Читать книгу Дело архивной тишины - Сергей Вяземский - Страница 2

Морг городской больницы №1 располагался в отдельном кирпичном одноэтажном здании, затерянном в глубине заросшего сиренью и акацией двора. Путь к нему лежал мимо сваленных в кучу ржавых кроватей, старого автоклава, похожего на допотопную подводную лодку, и вечно лужи, от которой даже в сухую погоду тянуло сыростью и хлоркой. Муравьёв шел, не глядя по сторонам. Он знал эту дорогу. Она была частью ландшафта его профессии, таким же обыденным и неуютным, как коридоры облпрокуратуры.

Внутри пахло иначе. Это был сложный, многослойный запах: резкая, режущая ноздри нота формалина, сладковатый оттенок разложения, который не мог перебить никакой дезсредство, металлический дух крови и, как ни странно, стойкий аромат крепкого дешевого чая – его пили патологоанатомы в своей комнате. Воздух был холодным, на несколько градусов ниже, чем на улице, и эта прохлада пробиралась под одежду, садилась на кожу мертвым, липким поцелуем.

Дверь в секционный зал была приоткрыта. Муравьёв вошел без стука. Под ярким, безжалостным светом люминесцентных лап, отражавшимся от кафеля и никелированных поверхностей столов, лежало тело Ольги Беловой. Оно было накрыто простыней до подбородка, обнажая лишь лицо, которое теперь казалось еще более восковым и чужим, без намека на тень жизни.

За столом, спиной к двери, стоял человек в прорезиненном фартуке цвета запекшейся крови. Он что-то рассматривал в сильную лупу, держа в руках пинцет с крошечным кусочком ткани. Это был Леонид Аркадьевич, патологоанатом, известный в узких кругах под прозвищем «Лиодор». Откуда взялось прозвище – никто уже не помнил, но оно прилипло намертво. Он обернулся на скрип двери. Лицо – длинное, усталое, с глубокими носогубными складками и острым, словно выточенным из желтой кости, подбородком. Глаза смотрели на мир с выражением хронического, почти философского раздражения.

– А, майор, – произнес он хрипловатым, прокуренным голосом. – Прибыл посмотреть на мою скромную работу. Не торопитесь, я ещё не до песни дошёл.

Муравьёв молча кивнул, подошел ближе, но не к столу, а к тумбочке с инструментами. Он не любил стоять прямо над телом – это мешало сосредоточиться, навязывало ненужную, дешевую эмоцию.

– Что скажете, Леонид Аркадьевич?

– Скажу, что ваши коллеги из горотдела – идиоты. Сердечная недостаточность. Миокардит. – Он бросил пинцет в металлический лоток, тот звякнул, как колокольчик. – Да, сердце не фонтан, устало, изношено. У многих таких студенток. Недоедание, нервы, общежитие. Но от такого сердца не умирают вот так. Типа упал и умер. Это процесс. Длительный. С одышкой, с болями. А здесь… – он щелкнул пальцами, звук был сухим, как треск сломанной ветки, – выключили свет. Мгновенно.

Муравьёв почувствовал, как в груди сжимается знакомый холодный комок. Ожидание подтверждения.

– Чем выключили?

– Препарат нервно-паралитического действия. Быстрый. С элементом обездвиживания. Не цианид, не банальный эфир. Что-то более изысканное. Отрава джентльмена. Чистюли. – Лиодор снял очки, протер их краем фартука. Без них его глаза казались меньше, голубоватыми и невероятно усталыми. – При жизни. Инъекция, вероятно. Ищите след от укола. Я пока не нашел, но он есть. В паху, под мышкой, в волосистой части головы. Кулиса классическая.

– Штамп на руке видели?

– Видел. «Хранить вечно». Поэтично. И профессионально сделано. Не самодельный штемпель, а настоящий, казенный. Чернила – обычные фиолетовые для штампов, на анилиновой основе. Но старые. Очень старые. Отпечаток неровный, чернила въелись в кожу неравномерно, как будто печать давно не чистили, гуща налипла на буквы. – Он взглянул на Муравьёва. – Вы понимаете, что это значит?

– Что убийца имеет доступ к архиву. К старому архиву.

– Или сам является ходячим архивом, – мрачно пошутил Лиодор. – Но это не всё. Смотрите.

Он взял тот же пинцет, подошел к столу, где на листе чистой бумаги лежала аккуратно разложенная одежда жертвы: платье, пальто, перчатки, нижнее белье. Все было помечено бирками. Патологоанатом указал на подол синего платья, на его внутреннюю сторону, ближе к шву.

