Читать книгу Ловчая душ для княжича - София Устинова - Страница 5

ЛИРА

– Не плачь, дитятко…

Сухие, потрескавшиеся губы Сиры едва шевелились, а её тихий, шелестящий шёпот тонул в густой, пропитанной сыростью и отчаянием тишине. Её голова, такая лёгкая, почти невесомая, лежала у меня на коленях, а седые, слипшиеся от крови и грязи волосы щекотали мне пальцы, которыми я судорожно пыталась удержать последние крупицы её тепла. Я поднесла к её рту фляжку с водой, которую вымолила у стражника в обмен на последнее, что у меня было – обещание не насылать на его детей порчу, но вода лишь стекала по её запавшему подбородку, смешиваясь с грязью на щеке. Она не глотала. Её тело уже отказывалось принимать жизнь.

– Пей, Сира, умоляю… тебе станет легче… – мой собственный шёпот был рваным, похожим на скрежет камня о камень, он тонул в сырой, гулкой тишине темницы, которая пахла вековой пылью, гнилой соломой, страхом и мочой. Единственный факел, воткнутый в ржавое кольцо у решётки, отбрасывал на каменные, мокрые от конденсата стены дёрганые, уродливые тени, превращая нашу камеру в медленно пережёвывающую нас пасть неведомого чудища.

– Легче… уже не станет, – выдохнула она, и её выцветшие, но всё ещё поразительно ясные очи на миг сфокусировались на моём лице, словно собирая последние силы, чтобы заглянуть мне прямо в душу. – Не плачь, Лира. Не трать на них свою воду. Твои слёзы – это сила. Не раздавай её даром. А тебе надобно быть камнем. Твёрдым. Острым. Чтобы о тебя ломали зубы и когти.

Её сухая, похожая на птичью лапку, рука нашла мою и слабо, но настойчиво сжала. Это прикосновение было последним якорем, удерживающим меня в реальности.

– Сила твоя… – она задышала чаще, с хрипом, словно каждое слово было острым осколком, ранящим её изнутри. – Не проклятие. Она – ключ. Дверь, которую ты сама выбираешь, открыть или оставить запертой. Не бойся её… Договорись с ней. Она – часть тебя. Как рука или нога. Не дай другим… сделать её своим оружием… или своей клеткой. Ты – хозяйка.

Она закашлялась, и из уголка её рта показалась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Я судорожно пыталась стереть её краем своей рваной рубахи, пачкая и без того грязную ткань.

– Молчи, Сира, не говори! Побереги силы! Умоляю! Завтра придёт князь, я всё ему расскажу! Он разберётся, он справедливый, он отпустит нас!

На её губах промелькнула слабая, почти незаметная улыбка, полная вековой мудрости и горечи.

– Князья… разбираются лишь в том, что им выгодно, дитя моё… А мы для них – сор под ногами. Их справедливость – это весы, на которых с одной стороны золото, а с другой – власть. Для душ там места нет. Помни одно… выживи. Во что бы то ни стало. Выживи… и будь свободна. Это… всё, чего я для тебя хотела…

Её дыхание оборвалось. Просто замерло на полувздохе. Глаза, только что смотревшие на меня с такой любовью, подёрнулись туманной плёнкой и уставились в потемневший от сырости потолок, не видя уже ничего. Рука, державшая мою, разжалась и безвольно упала на холодные камни с тихим, глухим стуком.

Всё.

Тишина, навалившаяся на меня, была оглушительной. Она давила, выжимала воздух из лёгких, заполняла уши вязким, тяжёлым гулом. Несколько долгих, бесконечных мгновений я просто сидела, окаменев, глядя на её умиротворённое, несмотря на кровь и грязь, лицо. А потом из моей груди вырвался крик. Беззвучный. Я открывала рот, горло сжималось в жестоком спазме, но ни единого звука не выходило наружу. Только горячие, крупные слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули по щекам, падая на её лицо, словно я пыталась омыть её своей болью, вернуть к жизни своим горем.

Она была всем, что у меня было. Единственным человеком за всю мою проклятую жизнь, кто смотрел на меня не с презрением или страхом, а с тихой, мудрой любовью. Она подобрала меня, грязного, испуганного зверька, на краю топи и вырастила, не требуя ничего взамен, научив отличать ядовитую ягоду от целебного корня, шёпот ветра от голоса духа. И теперь её не было.

Я осталась одна. Снова.

Ненависть, чёрная и вязкая, как болотная топь, поднялась со дна души, вытесняя горе, затапливая его, глуша. Ненависть к той обезумевшей от горя женщине, чей ребёнок умер от лихорадки, а не от порчи. К злобной, трусливой толпе, готовой разорвать любого, на кого укажут. К безразличным стражникам, чьи глаза были пусты, как выпотрошенные кошели. Ко всему этому миру, который так легко убивает тех, кто несёт в него хоть каплю света.

