Читать книгу Я - Спартак. Реинкарнация. Империя пепла. Том 3. Цикл - "Герои древнего Мира" - Сергей Свой - Страница 2

ЦИКЛ «Я — СПАРТАК. РЕИНКАРНАЦИЯ»

КНИГА ТРЕТЬЯ: «ИМПЕРИЯ ПЕПЛА»

ГЛАВА ВТОРАЯ: КЛЯТВА НА СТАЛИ И ЗЕМЛЯ ПОД НОГАМИ

Три дня. Семьдесят два часа лихорадочной, бешеной деятельности, в которой смешались инженерный расчет, политическая интрига и грубая сила. Армия Конфедерации, словно гигантский раненый зверь, выползла из дымящихся ран Рима и расползлась лагерем на северных полях, у реки Кремеры. Лагерь не был похож на римский — идеальный квадрат, обнесенный рвом и валом. Он был скорее огромным военным поселением, разделенным на три отдельных, но соприкасающихся городка: сектор Спартака с его ветеранами-рабами, сектор самнитов Мутила и сектор понтийцев.

Именно к понтийскому сектору на четвертое утро направился Спартак в сопровождении только Дазия и десятка телохранителей. Он шел не как повелитель, а как союзник, но его появление вызвало волну напряженного молчания. Понтийцы — дисциплинированные, закаленные в боях с Римом и между собой воины — смотрели на него с немым вопросом. Их царь мертв. Их командиры — Неоптолем и Диодот — были умелыми тактиками, но не харизматичными лидерами. Они стояли на распутье, и каждый солдат это чувствовал.

Неоптолем и Диодот встретили его у входа в свою походную палатку, бывшую палатку Митридата, трофей, захваченный еще в Малой Азии. Роскошный пурпур был вылинявшим, на ткани виднелись заплаты.

— Стратег Спартак, — отрывисто кивнул Неоптолем. — Войско собрано, как ты и приказывал.

— Я пришел не для отдачи приказов, — сказал Спартак, останавливаясь так, чтобы его голос был слышен не только стратегам, но и толпившимся вокруг центурионам и знаменосцам. — Я пришел, чтобы выслушать. И говорить. Перед лицом всего войска.

Неоптолем и Диодот переглянулись. В их взгляде читалась настороженность. Эта публичность была им неудобна.

— Как пожелаешь, — пробормотал Диодот и приказал трубачу подать сигнал сбора.

Пока воины стекались на широкое поле для смотров, служившее также и ипподромом, Спартак молча изучал их. Это была качественная армия. Фалангиты в бронзовых кирасах, легкая пехота с дротиками, конные катафракты в чешуйчатых доспехах, покрывавших даже лошадей. Но в их глазах он не видел того фанатичного огня, который горел в его ветеранах, прошедших путь от цепей до Капитолия. Здесь был профессионализм, корысть, усталость от долгой службы вдали от дома. И страх перед неопределенностью.

Когда несколько тысяч человек построились в тишине, нарушаемой лишь ржаньем коней и звоном оружия, Спартак взошел на импровизированный помост из повозки. Он не был оратором. Его сила была в другом — в безжалостной честности и непоколебимой воле, которую чувствовали даже те, кто не понимал его слов.

— Воины Понта! — начал он, и его голос, низкий и резкий, резал тишину. — Вы сражались здесь не за мое дело. Вы сражались за дело царя Митридата, своего повелителя. Он пал. Его нет. И теперь вы стоите перед выбором.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Вы можете попытаться уйти. Забрать добычу, сесть на корабли и плыть через бушующее море, где вас ждут римские триремы Лентула и пираты, нанятые сенатом. Вы можете попытаться заключить сепаратный мир с теми, кто идет на нас сейчас. С Метеллом Пием. Или с Цезарем. — Спартак медленно обвел взглядом строй. — И знайте, что они вам пообещают. Они пообещают жизнь, деньги, свободный проход. А потом, когда вы сложите оружие и разделитесь, они вырежут вас до последнего человека. Потому что вы — те, кто штурмовал Рим. Для них нет и не будет прощения. Для них вы — варвары, осквернившие Вечный город. Ваша судьба в их руках — крест и рабские рудники. Все. До единого.

В толпе прошел гул. Страх, который они прятали, был назван вслух.