– Видите? Мельчайшие вкрапления. Я отобрал образцы.

Муравьёв наклонился. Под ярким светом на темной ткани были видны крошечные соринки: белесые, сероватые, несколько темно-синих точек. Без лупы они казались просто пылью.

– Это что?

– Целлюлоза. Клей. Частицы чернил. Бумажная пыль. Но не простая. – Лиодор говорил медленно, смакуя слова, как гурман. – Состав сложный. Есть волокна старой бумаги, довоенной, с высоким содержанием тряпичной массы. Есть частицы клея животного происхождения – костного, мездрового. Его уже лет тридцать как не используют. И чернила… те самые, из штампа. Фиолетовые анилиновые, но с выцветшим, разложившимся пигментом. Всё это вместе – как отпечаток пальца. Эта пыль десятилетиями лежала в одном месте. В очень специфическом месте. Где хранятся бумаги, сшитые на суровые нитки, переплетенные в кожу или коленкор, подписанные перьевыми ручками и запечатанные штампами с той самой фразой.

– Архив. Не библиотечный. А настоящий. Деловой. С грифами.

– Браво, майор, – Лиодор кивнул без тени улыбки. – Ваша жертва провела какое-то время в таком месте. Или контактировала с предметом, который оттуда. Причем контакт был близкий. Пыль осыпалась на подол платья, когда оно висело, или когда она сидела на корточках перед нижними полками. Она не просто зашла туда на минуту. Она там была. Незадолго до смерти.

Муравьёв выпрямился. В голове щелкнуло. Книга. Пропавшая книга из закрытого фонда. «Директивные письма ЦК ВКП(б) вузам. 1937-1938». Она могла быть таким источником. Старая, пыльная. Но ее вынули с полки. Значит, пыль мог осыпаться на того, кто её вынул. На убийцу. Но как она попала на Ольгу? Или она сама брала эту книгу? Нет, запись в журнале была за другим человеком. И Валентина Игнатьевна сказала, что студенты в закрытый фонд не допускались.

Загадка множилась.

– Можно определить точнее место? – спросил он.

Лиодор пожал плечами.

– Я патологоанатом, а не архивариус. Но могу сказать, что пыль эта лежала в условиях низкой влажности и стабильной температуры. Не в сыром подвале. И не на чердаке. В специальном хранилище. Стеллажи, вероятно, металлические, крашеные. Потому что есть еще микроскопические частицы краски – масляной, темно-зеленого цвета. И ржавчины.

Муравьёв мысленно поблагодарил этого циничного, уставшего гения. Он дал нить. Тонкую, как паутинка, но прочную. Архив института. Надо было попасть туда во что бы то ни стало.

– Оформляйте заключение, – сказал он. – Со всеми деталями. Особенно про яд и пыль.

– Оформлю. Но ваш начальник, когда увидит «нервно-паралитический препарат» и «старую архивную пыль», скажет, что я спятил. И посоветует вам искать пьяных дебоширов, а не призраков с библиотечными штампами.

– Это моя проблема, – тихо ответил Муравьёв.

Он вышел из секционного зала, унося с собой въевшийся в одежду запах формалина и тяжелое знание. Убийца был педантичен, как архивариус. И связан с архивом. Он действовал не как маньяк-одиночка, а как исполнитель некоего странного, ужасного регламента.

До отдела кадров института Муравьёв добрался ближе к вечеру. Кабинет располагался на втором этаже главного корпуса, в крыле, где окна выходили на задний двор, на мусорные контейнеры и гараж для ректорской «Волги». В комнате пахло нафталином от старых папок, дешевыми духами секретарши и вечным запахом столовского компота, который, казалось, витал в воздухе всего здания.

Секретарша, женщина лет сорока с начесом, напоминавшим сахарную вату, и в ярко-синем костюме, посмотрела на удостоверение Муравьёва как на повестку в суд.

– Личное дело студентки? Беловой? Ох, Господи, какая трагедия… – зашептала она, но глаза ее бегали по сторонам, выискивая невидимого начальника. – Я без разрешения заведующей ничего не могу…

– Это требование следствия, – сказал Муравьёв, положив на стол постановление об истребовании документов. Бумага легла белым, безличным прямоугольником на заляпанное чернилами сукно. – Вы можете позвонить в прокуратуру для подтверждения. Или предоставить дело сейчас. Второе быстрее.

