Читать книгу Носи черное, помни белое - Светлана Слижен - Страница 1

Новогодние каникулы

Оглавление

Алекса намеренно опоздала на полчаса. Крайне редко она соглашалась прийти к мужчине домой, но этот был слишком настойчив, да и любопытно было увидеть, как живет народный артист России, художественный руководитель областного театра, с которым она познакомилась месяц назад при столь скандальных обстоятельствах.

Она много раз видела его на сцене и в кино, но не была его поклонницей. Будучи старше нее лет на двадцать, он находился в отличной форме: высокий, длинноногий, с подтянутым торсом и роскошными усами. В строгих костюмах без галстука он выглядел более непринужденно, чем в джинсах и майках, двигался легко, шутил уместно – и что-то зацепило ее в этом мужчине, заставляя отбросить свой обычный скептицизм по отношению к ухажерам старше пятидесяти.

Уже четыре недели они переписывались в мессенджерах, спорили на репетициях в театре и несколько раз встречались за ужином. Направляясь сегодня в гости, Алекса еще не определила для себя те границы, переходить которые ей не хотелось бы. Она решила действовать по ситуации. В конце концов, она так пахала все первое полугодие, что могла себе позволить теперь отдохнуть.

Его квартира предсказуемо поразила ее. Обилие предметов искусства превратило прелюдию в целый час неспешной экскурсии по комнатам. Он блистал познаниями в живописи и скульптуре, она умело поддерживала беседу. Интеллектуальная дуэль, сдобренная мартини, достигла апогея в спальне.

Для снижения эмоционального накала и растягивания удовольствия Алекса предложила игру: сначала снять белье, оставляя всю одежду нетронутой. Артист со всей страстью и изобретательностью принялся за решение творческой задачи, стараясь не отставать от хитрой гостьи, предусмотрительно надевшей маленькое черное платье-кокон с просторными карманами в области талии. В разгар сольного мужского выступления раздался звонок в дверь.

– Кто это? – перестала хохотать Алекса.

– Наверное, еду из ресторана привезли, – подмигнул он, выходя из комнаты. – Я мигом!

Оставшись одна, она бросила взгляд в зеркало, кивком головы перекидывая шапку густых волос в сторону выбритого виска, и сделала глоток из длинноногого треугольного бокала.

– Черт! – донесся сдавленный вопль отчаяния из коридора.

– Что случилось? – крикнула Алекса, беспечно размахивая ножкой в кресле.

– Тс-сс! – одернул ее вбежавший в комнату артист и бросил на пол женский пуховик, зимние кроссовки и кожаный рюкзачок. – Тише! Это жена.

– Кто-оо? – Алекса брезгливо поджала ноги, будто к креслу подступила вода. – Ты же говорил, что свободен…

Вместо объяснений он схватил ее за руку потащил в сторону гардеробной комнаты, соседствующей со спальней:

– Умоляю, посиди здесь тихо. Я все решу.

Алекса брезгливо дернула плечом и вырвалась.

– Ну, пожалуйста! – взмолился он.

– Какого черта? Что за банальщина!

– Будь хорошей девочкой, – шепотом затараторил он, собирая ее вещи с пола. – Пусть это будет продолжением игры! Посиди тут минут десять. Пять! Пять минут. Она с дороги всегда сразу идет в душ. И ты спокойно выйдешь из квартиры.

Он чмокнул Алексу в нос, вручая ей пожитки, и закрыл дверь гардеробной перед ее носом. Не до церемоний – надо бежать открывать другую дверь!

– Такая игра, значит… – процедила сквозь зубы пленница, вынимая рукав пуховика из бокала мартини, который все еще держала в руке.

Она тут же вышла из укрытия и выплеснула остатки вина в цветок на подоконнике. Около кровати она остановилась, окинув взглядом комнату: действовать надо быстро.

