварь, — мрачно сказал галл по имени Бранн, племянник Крикса. — Что ты знаешь?

— Я служил в обозе… слышал разговоры… — тараторил «дезертир». — Красс знает всё! У него шпионы в самом вашем Совете! Он знает про планы идти в Умбрию! Знает про охрану огненных повозок! И… — он сделал драматическую паузу, — и он знает, что Спартак уже договорился с ним! Тайно! Через грека Аполлодора!

В палатке повисло гробовое молчание.

— Что? — тихо переспросил Бранн.

— Да! — «перебежчик» закивал с исступлённой готовностью. — После битвы у Грументума! Спартак и царь Митридат обменялись посланиями с Крассом! Царь хочет всей Сицилии и Южной Италии, Спартак — свободы для своих ветеранов и земли в Далмации! А вас, галлов, и самнитов, они планируют бросить на ударные позиции, чтобы вы покрепче сцепились с легионами, а сами ударят вам в спину или заключат мир! У меня есть документ! Спрятан! — Он судорожно стал рвать подкладку своей туники.

В этот момент в палатку вошёл сам Крикс. Его лицо, уже хмурое от боли в плече и тяжёлых дум, стало каменным, когда он услышал последние слова.

— Документ, — потребовал он.

«Перебежчик» вытащил из подкладки небольшой, испачканный свиток. Пергамент был качественным, почерк — изящным латинским. В нём, со множеством деталей, излагалась именно эта версия: тайные переговоры, распределение провинций после «условного поражения» восстания, предательство союзников. Подписи не было, но стояла личная печать Аполлодора, которую грек, по легкомыслию, использовал и для личной переписки. Печать была подделана римскими мастерами безупречно.

Крикс читал, и его лицо багровело. Всё сходилось! И внезапная «пассивность» Спартака в битве у Грументума, и его холодность к союзникам, и та безумная охрана повозок — он просто берег свой главный козырь для сделки с Римом!

— Схватить Аполлодора! — рявкнул он. — И привести ко мне Спартака! Немедленно!

Хаос начался мгновенно. Галльские воины, преданные Криксу, схватились за оружие. Весть поползла по лагерю со скоростью лесного пожара.

Но «механизм войны», созданный Спартаком, имел свои предохранители.

Ещё до того, как отряд галлов дошёл до царского шатра, их перехватили «Тени». Не вступая в бой, они просто встали стеной.

— Командир Агенобарб приказал: никто не движется к центру лагеря после отбоя без экстренного пароля, — сказал их главарь, безоружный, но с таким видом, что у галлов руки сами потянулись к мечам.

— Измена! — закричал Бранн. — Спартак предаёт нас! Мы идём за правдой!

— Правду доложите по команде, — холодно парировал «Тень». — Сначала — вашему командиру Криксу, чтобы он доложил командующему Спартаку. Таков порядок. Нарушение порядка приравнивается к мятежу.

Пока галлы препирались с непробиваемыми «Тенями», один из них, более сообразительный, побежал назад к Криксу. Но было уже поздно.

Крикс, в ярости, уже мчался к штабной повозке Спартака, сжимая в руке злополучный свиток. Его окружала толпа возбуждённых галлов. Они вломились в круг охраны командующего. Здесь их встретили не «Тени», а железные, непоколебимые ветераны «Железного легиона». Молча, со щитами, сомкнутыми в стену, они преградили путь.

— Вождь Крикс, — сказал центурион, человек с лицом, изуродованным ожогами ещё с времён гладиаторской школы. — Командующий спит. Утро — время для докладов.

— Он не спит! Он строит козни! — взревел Крикс, замахнувшись свитком. — Я требую объяснений! Здесь доказательства его измены!

В этот момент полог на повозке откинулся. На пороге появился Спартак. Он был без доспехов, в простой рубахе, но его глаза были ясными, без следа сна. За его спиной виднелись Дазий (вернувшийся по первому же сигналу тревоги) и Эномай.

— Какие доказательства, Крикс? — спокойно спросил Спартак. Его голос, тихий и ровный, перекрыл гул толпы.

— Это! — галл швырнул свиток к его ногам. — Переговоры с Крассом! Дележ Италии! Печать этого греческого змея, Аполлодора!