Угроза бюрократической волокиты подействовала лучше любой грубости. Через пять минут он сидел на жестком стуле в крошечной комнатке-архиве отдела кадров и листал тонкую папку. Личное дело Ольги Беловой было непримечательным. Родилась в деревне под Инском, отец – механизатор, мать – доярка. Поступила на филфак по комсомольской путевке, училась средне, без троек, но и без блеска. Характеристики – шаблонные: «идеологически выдержана», «участвует в общественной жизни», «скромная, добросовестная». Ни взысканий, ни поощрений. Обычная серая мышка, одна из тысяч. Ничто не предвещало, что её жизнь оборвется под штампом «Хранить вечно».

Муравьёв обратил внимание на графу «Состав семьи». Кроме родителей, была указана старшая сестра, Татьяна Белова, 1958 г.р., проживает в г. Ленинск. Адрес не указан. Сестра… Он на секунду замер, пальцы непроизвольно сжали угол листа. У него тоже была сестра. Он отогнал нахлынувшее. Совпадение.

Он перелистал дело дальше. Заявления, копии документов, медицинская карта. И вдруг его взгляд зацепился за маленькую, ничем не примечательную справку, подшитую в самом конце. «Справка о предоставлении места в общежитии №3 с 1 сентября 1981 г.» Подпись заведующего общежитием и… резолюция: «Согласовано. Прошу учесть семейные обстоятельства. Громов.»

Ректор. Виктор Семёнович Громов. Почему ректор лично визировал справку о поселении рядовой студентки? Пусть даже из-за «семейных обстоятельств». Что это за обстоятельства? Муравьёв перечитал заявление Ольги. Там стандартная формулировка: «в связи с отсутствием жилья в г. Инске». Ничего про «семейные обстоятельства».

Он вынул блокнот, сделал пометку. Потом аккуратно закрыл дело, вернул секретарше и спросил:

– Где кабинет ректора?

Та испуганно захлопала ресницами.

– Виктор Семёнович? Он очень занят… Без предварительной…

– Я подожду, – перебил её Муравьёв. – Просто скажите, где.

Кабинет ректора оказался на третьем этаже, в самом конце широкого, устланного красной дорожкой коридора. Двери здесь были выше, массивнее, с табличками, отполированными до зеркального блеска. У двери с табличкой «Ректор, д.и.н., профессор В.С. Громов» сидела еще одна секретарша, но уже другого калибра: немолодая, сдержанная, в строгом костюме и с прической, напоминавшей стальной шлем. Она взглянула на Муравьёва, и во взгляде ее было то же самое, что он видел у Валентины Игнатьевны, только отшлифованное годами высокого положения: не враждебность, а абсолютная уверенность в своем праве фильтровать реальность.

– Майор Муравьёв, облпрокуратура. По делу о смерти студентки Беловой. Мне необходимо встретиться с Виктором Семёновичем.

– У Виктора Семёновича расписание на месяц вперед, – отчеканила она. – Вы можете оставить запрос в письменном виде.

– Дело не терпит отлагательств. Смерть на территории института.

– Расследованием занимается милиция, – парировала она. – Ими уже даны все необходимые разъяснения.

– Я – следователь прокуратуры. И мои полномочия несколько шире, – не повышая голоса, сказал Муравьёв. Он не стал доставать удостоверение. Его тон, плоский и неуклонный, был документом сам по себе. – Если Виктор Семёнович не может уделить мне пять минут сейчас, я буду вынужден составить официальный запрос о препятствовании следствию. И, возможно, начать с опроса его секретаря. Вам это удобно?

Женщина замерла. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнула быстрая, холодная оценка. Она взвесила угрозу. Прокурорский следователь, даже тихий, – это не капитан милиции, которого можно задержать в приемной. Это неприятность. Возможно, шум. А шума здесь не любили.

– Подождите, – сказала она и скрылась за тяжелой дверью.

Муравьёв остался один в пустом, богатом коридоре. На стенах висели портреты предыдущих ректоров, мужчины с серьезными лицами и орденами на лацканах. С потолка свисала люстра из хрусталя, но светились лишь несколько лампочек, давая приглушенный, торжественный свет. Было тихо. Так тихо, что слышалось гудение проводов где-то в стенах. Эта тишина была дорогой, выстраданной. Её берегли.

Дверь открылась.

– Виктор Семёнович может вас принять. Пять минут.