Я осторожно, боясь потревожить её вечный покой, опустила голову Сиры на охапку гнилой соломы, укрыла её своим плащом, который был не многим лучше дырявой тряпки. А потом, ведомая слепой яростью, подползла к решётке и что было сил забарабанила по холодным, скользким от сырости прутьям.

– Стража! Эй, вы там, псы! Сюда! Она умерла! Слышите? Умерла!

Мой голос срывался, хрипел, превращаясь в звериный рык. Я колотила кулаками по железу, не чувствуя боли, сдирая кожу в кровь. Мне было всё равно. Пусть придут. Пусть убьют. Пусть сделают со мной что угодно. Лишь бы не оставаться в этой оглушающей тишине, наедине с остывающим телом и своим всепоглощающим, ледяным одиночеством.

Наконец, в дальнем конце коридора послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Но они были не те. Стражник, приносивший нам воду, ходил иначе – лениво, тяжело, как старый, уставший медведь. Эти шаги были другими – размеренными, уверенными, хозяйскими. И они были не одни.

Из темноты показалась фигура. Не одна. Две. Впереди шёл слуга с тяжёлым кованым фонарём, свет которого выхватывал из мрака мокрые камни и ржавые цепи на стенах. А за ним… за ним шёл он. Тучный, обрюзгший, в дорогом, но измазанном вином кафтане из багряного бархата, который, казалось, вот-вот треснет на его необъятном брюхе. Это был младший брат великого князя, Милаш, тот самый, что стоял на площади и пожирал меня сальными глазками, полными похоти и жестокого любопытства.

Стражник у нашей камеры, завидев его, поспешно отворил засов, согнувшись в низком, подобострастном поклоне. Милаш вошёл внутрь, и без того тесная камера стала казаться совсем крошечной. Воздух мгновенно наполнился густым, удушливым запахом кислого вина, пота и дорогих, приторных благовоний, которыми он, видимо, пытался заглушить собственную вонь.

– Ну, ведьма, дождалась гостей? – его голос был громким, лающим, совершенно неуместным в этой скорбной тишине. Он говорил так, словно находился на пиру, а не в камере смертников.

Он брезгливо пнул ногой тело Сиры, словно проверяя, мертва ли она на самом деле.

– Р-р-р-а-а! – из моей груди вырвался нечеловеческий, гортанный рык.

Я метнулась к нему, как волчица, защищающая своего волчонка, но он, несмотря на свою тучность, оказался проворнее. Он с лёгкостью отшвырнул меня к стене, выставив вперёд окованный сапог. Я ударилась затылком о камень, и в глазах на миг потемнело, а в ушах зазвенело.

– Тише, тише, дикая кошка, – просюсюкал он, подходя ближе. Его маленькие, глубоко посаженные глазки бегали по моему лицу, груди, ногам, не пропуская ни одной детали, ни одной царапины, ни одной прорехи в моей одежде. – Не время сейчас коготки показывать. Время о своей драгоценной шкурке подумать.

Он присел на корточки передо мной, его багровое, лоснящееся от пота и жира лицо оказалось совсем близко. Я отшатнулась, вжимаясь в холодную, мокрую стену, стараясь дышать как можно реже, чтобы не вдыхать его смрад.

– Брат мой, великий князь Святозар, – он произнёс это с плохо скрываемым раздражением, – человек суровый, но до тошноты справедливый. Утром он устроит суд. И знаешь, какой будет приговор? – он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим страхом. – Правильно, костёр. Толпа требует зрелищ. А князю нужна любовь толпы. Всё просто. Они будут кричать, выть от восторга, когда пламя начнёт лизать твои ножки. Представляешь? Твоё юное, гибкое тело будет корчиться, чернеть… А запах… говорят, горелая ведьма пахнет особенно сладко.

Он помолчал, давая мне в полной мере осознать весь ужас нарисованной им картины.

– Но я, – он ткнул себя коротким, пухлым пальцем в необъятную грудь, отчего перстни на нём опасно звякнули, – я человек добрый. Сердобольный. Я могу шепнуть братцу на ухо. Убедить его, что ты – девка юная, глупая, попавшая под дурное влияние старой карги. Что тебя надобно не казнить, а на путь истинный наставить. Под присмотр отдать. Под мой присмотр, разумеется.

Я молчала, глядя на него с такой концентрированной ненавистью, от которой у меня сводило скулы. Я хотела, чтобы мой взгляд мог убивать. Чтобы он мог прожечь в его жирной плоти дыру.

