Читать книгу Ловчая душ для княжича - София Устинова - Страница 8

БОГДАН

– Пятьсот.

Слово упало на гулкую тишину ярмарочной площади, как обломок скалы в горное озеро, вздымая волны изумлённого шёпота. Шум, смех, перебранка торговцев – всё смолкло, сменившись единым, общим вздохом. Пятьсот серебром. За неё. За ведьму в рванье, с клеймом невольницы на запястье и пылью отчаяния в волосах. Все взгляды, до этого полные брезгливого любопытства или сальной похоти, теперь метались от тучного, налившегося кровью боярина Милаша ко мне, а затем снова к ней. Словно пытались разглядеть в её тонких костях, в бледной коже, в упрямо сжатых губах цену, равную цене добротного имения.

Милаш, до этого момента упивавшийся своей властью и предвкушавший лёгкую, унизительную для девчонки победу, застыл, точно громом поражённый. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, только что похотливо ощупывавшие её, сузились в злобные щёлочки. Он медленно, всем своим грузным, рыхлым телом, развернулся ко мне. Где-то позади него, в тени навеса, я заметил знакомую фигуру. Боярин Краг. Он стоял, сложив руки на груди, и на его холёном лице играла едва заметная, одобряющая ухмылка. Он наслаждался представлением, которое сам и срежиссировал, дёргая за ниточки княжеского братца, как за лапы глупой марионетки.

– Ты что удумал, купец? – просипел Милаш, и в его голосе клокотала ярость избалованного дитяти, у которого отбирают игрушку. – Решил со мной, с княжеским братом, тягаться?

Я не удостоил его ответом. Мой взгляд, холодный и острый, как сталь булатного меча, был прикован к ней. И под этим взглядом мне впервые за долгое время стало не по себе. Она не раздевала меня глазами, как Милаш, не прикидывала, как будет ломать и подчинять. Она словно заглядывала в самую душу, пытаясь нащупать там что-то, известное лишь ей одной. Она видела во мне не купца. Она видела хищника. И не боялась. Это злило и восхищало одновременно.

– Пятьсот пятьдесят! – взревел Милаш, брызгая слюной. Толпа ахнула. Это уже было не просто бахвальство, это было безумие.

– Семьсот, – мой голос оставался ровным, безэмоциональным, будто я торговался за мешок овса, а не за живого человека.

Торг перестал быть торгом. Он превратился в поединок. В битву двух воль, двух кошельков, двух самцов. А она стояла на помосте, униженная, выставленная на обозрение, и меня бросало то в жар, то в холод. Известный, понятный ужас перед Милашем, которого я знал как жестокого и похотливого кабана, боролся с новым, неизведанным страхом. Страхом перед этим молчаливым, безжалостным волком с глазами цвета застывшего свинца. Я не знал, что хуже: попасть в лапы к тому, кто разорвёт сразу, или в клетку к тому, кто будет смотреть, как ты медленно умираешь от тоски.

Я смотрел на неё и видел не ведьму, не рабыню, не дочь своего врага. Я видел оружие. Единственное оружие, способное сокрушить стену лжи, выстроенную четырнадцать лет назад. Она стояла на помосте, худая, угловатая, в рваной рубахе, но спину держала прямо, а во взгляде её огромных, тёмных, как лесной омут, глаз плескался не страх, а глухая, упрямая ярость. Несломленная. Это было хорошо. Сломленные инструменты бесполезны.

– Ты что, с ума спятил?! – взвизгнул Милаш, его лицо пошло багровыми пятнами. Он ткнул в мою сторону мясистым пальцем, на котором сверкнул тяжёлый перстень. – На кой ляд она тебе сдалась за такие деньжищи? Девка тощая, костлявая, поди и хворая к тому же! Посмотри на неё! Рвань!

– Товар бывает разный, княжич, – буднично отозвался я, не отрывая от неё взгляда, будто приценивался к кобыле. Худая, но жилистая. Выдюжит. – Глаза вон какие злющие. В хозяйстве пригодится. Злыдней отгонять.

Толпа тихонько прыснула. Лицо Милаша исказилось. Он привык, что перед ним лебезят.

– Восемьсот! – прохрипел он, и я понял, что это его предел. Он выскребал последние крохи из своего кошеля, лишь бы не ударить в грязь лицом перед Крагом.

– Тысяча, – бросил я и тотчас добавил, наконец, повернувшись и глядя ему прямо в глаза, в которых плескалась бессильная злоба. – Ты бы, княжич, не переусердствовал. Помнится, намедни, ты проигрался… мне, – я значимо выделил последнее слово, – в кости. И должок твой, весьма немалый, ещё не уплачен. Я бы сотню раз подумал на твоём месте, прежде чем серебром кидаться… Может, лучше долги вернуть, а то не по-княжески получается… Негоже наследнику великого рода ходить в должниках у простого купца.

Его лицо из багрового стало сизым. Упоминание о карточном долге здесь, на людях, перед сотнями глаз, было хуже пощёчины. Это было публичное клеймение. Он проиграл мне тогда не только деньги, но и честь, поставив на кон слово княжича и не сдержав его.

– А ты мне девку уступи, и я по своим долгам живо рассчитаюсь! – прошипел он, пытаясь выкрутиться, но его голос прозвучал жалко.

Тут рядом со мной рыкнул Абдула, с силой хлопнув себя по бедру, где обычно висел туго набитый кошель с монетами. Его огромная ладонь ударила по пустому месту. Взгляд шамана метнулся вниз, и его лицо на миг исказилось от изумления, а потом – от чистой, незамутнённой ярости.