Кабинет поражал. Это был не просто рабочий кабинет, а зал для аудиенций. Высокие потолки, дубовый паркет, покрытый огромным темно-красным ковром с причудливым восточным узором. У стены – массивный письменный стол, заваленный бумагами, но аккуратно. Книжные шкафы с стеклянными дверцами, за которыми виднелись ряды переплетов в едином, бордовом цвете. И портреты: Ленин, Брежнев, и между ними – большой, в золоченой раме, портрет самого Виктора Семёновича в молодости, в военной форме.

Сам ректор поднялся из-за стола. Он был высок, широк в плечах, хотя годы уже согнули его спину и отяжелили живот. Лицо – монументальное, с крупными, выразительными чертами, тяжелым подбородком и густыми седыми бровями. На нем был темно-синий костюм, безукоризненно сидевший, и галстук с маленьким узором. Он не улыбался, но и не хмурился. Его выражение было олицетворением спокойной, неоспоримой власти.

– Майор Муравьёв, – произнес он. Голос был низким, бархатным, отшлифованным тысячами выступлений и распоряжений. – Прошу. Чем могу служить закону?

Это была идеальная фраза. Она ставила его на сторону закона, но тонко давала понять, что закон здесь – он и есть, в известной степени. Муравьёв сел в предложенное кресло из темной кожи. Оно оказалось глубоким, неудобным для того, чтобы быстро встать.

– Расследую смерть студентки вашего института, Ольги Беловой. У меня есть основания полагать, что это убийство.

– Убийство? – Громов медленно опустился в свое кресло, сложил руки на столе. Его пальцы были крупными, узловатыми, с синими прожилками. Руки рабочего или солдата. – Это очень серьезное заявление, майор. У милиции иная информация.

– У меня иная. И доказательства. – Муравьёв не стал вдаваться в детали. – Студентка имела какие-то особые обстоятельства? Почему вы лично визировали её справку на общежитие?

Вопрос, заданный прямо, без предисловий, был его излюбленным приемом. Он редко срабатывал с опытными людьми, но позволял оценить реакцию. Громов не моргнул.

– Я визирую многие документы, майор. Это моя работа. Если память не изменяет, у девушки были сложности с жильем в городе. Мы идем навстречу.

– В деле указана старшая сестра, Татьяна, проживающая в Ленинске. Не могла ли она помочь?

На лице Громова мелькнула тень. Не беспокойства, а скорее усталого раздражения, как у человека, которого отвлекают от важного дела мелочью.

– Не в курсе. Кадровые вопросы решает заведующий общежитием. Я лишь ставлю подпись. – Он посмотрел на часы, массивные, с золотым браслетом. – Майор, поверьте, я глубоко скорблю о смерти нашей студентки. Институт окажет семье всяческую помощь. Но раздувать из этой трагедии уголовное дело… Институт – сложный организм. Здесь тысячи молодых людей. Слухи, паника… Это может нанести ущерб учебному процессу, репутации. Уверен, компетентные органы быстро разберутся в этом печальном инциденте.

«Компетентные органы»… Муравьёв услышал в этой фразе знакомый, глухой звон. Призыв к солидарности ведомств. Мол, мы свои, государственные люди, не стоит раскачивать лодку.

– Для разбирательства мне необходим доступ к архиву института. К документам, возможно, связанным с этим делом.

Теперь реакция была четче. Глаза Громова, голубые и острые под седыми бровями, сузились.

– Архив? Какое отношение архив имеет к смерти студентки?

– Пока не знаю. Именно чтобы узнать – мне нужен доступ.

– Это невозможно, – сказал Громов мягко, но так, словно объявлял непреложный закон природы. – Архив – не библиотека. Там хранятся документы с грифами, личные дела сотрудников, партийные материалы. Доступ строго регламентирован. Только по письменному разрешению ректората и с обязательным присутствием заведующего архивом. И только для исследовательских целей, связанных с работой института.

– Следствие – это и есть моя работа.

– Ваша работа – раскрыть преступление. А не копаться в исторических документах, – голос Громова оставался ровным, но в нем появилась сталь. – Поверьте, майор, там вы ничего не найдете. Лишь старую пыль и бумаги, которые давно потеряли актуальность. Не тратьте время. Лучше сосредоточьтесь на версиях, которые могут дать результат. На бытовых, на криминальных. Инск – город небезопасный, особенно в районе вокзала. Может, девушка там что-то увидела…

Муравьёв слушал. Он слышал не слова, а музыку за ними. Мелодию умолчания. Она была ему знакома. Так звучал голос системы, когда она закрывала люк над неприятной правдой. Не грубо, не с угрозами, а с отеческой, уставшей убежденностью, что так будет лучше для всех.