Из коридора доносились бряцанье ключей, шаги, чмоканья и знакомый голос:

– Дорогая! Это ты? Не понравилось в пансионате? Ну и правильно, что вернулась. Что же ты не предупредила, я бы встре… – замер на полуслове заботливый муж, обернувшись на хлопнувшую в спальне дверь.

В другом конце коридора – в застегнутых на все липучки кроссовках и распахнутом объемном пуховике – стояла разъяренная Алекса. Она скрестила на груди руки и с кривой ухмылкой смотрела на супругов. На фоне белой стены ее фигура в черных одеждах сливалась с ее же тенью и, казалось, увеличивалась в размерах вместе с глазами хозяев квартиры.

– Значит, так, Евгений Львович, – решительно произнесла Алекса, поправляя сползавший с плеча рюкзачок, – я не собираюсь быть свидетелем еще и ваших семейных сцен. С меня хватило увиденного. – Она кивнула сначала в сторону спальни, затем – жене: – Здрасьте.

– Что происходит? – по слогам произнесла дама в соболях, отстраняя мужа.

– Я приехала сюда за сто километров, чтобы выяснить то же самое, – не шевельнувшись, ответила ей незнакомка. – А причина стара как мир. Вы понюхайте его и поймете.

Евгений Львович перестал дышать, но жена все равно учуяла мартини.

– Ты пил? – Она расстегнула шубу, освобождая вздымающуюся грудь.

– Совсем немного… – развел руками благоверный.

– Немного?! – зло крикнула Алекса, отчаянно жестикулируя. – Так немного, что не смог приехать на съемку?! Я только что застала вас в совершенно свинском состоянии! На кровати, с начатой бутылкой! Как вы дверь-то смогли мне открыть, не понимаю.

Жена хотела вставить слово, но не успела – Алекса заорала еще громче:

– Короче, я больше не собираюсь носиться с вами как с писаной торбой! Мне плевать на ваше звание и прежние заслуги! Времена изменились: хотите – работайте, нет – найдем другого. Свято место пусто не бывает! – Она расстегнула свой рюкзачок, достала из него какие-то листы с напечатанным текстом и танком пошла в сторону обидчика: – Сколько можно, Евгений Львович? Если так будет продолжаться, я больше не буду пробивать для вас ни один проект! Я не могу дозвониться до вас три дня, вынуждена тащиться сюда… Прикажете подтереться теперь этими договорами?

– Какими договорами? – только и смог произнести он, пытаясь отстраниться о бьющихся о его лицо бумаг.

– Вот этими самыми! – взвизгнула Алекса и обиженно начала заталкивать их назад в рюкзачок. – Конечно! Не вы же столько времени и денег потратили, чтобы добиться этого контракта! Лично я больше не намерена из-за вас терять свои деньги! Все! Даю вам последний шанс – завтра в восемь на съемочной площадке и ни минутой позже! От вас уже все отказались, одна я как дура с вами ношусь!

Только на этом этапе Евгений Львович начал соображать и, вспомнив, что он артист, включился в диалог:

– Александра Павловна, простите ради бога! Я же вам уже объяснил, что произошло недоразумение…

– Да идите вы! – не стала его дослушивать Алекса и отпихнула, выходя из квартиры.

Через мгновение она обернулась и сказала остолбеневшей жене:

– До свидания! Извините, накипело, – и зашагала в сторону лифта.

Евгений Львович буркнул супруге:

– Это мой новый продюсер. Я сейчас, проходи, – и рванул за Алексой, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Ну ты даешь! – успел он схватить ее за рукав, когда она заходила в лифт. – Вот это игра!

– Это не игра, – холодно сказала она, стряхивая его руку и нажимая на кнопку первого этажа. – Твой репертуар устарел, я вычеркиваю тебя. И, кстати, трусы свои я не нашла – наверное, где-то в кресле остались. Удачного вечера!

Двери лифта сомкнулись, оставляя за бортом немолодого мужчину, внезапно потерявшего всякую привлекательность. Алекса вздохнула и, достав из кармана платья стринги, быстро надела их прямо через высокие кроссовки и подтянула чулки повыше – на улице холодно.

