Читать книгу Дело архивной тишины - Сергей Вяземский - Страница 3

Снег начался к вечеру – редкий, мокрый, больше похожий на дождь, застывающий в воздухе. Он ложился на плечи гипсового Щедрина в институтском дворе, покрывая его лысину и согнутые плечи жидкой, тающей пеленой. Муравьёв стоял под голыми, черными ветвями липы, курил и смотрел, как снежинки исчезают в лужах, оставляя на воде мелкие, быстро гаснущие круги. Памятник был плохим местом для встречи – открытым, просматриваемым со всех окон. Но, возможно, в этом и был смысл. На глазах у всех тайное становится невидимым.

Она пришла ровно в шесть. Не из главного корпуса, а со стороны общежитий, промелькнув между голыми кустами сирени. Девушка в длинном темно-синем пальто, подпоясанном ремешком, с ярким красным платком на голове. Платок был единственным цветным пятном в этом серо-бежевом пейзаже, как сигнальный флажок. Она шла быстро, почти бежала, оглядываясь через плечо. Подбежав к памятнику, остановилась, дыша рвано, пар вырывался изо рта белыми клубами.

– Майор Муравьёв? – спросила она, и голос её был выше, чем он ожидал, с легкой, неискоренимой провинциальной певучестью.

– Да. Вы – Анна Королёва.

Она кивнула, ещё раз оглянулась. Лицо у неё было некрасивое и живое: широкие скулы, большой рот, глаза серо-зеленые, слишком большие для этого узкого лица. Сейчас эти глаза горели смесью страха, гнева и какого-то лихорадочного возбуждения.

– Я вас ждала. Думала, вы вообще не придете. Мне сказали…

– Кто сказал? – мягко перебил Муравьёв.

Она замялась, сжала губы.

– Одна женщина. В архиве. Сухая, в очках. Она мне шепнула, когда я сдавала книги. Сказала, что вы спрашивали про Олю. И что, возможно, вы… не как все.

«Не как все». Валентина Игнатьевна. Значит, в её каменной броне была трещина. Или это была ловушка.

– Расскажите про Ольгу. Что было перед её смертью?

Анна глубоко вдохнула, словно собираясь нырнуть.

– Она боялась. Последнюю неделю. Не спала почти. Говорила, что за ней следят.

– Кто?

– Не знаю. Не люди, говорила она. Стены. Бумаги. Она сказала странную фразу: «Они не прощают, если ты начинаешь читать то, что подписала». Я думала, это у неё нервы. Сессия, диплом… Она работала в читальном зале, днями сидела. Но потом… она начала рыться в старых газетах. В подшивках «Инской правды». За 71-й, 72-й год. Я спросила – зачем? Она сказала, что ищет одну историю. Историю про падение.

– Про падение?

– Да. Так и сказала: «Историю про падение». Я думала, про какого-нибудь партийного функционера. Но однажды, это было за три дня до… до того, как её нашли, она пришла в комнату вся белая, тряслась. Сказала, что нашла. И сказала мне: «Аня, если что, спроси про Лидию Светлову. Запомни это имя. Лидия Светлова».

Муравьёв замер. Снег таял на его щеках, стекал холодными каплями за воротник. Новое имя. Лидия Светлова.

– Кто это?

– Я не знала. Стала спрашивать. У старшекурсников, у лаборантки на кафедре истории. Шёпотом, знаете, так все делают. Мне один аспирант сказал, что это студентка, которая умерла давно. Упала с лестницы в главном корпусе. Несчастный случай. Но Оля говорила, что это не случайность. Она что-то нашла в тех газетах. Какую-то заметку, маленькую, на последней странице. И там было что-то не так. С датой или с фамилией. Она не успела мне сказать. А на следующий день её не стало.

Анна замолчала, её дыхание снова стало частым. Она смотрела на Муравьёва с такой напряженной надеждой, что ему стало неловко. Она ждала, что он всё поймет с полуслова, что он – тот самый рыцарь, который разрубит этот гордиев узел страха и лжи. А он был всего лишь усталым чиновником с блокнотом.

– Заметка в «Инской правде» за 71-й год, – проговорил он, больше для себя. – Имя – Лидия Светлова. Несчастный случай. Падение с лестницы. Вам больше ничего не известно?

– Нет. Но я могу спросить ещё. Я знаю, кто может знать.

– Не надо, – резко сказал Муравьёв. Он увидел, как она вздрогнула. Смягчил тон. – Это может быть опасно. Вы уже привлекли внимание. Эта встреча… Лучше, если вы отойдёте в сторону. Доверьте это мне.

В её глазах вспыхнул бунт.

– Доверьте? Как все доверяли, когда Олю убили? Как доверяли, когда та девушка, Светлова, упала? Нет. Я не отойду. Она была моей подругой. Я буду знать.

В её упрямстве, в этом юношеском, неотшлифованном максимализме была та самая сила, которой так не хватало Муравьёву в его собственной душе – сгорбленной, привыкшей к компромиссам. Он почувствовал не раздражение, а острую, щемящую жалость.

– Хорошо, – сказал он. – Но будьте осторожны. Если что-то узнаете – не лезьте сами. Найди способ передать мне. Через ту же женщину в архиве. Или оставьте записку здесь, под камнем у постамента. – Он кивнул на основание памятника, где была трещина, куда можно было просунуть сложенный листок.

Она кивнула, уже более спокойно.

– Вы верите, что её убили? По-настоящему верите?

Муравьёв посмотрел на снег, на темные окна института, в которых уже зажигались желтые квадраты света.

– Я верю фактам, – сказал он. – А факты говорят, что её смерть была оформлена. Как документ. И теперь мне нужно найти черновик.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Майор!

Он обернулся.