– Мне все равно нужен доступ, – повторил он, вставая. Кресло с глухим шуршанием отпустило его. – Я оформлю официальный запрос. Через прокурора.

Громов тоже поднялся. Он был на голову выше Муравьёва, и теперь его фигура казалась еще массивнее, заполняла собой пространство кабинета.

– Оформляйте, майор, – сказал он. И в его голосе вдруг прозвучала почти незаметная, ледяная нотка. – Но учтите, процедура согласования таких запросов может занять время. Неделю. Две. А дело, как вы говорите, не терпит отлагательств. Жаль.

Это был вежливый, но абсолютно четкий ультиматум. Мы можем играть по твоим правилам, но мы затянем это до бесконечности. И ты останешься ни с чем. Муравьёв кивнул, как будто принимая к сведению.

– Спасибо за уделенное время, Виктор Семёнович.

– Всегда к услугам закона, – снова произнес Громов, и фраза прозвучала как прощальный, изысканный сарказм.

Муравьёв вышел. В коридоре снова стояла дорогая тишина. Но теперь она давила на виски. Он спустился по лестнице, мимо гипсовых бюстов, которые в сумерках казались призраками. Ему нужно было в архив. Не завтра, не послезавтра, а сейчас. Пока нить, данная Лиодором, не остыла.

Архив института, как он выяснил из плана здания в вестибюле, располагался в цокольном этаже, под актовым залом. Спуск туда вел через отдельную, неприметную дверь в конце коридора первого этажа, рядом с гардеробом. Дверь была обитая черным дерматином, с маленькой табличкой «Архив. Вход по пропускам». Она была приоткрыта.

Муравьёв толкнул ее. За ней оказалась узкая, крутая лестница, освещенная одной лампочкой без плафона. Воздух стал другим: холодным, сухим и густым от запаха, который он уже начал узнавать – старой бумаги, пыли, плесени и чего-то химического, похожего на нафталин. Он спустился.

Внизу был небольшой предбанник: голые бетонные стены, вешалка с одним-единственным потертым пальто, стол, на котором стояла телефонная трубка с диском и лежала толстая, зачитанная до дыр книга учета. И еще одна дверь – тяжелая, металлическая, с глазком и массивной ручкой. Она была закрыта.

Муравьёв постучал. Ничего. Он постучал сильнее. Из-за двери донесся звук – не шагов, а скорее шороха, как будто кто-то осторожно передвигает папку. Затем щелчок засова, и дверь отворилась на несколько сантиметров. В щели показалось лицо Валентины Игнатьевны. Оно было освещено снизу, откуда-то из-за спины, и казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.

– Вы? – произнесла она. Ни удивления, ни страха. Констатация.

– Мне нужно внутрь, Валентина Игнатьевна.

– Нельзя. Нет разрешения.

– Я не буду трогать документы. Мне просто нужно посмотреть. Оценить обстановку.

– Обстановка – это стеллажи и папки. Больше ничего. Вы видели.

– На теле убитой была архивная пыль, – сказал Муравьёв, опуская голос почти до шепота. – Та самая, что здесь. Значит, она была здесь. Или её убийца. Вы хотите, чтобы это повторилось?

Он сыграл ва-банк. Если она – просто бездушный страж, это не подействует. Если же в ней есть хоть капля чего-то человеческого, связанного с её царством…

Лицо в щели не изменилось. Но дверь открылась чуть шире.

– На пять минут. И не дальше проходной зоны.

Он вошел. И замер.

Это было иное пространство. Не комната, а зал, уходящий в полутьму. Высокие, до потолка, металлические стеллажи, выкрашенные в тот самый темно-зеленый цвет, о котором говорил Лиодор. Они стояли ровными, бесконечными рядами, образуя узкие, похожие на ущелья, проходы. Воздух был неподвижным, холодным и настолько насыщенным запахом старения, что им можно было поперхнуться. Запах был сложный: пыль, но не простая уличная, а тонкая, едкая, бумажная; клей; тление ткани переплетов; сладковатый дух разлагающейся целлюлозы; и поверх всего – резковатый, химический аромат инсектицида. Свет давали редкие лампы под зелеными абажурами, подвешенные над проходами. Они выхватывали из мрака островки: груду папок на тележке, блеск металлической шифры на корешке, стол с перчатками и щеткой для пыли.