Около подъезда, завернувшись в огромный пуховик, она выплюнула мятную жвачку, посмотрела вверх и замерла, подставляя лицо огромным неспешным снежинкам. С детства такой крупный, замедленный безветрием снегопад действовал на Алексу магически, вызывая ощущение полета. Так и хотелось вытянуться вверх, стать легкой и тонкой, настолько, чтобы проноситься между пушистыми кристаллами и чувствовать, как на скорости они задевают щеки влажно-колючими краями. Никаких ясных очертаний впереди, только бесконечное мелькание белых хлопьев, возникающих из темноты, – чистое торжество полета. Закрываешь глаза и летишь, летишь, всем телом по дуге огибая Землю.

Она никому не рассказывала об этих фантазиях, будто в них было что-то ненормальное. Полет же должен быть не таким… А наподобие прыжка с обрыва с широко расставленными руками в ясный солнечный день, чтобы медленно парить над полями и лесами – вот это правильно, это нормально. А нестись сквозь бездну, не размахивая руками-крыльями, не видя ничего – это же странно…

Захотелось курить. Но пощипывающий выше чулок мороз заставил Алексу бегом преодолеть огороженный двор, богато украшенный к Новому году, и поймать такси.

«Эх, жаль, не на своей машине приехала, – подумала она, вскидывая руку, – сейчас можно было бы поколесить по городу в одиночестве. Если бы не бокал мартини, конечно. Кстати, бокал!» – она нащупала его в глубоком кармане своего безразмерного черного пуховика, колоколом расширяющегося книзу, и выбросила в урну, мимо которой проходила.

Усевшись на заднее сиденье автомобиля, Алекса машинально достала телефон.

– Куда едем? – спросил таксист.

– А пофиг. Повозите кругами, хочу погреться, музыку послушать, – сказала она, доставая из рюкзачка наушники.

– А ты это, не под кайфом ли? – обернулся водитель и серьезно посмотрел на нее.

– Если бы! – хмыкнула она.

– А че тогда? – не отставал пожилой шофер.

– Да пошла на свидание, а мужик дерьмом оказался.

– А-ааа, – понимающе протянул таксист, – бывает. Я тогда по своим делам сгоняю, ты не против?

– Давай, – согласилась Алекса, надевая наушники.

Она открыла на своем смартфоне раздел музыки, в списке плейлистов нашла подборку «Грусть 30 минут» и нажала воспроизведение.

– Разбуди меня через полчаса, если задремлю, – попросила она водителя, прикрывая глаза.

– Лады, – кивнул он и бросил сочувствующий взгляд на пассажирку в зеркало заднего вида.

Машина тронулась. В уши Алексе ударили жалобные ноты, которые она давно не слышала. Первая композиция всегда усиливала тоску, пронзительными звуками продираясь вглубь души и выцарапывая острыми когтями жалость к себе. Следующие две мелодии переводили острую боль в стадию хронической, притупляли чувства, бешеным ритмом и оглушающей громкостью выбивая страдания из головы. Потом наступал черед состояния невесомости, медитационного раскачивания под повторяющиеся нараспев мантры на непонятном языке в сопровождении умиротворяющей музыки. Последние три песни возвращали Алексу в реальность, наполняли силой, ноги и руки начинали подергиваться в такт энергичной мелодии, глаза открывались, желание идти вперед, не обращая внимания на мелочи и неприятности, вновь поселялось в ней. Впадать в уныние дольше, чем на полчаса, Алекса себе не позволяла.

– Ну, ты как? – спросил таксист свою странную пассажирку ровно через тридцать минут. – Домой? Или еще покатать?

– Давай домой. – Она назвала адрес, но через минуту передумала и назвала другой.

Водитель покачал головой, однако ничего не сказал.

Алекса посмотрела в телефон и увидела сообщение от народного артиста: «Дай мне еще шанс».