– Вот же ж, проныра, – пробормотал друг, и я лишь успел заметить, как в толпе, юрко маневрируя между тучными купчихами и бородатыми мужиками, мелькнула тощая фигурка мальчишки в мешковатых штанах. Абдула, издав гортанный боевой клич, от которого шарахнулась даже ближайшая лошадь, сорвался с места и метнулся за ним, расталкивая зевак своими могучими плечами. – Держи вора! Шайтанёнок!

Я даже не повернул головы. Милаш был на грани. Его нужно было дожать.

– Так что, княжич? – ядовито-ласково поинтересовался я. – Готов перебить мою ставку? Или слово твоё стоит дешевле этой девчонки?

Это был удар под дых. Я не просто торговался. Я публично выставлял его нищим лжецом. Я видел, как в его свиных глазках борются жадность, похоть и панический страх перед унижением. И страх победил. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, прохрипел что-то похожее на проклятие, развернулся и, расталкивая своих же людей, стал пробиваться прочь от помоста. Он сбежал, поджав хвост. Краг проводил его долгим, разочарованным взглядом, а затем его холодные глаза впились в меня. В них не было злости. Только расчёт и холодное любопытство хищника, заметившего нового, непредвиденного игрока на своей территории.

– Тысяча серебром! Раз! Два! – затараторил торговец, боясь, что я передумаю. – Три! Продано почтенному купцу!

Удар деревянного молотка прозвучал как приговор. Для неё. И для всех тех, кто стоял на моём пути.

Я шагнул вперёд, вынимая из-за пояса тяжёлый, туго набитый кошель. Он был предназначен для другого – для покупки оружия и припасов, но сейчас у меня в руках была куда более важная вещь. Я не стал отсчитывать монеты. Я просто развязал кожаные тесёмки и высыпал на стол торгаша звенящий, серебряный поток. Монеты посыпались на доски, несколько скатилось на землю, и какой-то мальчишка тут же кинулся их подбирать, получив пинок от стражника.

– Здесь больше, – коротко бросил я. – Сдачи не нужно.

Торгаш захлебнулся от жадности, его руки загребли серебро, глаза блестели, как у сороки, почуявшей добычу.

Толпа медленно, неохотно расступалась, когда я направился к помосту, чтобы забрать свой товар. Абдула вернулся в тот самый момент, когда я уже поднимался по скрипучим ступеням – злой, как степной пожар, и тяжело дышащий.

– Ушёл, шайтанёнок! Ловкий, как ласка! Кошель срезал чисто! Будто и не было! – прорычал он, вытирая пот со лба. – Но я его запомнил! Глазастый, вертлявый… поймаю – уши надеру!

– Спокойно, брат, – я положил руку ему на плечо. – Деньги – пыль. Мы заработаем ещё. Главное, что ты вернулся цел.

– Дело не в деньгах! – рыкнул Абдула, но уже тише, в его глазах вспыхнул азартный огонёк. – Дело в чести! Меня обвёл вокруг пальца какой-то сопляк! Но какова работа! Чистая, брат, чистая!

Я усмехнулся:

– Значит, сопляк был не промах. Уверен, мы о нём ещё услышим. Такие таланты в этом городе на дороге не валяются.

Я подошёл к ней. Девчонка дёрнулась, когда стражники, грубо схватив её с двух сторон, попытались заломить ей руки за спину. Она не кричала, только зашипела, как дикая кошка, и попыталась укусить одного за руку. Я сделал стражникам знак отойти.

– Я её сам заберу, – мой голос прозвучал властно, и они, поклонившись, попятились.

Я остался с ней один на один на этом позорном помосте. Она смотрела на меня исподлобья, тяжело дыша. В её глазах была буря. Ненависть, страх, вызов и… крупица любопытства.

Я протянул руку, но не к ней, а к невольничьему обручу на её шее. Замок был простым. Я подцепил его ногтем, и он со щелчком открылся. Я снял тяжёлый, ржавый металл и отбросил его в сторону. Он со звоном ударился о доски помоста.

Она вздрогнула, её рука невольно метнулась к шее, к тому месту, где только что был знак её рабства. Она не понимала.

Затем я протянул руку и коснулся шрама на её скуле. Тонкий, белый, старый. Отцовский подарок, не иначе. Мои пальцы были жёсткими, мозолистыми от рукояти меча, но прикосновение – лёгким, почти невесомым. Она отшатнулась, как от огня, но я не убрал руку, а провёл по линии шрама до самого виска. Её кожа была холодной, но под моими пальцами я почувствовал, как по ней пробежала дрожь.

Я усмехнулся краешком губ, но глаза мои остались холодными.

– Боишься? – тихо спросил я, так, чтобы слышала только она. – Правильно. Бойся.

Я развернулся и пошёл прочь с помоста, даже не оглянувшись, уверенный, что она последует за мной. Абдула, что-то ворча себе под нос про вороватых мальчишек, шагал рядом.

Я чувствовал её взгляд на своей спине – колючий, полный ненависти и вопросов. Пусть. Пусть ненавидит. Ненависть – хорошее топливо.

Я не знал, что за тварь сидит в ней, какой силой она владеет на самом деле. Но одно я понял точно, глядя, как она стоит на помосте, одна против всего мира. Этот человек, Велислав, её отец, создал не просто оружие. Он создал идеальную ловчую душ.

И теперь эта ловчая принадлежала мне.