Тишина здесь была абсолютной. Она была не отсутствием звука, а поглощающей все звуки субстанцией. Шаги Муравьёва по бетонному полу отдавались глухим, приглушенным стуком, будто он шел по вате. Он чувствовал, как холод пробирается сквозь подошвы ботинок, поднимается по ногам.

– Вот, – сказала Валентина Игнатьевна, стоя рядом, словно экскурсовод в музее смерти. – Архив. Фонды с 1929 года. Личные дела, приказы, протоколы партбюро, финансовые отчеты. Все, что должно храниться по закону.

– Где самые старые? Довоенные?

– В дальнем конце. Ряд «А». Но туда нельзя. Там грифы.

– Какие грифы?

– «Для служебного пользования». «Секретно». Есть «Хранить вечно», – она произнесла эту фразу так же обыденно, как «чай в столовой». – Это не для посторонних глаз.

Муравьёв медленно прошел по центральному проходу. Его взгляд скользил по корешкам. На них были наклеены бирки с номерами и краткими обозначениями: «Приказы по личному составу. 1950-1955», «Протоколы заседаний кафедры марксизма-ленинизма. 1960-1963», «Акты на списание имущества». Все в идеальном порядке. Ни пылинки. Эта женщина содержала свое царство в стерильной чистоте, но чистоте кладбища.

Он остановился у стеллажа с личными делами уволенных сотрудников. Годы шли ровными рядами. Его взгляд упал на одну папку, выделявшуюся среди других. Она была тоньше, корешок выглядел свежее, будто её недавно подшивали. На бирке значилось: «Вольский М.Г., доцент кафедры истории. 1975».

Сердце Муравьёва екнуло. Тот самый Вольский. Кому была выдана пропавшая книга.

– Это дело можно посмотреть? – спросил он, указывая.

Валентина Игнатьевна подошла ближе. Её лицо оставалось непроницаемым, но он уловил едва заметное напряжение в уголках её губ.

– Нельзя. Личное дело. Только по запросу родственников или официальных органов с санкцией.

– Я официальный орган.

– У вас нет санкции ректора, – отрезала она. – И пяти минут прошло. Вам пора.

Она не двигалась с места, но её поза говорила, что следующий шаг – вызов охраны. Муравьёв понимал, что силой здесь ничего не возьмешь. Этот архив был крепостью, а она – её капитаном, верным присяге.

– Хорошо, – сказал он. – Но ответьте на один вопрос. Семнадцатое октября 1971 года. Что-нибудь значимое в истории института произошло в этот день?

Он наблюдал за её лицом. Ничего. Ни малейшей дрожи. Только веки медленно опустились и поднялись, будто она листала внутренний каталог.

– В тот день много чего происходило. Заседания, лекции. Обычный рабочий день.

– Не было ли происшествий? ЧП?

– В архиве фиксируются приказы и решения. Не происшествия. За происшествиями – в милицию.

Она снова была абсолютно права. И абсолютно недоступна.

Муравьёв повернулся, чтобы уйти. Его взгляд упал на небольшой столик у выхода. На нем лежала папка для входящих документов. И поверх папки, как бы случайно, лежал листок бумаги, вырванный из блокнота. На листке было написано шариковой ручкой, торопливым почерком: «Королёва Анна, филфак, 301. Ждет в 18:00 у памятника Щедрину.»

Он отвел глаза, не дав себе задержаться. Валентина Игнатьевна, казалось, не заметила его взгляда. Она уже открывала тяжелую дверь, пропуская его в предбанник.

Когда дверь закрылась за его спиной с глухим, окончательным стуком, Муравьёв остался стоять на холодной лестнице. В ушах еще звенела та особая, гробовая тишина хранилища. В ноздрях стоял запах вечности, приготовленной из бумаги и пыли. У него не было ни одной новой улики, но было ощущение. Ощущение, что он стоял на пороге. Не правды еще, но лабиринта, в центре которого эта правда лежала, перевязанная шпагатом и помеченная страшным, простым штампом.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Памятник Щедрину во дворе института.

Он поднялся по лестнице, вышел в обычный, наполненный шумом шагов и голосов коридор. Контраст был ошеломляющим. После архива этот мир казался бутафорским, шумным и нереальным. Муравьёв сделал глубокий вдох, но запах старой бумаги, как призрак, остался с ним. Он будет преследовать его теперь всегда. Как обещание. Или как предупреждение.