«Зачем? Чем ты можешь меня поразить еще? – быстро напечатала она. – Порядочностью? Уже. Игрой?)))»

«Согласен, в импровизациях я не силен. Но нельзя судить по одному разу».

«По несостоявшемуся разу – можно».

«Сегодня один-ноль в твою пользу. Но не сомневайся, я тоже смогу тебя удивить».

Алекса хмыкнула и ответила: «Уже удивил. Не хочу встречаться с актером, которого сама легко могу переиграть. Чао».

«Я не сдамся», – прилетело в ответ.

– Ну-ну, – произнесла Алекса и заблокировала собеседника во всех соцсетях и внесла в черный список звонков на телефоне.

При дурацких обстоятельствах познакомились – при дурацких и расстались.

* * *

Месяц назад Ираида Андреевна, седовласая учительница старой закалки, обратилась к Алексе с просьбой помочь ей сводить детей на спектакль по «Ревизору» Гоголя. Дело в том, что Ираида Андреевна, как всегда, в начале учебного года выкупила билеты на несколько постановок по классическим произведениям, которые она преподавала в восьмых и девятых классах. Посещение театра хорошо помогало в изучении литературы: весь класс хотя бы начинал понимать, о чем произведение, а некоторые ученики под влиянием увиденного даже решали его прочесть.

Подобный ход Ираида Андреевна считала новаторским педагогическим приемом и практиковала уже лет двадцать, но впервые столкнулась с массовым неприкрытым отказом детей идти на спектакль, поэтому не знала, куда деть половину билетов. Лишь надежда на возмещение убытков заставила ее обратиться к Алексе, безответственному представителю учителей новой формации, которые не только не умеют держать строжайшую дисциплину в классе, выдавая вечный гул за творческую атмосферу, но и сами выглядят как старшеклассники – с модными причесочками и с телефонами в руках.

– Александра Павловна, я понимаю, что «Ревизора» изучают в восьмом, но ведь произведение входит в ЕГЭ! – аргументировала свое предложение Ираида Андреевна.

– Экзамен по литературе у меня собирается сдавать всего один ученик, я могу просто предложить одиннадцатому классу сходить в театр.

– Главное – вы сами с ними идите. Пожалуйста!

Расчет на популярность Алексы у школьников сработал: все билеты расхватали в тот же день.

Благодаря Алексу, Ираида Андреевна не сдержалась и добавила:

– Ужас, какие все грамотные стали! Раньше говоришь: «Идем на спектакль!», и все шли без вопросов. А теперь начинается: «Мы не обязаны! Вы не имеете права нас заставлять посещать что-либо на платной основе! На эту сумму я три раза в кино лучше схожу!» Вот куда ваша демократия привела!

Последнюю фразу Ираида Андреевна повторяла еще полночи после спектакля, не в состоянии уснуть даже после пузырька валерьянки. В финале постановки, которую она видела своими глазами уже не первый год, случилось страшное: немая сцена была показана, как в театре теней, – за тканью, которая на секунду падала вниз, обнажая актеров в самом прямом смысле. Такого количества нагих разнополых людей вместе Ираида Андреевна не видела за всю свою жизнь, и сначала ей показалось, что ей показалось. Если бы не устремленные на нее вопросительные взгляды Алексы и всех учеников, она так и осталась бы при этом мнении.

Школьники начали хихикать, а Алекса прошипела в ухо сидевшей рядом Ираиде Андреевне:

– Какого черта вы водите детей на такой спектакль? Вы хотите разборок с их родителями?

– Александра Павловна, клянусь, я такое вижу впервые! Никогда ничего подобного не было! Вот вам крест!

– Оставьте вы себе свой крест. Молитесь, чтобы его не поставили на вашей карьере после таких перфомансов.

– Ой, не говорите, Александра Павловна, – прошептала Ираида Андреевна, трясущейся рукой шаря в сумочке в поисках лекарства или носового платка, – что же это делается?! Как это возможно?