— Но есть иной путь, — продолжил Спартак, и его голос зазвучал тверже. — Вы остаетесь здесь. Не как наемники. Не как союзники по необходимости. А как воины Конфедерации свободных народов Италии. Как строители нового мира. И в этом мире есть место для вас.

Он повернулся к Неоптолему и Диодоту.

— Стратеги вашего войска говорили мне о желании многих воинов вернуться на родину. Я спрашиваю вас, воины: что ждет вас в Понте? Другая война с Римом? Междоусобица? Ваши земли, отобранные новыми царьками или римскими колонистами? А здесь… — он широким жестом обвел горизонт, — здесь лежит земля, политая вашей же кровью и кровью ваших врагов. Земля, которая плодороднее понтийских скал в десять раз. Земля, на которой можно растить виноград, пшеницу, растить детей. Не как наемники, а как полноправные граждане. Как свободные люди. После нашей общей победы каждый воин понтийского войска, кто пожелает остаться, получит земельный надел. Не за деньги. Не в аренду. В собственность. Свидетельство на свинцовой таблице, скрепленное печатью Совета. Землю, которую вы сможете передать своим сыновьям.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Потом ее прорвал нестройный гул тысяч голосов. В глазах профессиональных солдат, для которых война была ремеслом, а добыча — зарплатой, вспыхнула иная искра. Искра собственника, хозяина. Земля! В Италии! Это было неслыханно. Это было больше, чем мог обещать любой царь или полководец. Дазий, стоявший рядом, едва заметно кивнул. Спартак ударил в самую точку. Он предлагал им не абстрактную «свободу», а конкретный, осязаемый кусок реальности. Мечту любого человека эпохи.

Неоптолем выступил вперед. Его хищное лицо было непроницаемым, но в глазах метнулась молния расчета. Он понял: Спартак переиграл их. Предложение о земле было обращено напрямую к солдатам, минуя командование. Теперь, если стратеги попытаются вести свою игру, их же войско может взбунтоваться.

— Стратег Спартак говорит о великой щедрости, — произнес Неоптолем, и его голос прозвучал натянуто. — Но землю еще нужно отстоять. У нас за спиной — враг. Сильный враг.

— Именно поэтому мы должны быть едины, — парировал Спартак, не сводя с него глаз. — Не как временные попутчики, а как братья по оружию, связанные одной клятвой. Клятвой не на алтаре чужого бога, а на стали нашего оружия. Клятвой, которую дадут все — от стратега до последнего копейщика. Клятве сражаться плечом к плечу до полного уничтожения военной машины Римской Республики. До той поры, пока последний легион, верный сенату, не сложит знамена к нашим ногам. Кто готов принести такую клятву?

Он выхватил свой собственный меч — не римский гладиус, а более длинный спату, выкованную Махаром по его чертежам. Сталь блеснула в утреннем солнце.

Первым, к всеобщему удивлению, шагнул вперед Диодот. Молодой стратег, чьи амбиции искали выхода, понял, на чью сторону падает ветер истории. Он обнажил свой меч и положил лезвие на плечо Спартака, в классическом греческом жесте присяги.

— Клянусь Зевсом, Гераклом и духом великого Митридата! — его голос прозвучал громко и четко. — Сражаться в строю Конфедерации до окончательной победы. Предавший эту клятву да будет проклят и да падет от руки товарища!

За ним, после мгновения ледяной паузы, шагнул и Неоптолем. Его движение было медленным, величавым. Он также положил меч на плечо Спартака и повторил клятву. Но в его глазах, когда он посмотрел на Спартака, читалось нечто иное: «Этот счет между нами еще не закрыт».

И тогда понеслось. Как лавина. Центурионы, знаменосцы, командиры сотен. Они выстраивались в очередь, чтобы прикоснуться оружием к плечу Спартака, Дазия, а затем и своих стратегов. Клятва превратилась в огненный ритуал. Гул голосов, сливавшийся в единый громовой раскат: «Клянемся! Клянемся! Клянемся!». Земля, о которой они и не мечтали, и клятва, которая связывала их кровью, создавали новый тип лояльности — более прочный, чем страх перед царем, и более личный, чем наемнический договор.

Когда церемония завершилась, и волна ликования прокатилась по понтийскому лагерю (теперь уже не «понтийскому», а «второму италийскому легиону Конфедерации», как тут же окрестили его солдаты), Спартак с Дазием и стратегами удалились в палатку.