Спартак даже не наклонился, чтобы поднять пергамент. Он взглянул на Дазия. Тот поднял свиток, пробежал глазами и фыркнул — презрительно и громко.

— Грубая подделка, — сказал он. — Стиль плохого римского писца, пытающегося подражать греческой риторике. Что касается печати… — Он достал из складок своей одежды другой, точно такой же пергамент с той же печатью. — Аполлодор ставит её на все свои списки покупок для царской кухни. Украсть или подделать её ничего не стоит.

— А как же разговоры в обозе Красса? Перебежчик? — не сдавался Крикс, но в его голосе уже прозвучала неуверенность.

— Приведите этого «перебежчика», — приказал Спартак.

Но привести его уже не могли. Пока Крикс носился по лагерю, «Тени» Агенобарба, действуя по протоколу при попытке внесения раздора, изолировали источник. Они нашли галла в палатке. Тот был мёртв. При осмотре нашли крошечный, пустой сосуд с остатками быстродействующего яда в его рукаве. Самоубийство? Или его убрали свои же, римские кураторы, чтобы он не проговорился под пытками?

— Римская игра, Крикс, — сказал Спартак, глядя на тело. — Они пытаются расколоть нас. И ты, как мальчишка, клюнул на первую же удочку. Ты поставил под удар весь альянс. Из-за твоей вспыльчивости могла начаться резня между нами и понтами. Этого и ждал Красс.

Крикс стоял, опустив голову. Ярость сменилась жгучим стыдом.

— Но… почему он знал про Умбрию? Про охрану повозок?

— Потому что у Красса есть уши и глаза, — ответил за Спартака Дазий. — Возможно, это общие рассуждения любого толкового стратега. Возможно, утечка информации от союзников. — Он многозначительно посмотрел в сторону лагеря самнитов. — Наша задача — не поддаваться на провокации, а укреплять дисциплину и бдительность. И доверять тем, кто уже не раз доказывал свою верность.

Спартак спустился с повозки и подошёл к Криксу. Он положил руку ему на здоровое плечо.

— Ты мой брат по оружию, Крикс. С того дня в школе Батиата. Я не торгуюсь с Римом. У меня с Римом один разговор — на языке огня и меча. И этот разговор будет доведён до конца. Пойми: всё, что у нас есть — это доверие друг к другу. Если мы его потеряем, мы проиграем, даже не вступив в бой. Иди. Успокой своих людей. Утром мы выступаем. Все вместе.

Крикс кивнул, не в силах вымолвить слова. Он повернулся и, сгорбившись, пошёл прочь, разгоняя своих галлов.

— Ловко, — пробормотал Эномай, когда те ушли. — Но яд… это римляне его убрали?

— Неважно, — сказал Спартак, глядя в ночную тьму. — Важно, что система сработала. «Тени» сдержали горячих голов. Дазий был на месте с контраргументами. Охрана не пропустила толпу. Механизм проверен на вредительство. Он выдержал. Но песок в шестерни попал. И это только начало.

Он повернулся к Агенобарбу, появившемуся из темноты как призрак.

— Удвой слежку за всеми, кто имел доступ к информации о маршруте. И за нашими союзниками. Кто-то проболтался. Найди этого «кого-то». И сделай так, чтобы это больше не повторилось. Тихо.

Агенобарб кивнул и растворился во тьме.

— И всё-таки, — тихо сказал Дазий Спартаку, когда они остались одни, — было ли в том свитке хоть слово правды? Относительно… отдалённых планов?

Спартак посмотрел на него. В его глазах отражались далёкие звёзды и бездна холодной решимости.

— Мои планы не включают сделок с Римом, Дазий. Они включают его полное уничтожение. А что будет после… после будет видно. Но я не предам тех, кто пошёл за мной. Это единственная клятва, которая для меня что-то значит. Все остальные — инструменты. В том числе и Совет Трёх. И когда инструмент выполнит свою задачу… его можно будет переделать. Или выбросить. Но не раньше.

Он вошёл в повозку, оставив Дазия на холодном ночном воздухе с непривычно колючей мыслью: они все были частью великого, безжалостного механизма. И благодатью и ужасом было то, что этот механизм пока что вёл их к свободе. Но куда он свернёт завтра — не знал, наверное, даже сам его создатель.