– Оставайтесь с детьми, я пойду узнаю, как это возможно, – приказала Алекса и пошла искать руководство театра, как только занавес опустился.

Через пять минут она ворвалась в кабинет худрука, обрушив на него всю мощь своего возмущения. Мужчина за столом удивленно вскинул брови, не в силах вставить хоть слово в плотный поток речи неизвестной ему брюнетки в черном брючном костюме.

Когда Алекса умолкла, он жестом предложил ей присесть в кресло около его стола:

– Мы сейчас обязательно все решим, не оставлю же я вас в таком состоянии! Давайте по порядку, что случилось?

– Я уже все объяснила! – огрызнулась незваная гостья, продолжая стоять.

Он налил воды и протянул ей:

– С кем имею честь…

– Александра Павловна Зуйкова, – оборвала она его и демонстративно отвернулась от предложенного стаканчика, – учитель частной школы «Новая классика».

Мужчина поставил воду на стол и, едва коснувшись кончика густых усов, представился хорошо поставленным голосом:

– Евгений Львович, художественный руководитель театра… – и осекся, протягивая руку, которую уже отвергли секундой раньше.

– …народный артист России, – договорила за него Алекса, вскользь коснувшись пальцами его ладони. – Я прочитала табличку на вашей двери.

Он еле заметно улыбнулся ситуации, в которой оказался: садиться посетительница отказывалась, стоять друг напротив друга, как два барана, и разговаривать с миниатюрной женщиной с высоты своего роста – не подходящий для улаживания конфликта вариант. Худрук присел на край стола, чтобы стать хоть немного ниже, и вежливо спросил:

– Так в чем же суть претензий?

– Закон требует предупреждать о подобных вольностях на сцене! – прошипела Алекса.

– Мы и предупредили. – Он указал на большой плакат, висящий на стене за спиной посетительницы. – В начале сезона мы добавили маркировку «18+» и на афиши этого спектакля, и на билеты, и в рекламные тексты.

Алекса умолкла: она не видела ни того, ни другого, ни третьего. Ираида Андреевна держала все билеты у себя, чтобы дети их не растеряли. Неужели это старая карга так ее подставила? Но ведь она и сама пошла…

– А почему… – запнулась Алекса, – почему тогда вы пустили в зал несовершеннолетних?

– Возрастные ограничения носят лишь рекомендательный характер. При сопровождении несовершеннолетних зрителей взрослыми мы не имеем права ограничивать их посещение театра при наличии оплаченных билетов. Вся ответственность за увиденное ложится на этих взрослых. Кто сопровождал ваших детей?

Вслед за героями Гоголя настал черед Алексы замереть в немой сцене. Она опустилась в кресло и тихо произнесла:

– Взрослые сопровождали…

– Почему же тогда претензии не к ним? – вежливо, без издевки поинтересовался Евгений Львович.

Алекса молча взяла стакан с водой и отпила.

– Скажите, вы водите машину? – вдруг спросила она.

– Вожу… При чем здесь это?

– Я хочу задать вам вопрос, – в голосе Алексы снова зазвучала уверенность, – если вы регулярно ездите одной и той же дорогой, смотрите ли вы каждый раз на знаки? Ожидаете ли вы, что они вдруг изменятся? Нет, не ожидаете. И именно поэтому в первые дни изменения знаков там собирают кучу штрафов. Моя коллега водила учеников на вашего «Ревизора» много лет и…

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился полноватый мужчина в барском халате на голое тело и домашних туфлях с меховой оторочкой. Он с любопытством оглядел девушку с авангардной стрижкой и уселся во второе кресло, дав жестом понять, что не собирается мешать начатой без него беседе.

– А это как раз по твою душу пришли, – обратился к нему худрук и погрозил пальцем. – Я тебя предупреждал, что так и будет с твоей постановкой. Вот послушай, что говорят наши зрители. Это режиссер данного спектакля, – пояснил он Алексе.

– И исполнитель главной роли! – с гордостью добавил барин.