— Ты купил их, — без предисловий сказал Неоптолем, когда задернулась полог. — Землей.

— Я дал им будущее, — поправил Спартак. — То, за что стоит сражаться и умирать. И теперь ваша задача, стратеги, — превратить это воодушевление в дисциплину в предстоящей битве. Метелл не будет ждать.

— Он подойдет к реке Кремера послезавтра к полудню, — сообщил Дазий, разворачивая карты на столе. — Его разведка активна, но «Тени» Агенобарба кормят ее ложными данными. Они уверены, что наши основные силы все еще деморализованы взятием Рима и что между нами и понтийцами — раскол.

В этот момент в палатку, не дожидаясь разрешения, вошел Агенобарб. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало холодную сосредоточенность.

— Помеха устранена, — тихо произнес он, встретившись взглядом со Спартаком.

Все в палатке поняли, о чем речь. Шпион Цезаря. Человек, через которого молодой амбициозный проконсул пытался нащупать слабину в Конфедерации.

— Подробности? — спросил Спартак.

— Торговец скотом из Кампании. Очень уважаемый, с прекрасными связями среди италийских союзников Мутила. Он пытался выйти на Диодота, — Агенобарб скользнул взглядом по молодому стратегу, и тот невольно вздрогнул. — Предлагал гарантии безопасности и огромные суммы в обмен на информацию о передвижениях и… месте хранения «адского огня». Мы его взяли живым. Допрашивали. Он знал много. Слишком много о планах Метелла и о том, что Цезарь уже в Италии, набирает войска в Этрурии. После того, как он рассказал все, что знал, мы инсценировали его смерть в результате пьяной драки с мародерами-самнитами. Тело уже отослали его «скорбящим» компаньонам. Цезарь поймет, что его канал перерезан. Но он попробует другой.

— Хорошо, — кивнул Спартак. Смерть одного шпиона ничего не решала в стратегическом плане, но это был четкий сигнал: Конфедерация бдит, и игра в подковерные сделки будет караться мгновенно и жестоко. — Усиль слежку за всеми, кто пытается вступить в контакт со стратегами или командирами самнитов. И подготовь для Цезаря… ответный подарок.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Дазий.

— Дезинформацию. Через надежные, но подконтрольные нам каналы пусть идет информация, что после битвы с Метеллом я намерен немедленно двинуться на юг, против Лентула, оставив Рим под слабым прикрытием. И что в моем войске зреет бунт из-за дележа добычи. Пусть Цезарь думает, что у него есть время и что мы уязвимы.

Агенобарб усмехнулся — редкое и пугающее явление.

— Будет исполнено. Он получит такие сведения, которым не сможет не поверить.

После ухода Агенобарба совещание перешло к деталям предстоящего сражения. План, в целом, оставался тем же: заманить Метелла на узкую равнину, ограниченную рекой и лесистыми холмами. Но теперь, с уверенностью в лояльности понтийцев, его можно было усложнить.

— Понтийская фаланга будет нашей основной «наковальней», — говорил Дазий, водя пальцем по карте. — Они займут центр, на видном месте. Метелл, видя их, будет считать, что имеет дело с классической эллинистической армией. Он бросит на них свои лучшие легионы, пытаясь сломать строй.

— А «молотом»? — спросил Диодот.

— «Молотом» будут мои ветераны, спрятанные в лесу на левом фланге, и конница самнитов, скрытая за холмами справа, — объяснил Спартак. — Как только легионы ввяжутся в бой с фалангой и потеряют подвижность, мы ударим с флангов. Но главный удар будет не человеческий.

Все взгляды обратились к нему.

— «Огненные возы»? — предположил Неоптолем.

— Нет. Возы — наше последнее средство, козырь на случай прорыва. Главный удар будет под ногами у Метелла. — Спартак ткнул пальцем в точку перед предполагаемым построением понтийской фаланги. — Здесь, на направлении его главной атаки. Махар и его саперы последние три дня и две ночи работают как кроты. Мы создаем зону сплошного минирования. Не просто ямы-ловушки. Заряды «огненного пороха» в глиняных горшках, заложенные на глубине в пол-локтя. С фитилями, выведенными в единую цепь к нашему передовому командному пункту.

В палатке воцарилась мертвая тишина. Дазий, знавший план, бледнел. Неоптолем и Диодот смотрели на Спартака, как на безумца.