– Спасибо, – сказала Анна. И добавила, уже тише: – За то, что не говорите, что у неё было больное сердце.

Муравьёв ничего не ответил. Он пошел прочь, чувствуя на спине её взгляд – горячий, как прикосновение. У него теперь было имя. Лидия Светлова. 1971 год. Несчастный случай. И новая загадка: что могла найти Ольга Белова в десятилетней подшивке местной газеты, что стоило ей жизни?

Архив городского отдела милиции находился в подвале того же здания на площади Ленина, что и кабинеты оперативников. Но это была другая вселенная. Если институтский архив хранил молчание высокомерное и отстраненное, то милицейский – тяжёлое, утробное безмолвие закрытых дел. Здесь пахло не бумажной пылью, а пылью, смешанной с потом, табаком, чернилами и чем-то ещё – запахом безнадежности, который исходил от тысяч запертых папок с чужими грехами и трагедиями.

Дежурный сержант, увидев удостоверение прокуратуры, покосился, но препятствовать не стал. Провел Муравьёва по длинному, слабо освещенному коридору к железной двери с надписью «Архив №2. 1960-1980». Внутри была клетушка, заставленная стеллажами, заваленная папками на полу. За единственным столом сидел пожилой человек в милицейской форме без погон, с лицом, напоминавшим высохшую грушу. Он что-то переписывал в толстую книгу, и перо в его руке скрипело, как несмазанная дверь.

– Дело по несчастному случаю, – сказал Муравьёв. – 1971 год, октябрь. Институт имени Щедрина. Погибшая – Светлова Лидия.

Старик поднял на него мутные глаза.

– Индекс?

– Не знаю.

– Без индекса искать – день потратить. Год-месяц-фамилия.

– Октябрь 1971. Светлова.

Старик вздохнул, отложил перо, поднялся с визгом стула. Он подошел к одному из стеллажей, потыкал пальцем в корешки. Движения его были медленными, автоматическими, будто он был не человеком, а частью этой архивной машины. Через несколько минут он вытащил тонкую папку из картона синего цвета. Подал Муравьёву.

– Читать здесь. Делать выписки – только карандашом. Копировать нельзя. Подшивки не вынимать.

– Спасибо.

Муравьёв взял папку. Она была легкой, не больше тридцати листов. Он сел за свободный угол стола, отодвинул стопку других дел. Папка пахла затхлостью и старым клеем. На обложке было написано чернилами: «Дело № 187-С по факту несчастного случая со смертельным исходом со Светловой Л.П., 19.10.1971 г.»

Дата – 19 октября. Не 17-е, как на закладке. Но близко. Ольга Белова могла ошибиться на два дня, или закладка обозначала не день смерти, а что-то иное.

Он открыл папку. Первым листом был стандартный бланк «Рапорт о происшествии». Заполнен от руки, почерк округлый, казённый. «19 октября 1971 г. в 23:40 в главном корпусе Института им. Щедрина обнаружено тело студентки 5 курса исторического факультета Светловой Лидии Петровны. Предварительная причина смерти – травма, полученная в результате падения с лестницы между 2 и 3 этажами. Признаков насильственной смерти не обнаружено.»

Далее – схема места происшествия, нарисованная от руки, с крестиком, где лежало тело. Протокол осмотра. Сухо, скупо: «Одежда в порядке, личные вещи (сумочка, книги) найдены на лестничном пролете, частично рассыпаны. На перилах следов борьбы не зафиксировано. Освещение на лестнице не работает.»

Муравьёв читал медленно, впитывая не только слова, но и пространство между ними. Он обратил внимание на время. Тело обнаружено в 23:40. Кем? В рапорте значилось: «Старшим оперуполномоченным капитаном милиции В.И. Рощиным при обходе территории совместно с дежурным по институту ст. лейтенантом РККА в отставке М.П. Гордеевым». Странное время для обхода. И странная компания – милиционер и отставной военный, дежурный по институту.

Шли показания свидетелей. Их было всего трое. Первая – соседка по общежитию, которая последней видела Лидию живой в читальном зале около девяти вечера. Показания сбивчивые: «Она была как обычно. Готовилась к дипломной. Ничего странного.» Подпись – неровная, дрожащая.

Второй свидетель – тот самый дежурный по институту, отставной старший лейтенант Гордеев М.П. Его показания были краткими, как военный рапорт: «В 23:30 при проверке закрытия корпусов вместе с тов. Рощиным услышали стон с лестничной клетки главного корпуса. Обнаружили тело гр-ки Светловой. Вызвали «скорую». Посторонних лиц не видел.» Подпись – размашистая, с сильным нажимом.

Третий – кто-то из ночных уборщиц, которая мыла пол на первом этаже. «Ничего не слышала, была в дальнем крыле. Лестницей не пользовалась.»

И всё. Дело было тонким, пустым. Как скорлупка. Ни фотографий тела (была лишь одна, нечеткая, сделанная с дальнего расстояния, на которой было видно только темное пятно у перил). Ни подробного описания травм. Ни экспертизы, исключающей foul play. Просто констатация: упала, убилась. Несчастный случай.

Но Муравьёв чувствовал подвох. Он вынул из внутреннего кармана лупу – маленькую, с деревянной оправой, которую носил с собой. Пристально рассмотрел подписи под протоколами. И здесь его профессиональное чутье, натренированное годами сравнения документов, дрогнуло.

Подписи свидетелей… Они были слишком похожи. Не по почерку – они были разными. Но по стилю. По интонации. Фразы были выстроены по одному шаблону: короткие, безэмоциональные, отвечающие строго на вопросы, не дающие лишней информации. Как будто кто-то диктовал, что писать. Или как будто люди, дававшие показания, уже знали, какими они должны быть.