– Я узнала, – сухо произнесла незнакомка.

– Так что же говорит наша публика? – улыбнулся режиссер. – Которой посчастливилось увидеть новое прочтение финала классического произведения, а?

Алекса бросила взгляд на Евгения Львовича: тот сложил руки на груди и явно не собирался вмешиваться, выжидательно наблюдая за происходящим. Алекса откашлялась, поставила стаканчик на стол и пошла в атаку:

– Я преподаю в школе литературу больше десяти лет и учу детей опираться в первую очередь на сам текст, а не на домыслы критиков и постановщиков, ради красного словца и повышения собственных рейтингов готовых на любые дешевые трюки.

– Тю-юю… – протянул артист, поглубже запахивая халат. – Признайтесь, вы просто стесняетесь вида обнаженного тела?

– Лично я не стесняюсь, – ответила она. – Но каждый год к вам приводят целые классы школьников. Собственно, это и есть основные зрители. Так зачем это неуместное вкрапление обнаженки?

Режиссер открыл рот, подыскивая слова.

– Александра Павловна… – подсказал ему худрук, с нескрываемым удовольствием следя за перепалкой.

– Александра Павловна, – подхватил эстафету исполнитель главной роли, – может, все дело в том, что вы… своим, так сказать, замыленным классическим прочтением взглядом не смогли рассмотреть всю мощь нашего замысла? – ехидно спросил он.

– Рассмотрела я всю вашу мощь, не переживайте, мы во втором ряду сидели, – снисходительно ответила ему Алекса. – Вы же играли, как я понимаю, Городничего? Так что место в центре немой сцены вы застолбили за собой еще на этапе распределения ролей, получается. По-вашему, зрители должны были прийти в восторг, проводя параллель между вами и Гоголем?

– Вот! Вы же заметили эту параллель? – воскликнул режиссер, тыча в собеседницу пальцем из своего кресла.

– Я заметила вашу жалкую попытку провести эту параллель, – поправила его Алекса. – Николай Васильевич впервые построил пьесу не на любовном, а на социальном конфликте. Он обнажил в финале истинные лица поверивших в липового ревизора персонажей – знаменитая немая сцена. Но вы решили, что круче классика? И можете пойти дальше – обнажить своих героев целиком и в самом прямом смысле?

Евгений Львович перестал вертеть головой, следуя за собеседниками, и, не отрываясь, ловил слова, интонации и жесты молодой учительницы, которую, честно говоря, сначала принял за старшеклассницу.

– А кто скажет, что «Городничий-то голый!» – тот ретроград и замысла вашего великого не понял! – Она насмешливо сверкала глазами, впечатывая режиссера в кресло. – Удобная позиция! Но за ней же сквозит, что вам просто не хватило таланта и режиссерского видения. Я смотрела куда более модерновые постановки в лучших театрах мира, в разных жанрах, и дело не в голых телах или шокирующих декорациях. Это все имеет право на существование. Но если это служит определенным художественным целям! Если является частью целостного видения режиссера, его концепции! А что получилось у вас? Старый заезженный спектакль и вот этот «бабах» в конце? К чему? Зачем?

– Да, зачем? – поддакнул Евгений Львович, не глядя на коллегу.

– Была бы вся постановка модернистской – о’кей. – Алекса встала и прошлась по кабинету. – Но это что за гибрид? На какую целевую аудиторию рассчитан? Если на восемнадцать плюс, то на что тут смотреть взрослым в течение полутора часов до этого нафталинового стриптиза? Вы уж определитесь как-то, наймите понимающих людей, что ли, если сами не можете осовременить классику. Или уж гоняйте спектакль и дальше еще двадцать лет без изменений.

– Вот! Слово в слово – то, что я тебе говорил! – Евгений Львович повернулся к режиссеру, растворившемуся в кресле и плюшевом халате.

– Ладно, тут все ясно. Приятно было познакомиться, – вдруг формально завершила беседу Алекса и направилась к двери.