– А взамен… – он протянул свою пухлую, унизанную перстнями руку и попытался коснуться моего подбородка. Я резко дёрнула головой. Он самодовольно усмехнулся. – А взамен ты будешь делать то, что я скажу. Будешь хорошей, послушной девочкой. Будешь греть мою постель, ублажать моих гостей, если я того пожелаю. А может, и колдовать для меня потихоньку. Говорят, ведьмы в постели ненасытны. Проверим? И тогда у тебя всё будет. И шёлковые платья, и яства сладкие, и тёплая постель в моём тереме. А старуху твою… – он небрежно кивнул на тело Сиры, – я прикажу похоронить по-людски. Не в яме для бродяг, а на погосте. Могилку отдельную сделаю. Даже крест поставлю, хоть она и нечисть болотная. А ежели откажешься… что ж. Тебя на костёр. А её – на съедение псам за городской стеной. Выбирай, ведьма. Жизнь в шёлке или смерть в огне.

Он ждал. Самодовольный, уверенный в своей власти, в том, что у меня нет иного выбора. Он смотрел на меня, как на вещь, которую можно купить, сломать, использовать и выбросить. Он предлагал мне продать единственное, что у меня осталось – себя. Своё тело, свою душу, свою волю.

Во рту скопилась горькая, вязкая слюна. Я медленно, глядя ему прямо в его свиные глазки, собрала её и смачно, от всей души, плюнула ему в лоснящуюся, багровую рожу.

Секунду он сидел, ошеломлённый. Капля моей слюны медленно поползла по его жирной щеке, оставляя светлую дорожку. Его лицо из багрового стало пунцовым, а затем пошло тёмными пятнами. А потом его глаза сузились, и в них вспыхнула лютая, животная ярость.

– Ах ты, тварь! Падаль болотная! – взревел он так, что, казалось, задрожали камни.

Его ладонь, тяжёлая, как кузнечный молот, с размаху опустилась на моё лицо. Боль взорвалась в голове тысячей огненных искр, во рту появился солёный, медный привкус крови. Он схватил меня за волосы, дёрнул на себя с такой силой, что я услышала хруст в шее, и повалил на грязную солому.

– Я тебя научу знать уважать! – рычал он, наваливаясь на меня всем своим тучным, вонючим телом. – Я из тебя всю твою ведьмовскую спесь выбью! Я тебя прямо здесь, в этой грязи, поимею, как последнюю шлюху! И никто тебе не поможет!

Его грязные руки рвали на мне рубаху. Треск ткани оглушил меня, прозвучав громче его рёва. Я билась под ним, царапалась, пыталась укусить, но он был слишком силён, слишком тяжёл. Его вес давил, не давая вздохнуть. Ужас, тот самый, ледяной, всепоглощающий ужас из моего детства, когда наёмник схватил меня в нашей избе, снова поднялся во мне, парализуя волю. Я чувствовала его мерзкое, пьяное дыхание на своей щеке, видела его торжествующую, похотливую ухмылку. Я закричала, но крик застрял в горле, превратившись в жалкий хрип.

Внутри меня снова что-то натянулось до предела, как тетива, и готово было лопнуть, высвобождая тёмную, скорбящую силу, что жила во мне. Я уже чувствовала её холодное, мстительное прикосновение на границе сознания…

– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?

Голос раздался из дверного проёма. Он не был громким, но в нём было столько ледяной власти, что он, казалось, заморозил сам воздух в темнице. Он прозвучал, как удар стального кнута по натянутой коже.

Княжич Милаш замер, как пойманный на месте преступления вор. Он медленно, словно нехотя, поднял голову. Я из-под его руки увидела того, кто стоял в дверях. Высокий, статный, с едва заметной проседью в тёмных волосах, зачёсанных назад. В простом, но добротном дорожном костюме, без всяких княжеских регалий.

Великий князь Святозар.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на своего брата. Не с гневом. Не с удивлением. А с холодным, брезгливым любопытством, с каким смотрят на раздавленное на сапоге насекомое.

Борьба прекратилась. Милаш торопливо сполз с меня, отряхиваясь и пытаясь придать своему лицу подобие достоинства. Но это было невозможно. Растрёпанный, потный, со следом моего плевка, размазанного по щеке, он выглядел жалко и омерзительно.

А я лежала на грязной соломе, прикрывая рваной рубахой обнажённую грудь, и переводила взгляд с одного брата на другого. И я не знала, кто из них страшнее. Тот, кто похож на взбесившегося, похотливого кабана. Или тот, кто похож на ледяного, безжалостного волка, который смотрит на тебя, уже просчитывая, как лучше освежевать твою шкуру.

Я была лишь мышью, запертой в клетке с двумя хищниками. И моя судьба только что перестала принадлежать мне окончательно.