— Ты хочешь взорвать землю под наступающими легионами? — прошептал Диодот. — Но… там же будут и наши передовые отряды!

— Передовые отряды — это легкая пехота, которая отступит по заранее определенным коридорам, как только легионы подойдут на расстояние броска пилума, — холодно объяснил Спартак. — Мы дадим Метеллу почувствовать, что его атака имеет успех, что фаланга дрогнула и отступает. Он бросит в прорыв свои основные силы. И в этот момент… земля взовьется к небу вместе с его лучшими когортами.

Это был чудовищный план. Аморальный с точки зрения любой классической военной науки. Он превращал поле боя в гигантскую ловушку, а сражение — в хладнокровное убийство.

— Это… не по-военному, — с трудом выдавил Неоптолем.

— Это по-моему, — отрезал Спартак. В его глазах вспыхнул тот самый ледяной огонь, который видели немногие и после которого не оставалось сомнений в его решимости. — Я не веду войну за славу или по правилам. Я веду войну на уничтожение. Цель — не победить, а стереть с лица земли. Метелл пришел не для турнира. Он пришел, чтобы вырезать нас. И я ему в этом помогу. Его легионы должны быть не разбиты, а деморализованы и физически уничтожены настолько, чтобы слово «Спартак» вселяло в римлян не гнев, а панический, животный ужас на поколения вперед. Ужас перед силой, которую они не могут понять и которой не могут противостоять.

Он встал.

— Ваша задача, стратеги, — удержать фалангу. Не дать ей побежать раньше времени, когда на нее двинутся легионы. Это будет тяжело. Очень тяжело. Но от вашей стойкости зависит успех всего замысла. Выдержите первый натиск. И тогда грянет гром.

Выйдя из понтийского лагеря, Спартак с Дазием направились к позициям саперов. Работы кипели в полукилометре перед основной линией обороны. Под прикрытием рощицы и круглосуточной дымовой завесы (костры жгли якобы для приготовления пищи) несколько сотен человек под руководством Махара и Леонтия совершали титанический труд. Они рыли не глубокие траншеи, а тысячи отдельных ямок, в которые закладывали «огненные горшки», обернутые в промасленную кожу для гидроизоляции. От каждого горшка тянулся фитиль — ткань, пропитанная селитрой и смолой. Все фитили сводились в десяток канав, прикрытых досками и засыпанных землей, которые вели к небольшому блиндажу на склоне холма.

Махар, весь в грязи, с воспаленными от недосыпа глазами, доложил:

— К закату закончим. Пять рядов, в шахматном порядке. Зона шириной в двести шагов и глубиной в пятьдесят. Когда рванет… — он мотнул головой, — даже я не знаю, что будет. Никто такого масштаба еще не делал.

— Сработают ли фитили? — спросил Спартак.

— Должны. Мы тестировали. Горят ровно и предсказуемо. От сигнального костра в блиндаже до дальнего заряда — примерно сто пятьдесят счетов. Легионеры успеют выйти на минное поле полностью.

Леонтий, трясясь от нервного возбуждения, добавил:

— Состав… состав улучшен. Добавил больше серы для лучшего воспламенения и толченого угля. Взрыв будет сильнее, с большим количеством огня и осколков глины. Это… это будет картина Страшного Суда.

Спартак молча смотрел на эту гигантскую, скрытую смерть. Внутри него, Алексея Вяткина, шевельнулось что-то неприятное и знакомое. Он вспомнил минные поля, растяжки, фугасы… технологии тотального уничтожения его первой жизни. Он принес этот ад в древний мир. И теперь его масштаб превосходил все, что он мог себе представить тогда.

— После этого, — тихо сказал он Дазию, когда они отошли, — нас будут бояться, как чумы. Но ненавидеть — как самого дьявола.

— Ты этого и хотел, — так же тихо ответил Дазий. Не вопрос, а утверждение.

— Да. Чтобы победить чудовище, нужно самому на время стать чудовищем. Но, Дазий… — Спартак остановился и посмотрел на своего начальника штаба, — я начинаю сомневаться, сможем ли мы потом снова стать людьми. Сможем ли построить что-то светлое на фундаменте из такого ужаса.

Дазий долго молчал, глядя на копошащихся вдалеке саперов.

— Не знаю, командующий. Я солдат. Мой долг — выполнять приказы и обеспечивать победу. Ответы на твои вопросы — выше моего понимания. Я знаю лишь одно: альтернатива — наша смерть и смерть всего, что мы начали. А это неприемлемо.

Вечером перед битвой Спартак объехал все позиции. Он говорил с ветеранами у костров, напоминая им о Везувии, о стене Красса, о прорыве из Капуи. Он заходил в палатки самнитов, где Мутил, мрачный и сосредоточенный, делил между своими кланами участки будущего поля боя, как будто это были уже их земельные наделы. Он видел горящие глаза понтийцев, которые теперь смотрели на него не как на временного союзника, а как на человека, давшего им мечту о доме. Эта армия, такая разная, в последние часы перед боем обретала некое призрачное единство. Его скрепами были ненависть к Риму, надежда на будущее и леденящий душу страх перед тайным оружием, которое приготовил их вождь.

Ночью Спартак не спал. Он сидел в своей походной палатке, изучая карты, но мысли его были далеко. Он думал о Цезаре. Молодой волк, рыщущий на фланге. Устранение шпиона было тактической победой, но стратегически Цезарь оставался черной дырой, неизвестной переменной. Он думал о Риме, где Луций Либо, вероятно, балансировал на грани голодного бунта. Он думал о Леонтии и Махаре, которые, как Фауст, продали душу за знание, и теперь это знание грозило поглотить их и всех вокруг.

Перед самым рассветом к нему тихо вошел Агенобарб.

— Сигнальные костры Метелла видны в десяти милях. Он разбивает лагерь. Все идет по плану. Его разведка доложила ему о «раздорах» в нашем стане и о том, что понтийцы деморализованы. Он уверен в быстрой победе.

— Хорошо, — кивнул Спартак. — Займи свое место на наблюдательном пункте. Как только последний ряд его легионов вступит на минное поле — подавай сигнал.

Когда Агенобарб исчез, Спартак вышел из палатки. На востоке занималась багровая заря. Воздух был свеж и прохладен, пах землей и речной водой. Идиллическая картина, которая через несколько часов должна была превратиться в кромешный ад. Он вздохнул, пытаясь загнать обратно тень сомнения, тень Алексея Вяткина, который задавал неудобные вопросы о морали. Остался только Спартак. Полководец. Машина. Поджигатель мира.

Он облачился в свои доспехи — не парадные, а практичные, сделанные Махаром: кираса из чешуи, наплечники, поножи. Взял шлем, но не надел его. Потом взял свой меч и вышел к уже строящимся в походные колонны войскам.

Они смотрели на него. Тысячи глаз. В них была вера, надежда, решимость, страх.

— Воины Конфедерации! — его голос прорвал утреннюю тишину. — Сегодня мы пишем историю. Не историю беглых рабов. Не историю восстания. А историю рождения нового мира. Там, за холмами, идет последняя армия старого порядка. Армия, которая хочет вернуть цепи на ваши руки, вернуть рабство вашим детям, вернуть власть тем, кто столетиями пил соки этой земли. Они думают, что мы — сброд. Что мы разобщены. Что мы боимся. Пусть думают!

Он обвел взглядом строй.

— Сегодня мы покажем им, что такое страх. Сегодня мы покажем им мощь свободных людей, объединенных одной целью! Сегодня мы не просто победим. Сегодня мы сотрем их в порошок! За свободу! За землю! За будущее!

Рев, поднявшийся в ответ, был оглушительным. Мечи и копья застучали по щитам, создавая единый, зловещий грохот, эхом прокатившийся по долине.

— ВПЕРЕД! К ПОЗИЦИЯМ!

Армия пришла в движение. Гигантский механизм, чьи шестеренки — люди, чье топливо — гнев и надежда, а рычаг управления — воля одного человека, пришедшего из далекого будущего, чтобы переломить ход истории.

Спартак сел на коня и поехал к своему командному пункту на холме, откуда открывался вид на все предстоящее побоище. По ту сторону реки, в утреннем мареве, уже виднелись первые прямоугольники — манипулы и когорты легионов Квинта Цецилия Метелла Пия. Они шли строем, медленно, неумолимо, как железный каток. Последний вздох Республики.

«Ну что ж, — подумал Спартак-Вяткин, и в его душе вдруг воцарилась ледяная, безмолвная пустота, знакомая каждому профессиональному солдату перед началом боя. — Начнем».