– Александра Павловна! – слишком громко и неожиданно для себя выкрикнул Евгений Львович.

Она обернулась.

– Вы озвучили очень важные вещи, – немного смущенно произнес он. – Важные для театра. Могли бы мы с вами продолжить дискуссию о Гоголе?

– Дискуссия возможна, когда второй стороне есть что сказать, – она кивнула на застывший эмбрион режиссера. – Всего доброго. Будем внимательнее смотреть на билеты перед каждым посещением вашего театра.

– Подождите! – худрук рванул за ней в коридор. – Можно я позвоню вам?

Она покачала головой:

– Не сто́ит.

– Тогда я напишу вам! – сообразил он. – Нам очень нужна обратная связь. С нашими зрителями.

– Я уже все сказала.

– Вы же электронные билеты покупали? – не сдавался Евгений Львович. – Значит, у нас есть ваша почта.

– Нет! Их по старинке покупала в вашей кассе моя семидесятилетняя коллега, – впервые порадовалась ее цифровой беспомощности Алекса и твердо произнесла: – Прощайте.

В фойе ученики осаждали Ираиду Андреевну, которая из последних сил пыталась доказать что «ничего такого не было» и «весь этот срам» подросткам лишь примерещился.

– Александра Павловна, вы тоже ничего не видели? – восьмиклашки набросились на подошедшую к ним более молодую учительницу.

– У вас тоже проблемы со зрением? – иронично добавил Глеб, рыжеволосый красавец из одиннадцатого.

– Нет, у меня проблемы не со зрением, – без тени смущения ответила она, – а с интерпретацией увиденного, если честно.

– Вы не успели разглядеть всех? – искренне удивился долговязый одноклассник Глеба.

– Нам показали актеров всего на доли секунды, значит, не было задачи, чтобы мы их успели разглядеть, – объяснила Алекса.

– А зачем тогда это вообще показали?

– Наверное, пытались намекнуть нам на что-то. Вы уже забрали свои куртки из гардероба?

– И на что хотели намекнуть? – проигнорировали ее вопрос школьники.

– Что на голых старперов дольше секунды смотреть невозможно, – вставил Глеб под всеобщий хохот.

Ираида Андреевна промокнула себе лоб влажным платком.

– Скорее, все же на глубину обнажения проблем, затронутых в пьесе, – сформулировала Алекса.

Ученики развеселились еще сильнее.

– Я понимаю, почему вы смеетесь, – улыбаясь, сказала Александра Павловна, – потому что выбор способа, которым нас хотели подвести к этой мысли, оказался далеко не самым удачным. Предлагаю на следующем уроке обсудить принципы выбора художественных средств в зависимости от поставленных целей и жанра произведения.

– Бли-иин, и почему мы учимся не у вас, Алпална? – протянули восьмиклашки, с опаской озираясь на Ираиду Андреевну.

Всю дорогу до школы Алекса общалась с подростками, вспоминала случаи из классики и современных фильмов, в которых какие-то сцены выглядели неуместными.

Около школы учителя попрощались с детьми и отпустили их по домам, некоторых девочек из восьмого класса ждали родители.

Когда ученики разошлись, Ираида Андреевна набросилась на Алексу:

– Вы с ума сошли! Зачем вы это с ними обсуждали?

– Почему нет? Вы бы, кстати, могли сказать спасибо, что разгребаю ваши косяки.

– Мои? И что за выражения для педагога?

– Да, ваши косяки. Это ведь вы купили билеты на спектакль «18+». Да-да, взгляните на свой билет. Ваше счастье, что вы хранили билеты у себя и их не увидели родители.

Ираида Андреевна достала из сумки стопку сохранившихся у нее билетиков и, поднося близко к глазам, уставилась на хорошо читаемые цифры «1» и «8».

– Господи… – пробормотала она. – Надо потребовать объяснения с театра, пусть напишут объяснительную для нашего руководства.

– Какую объяснительную? У них везде стояла маркировка «18+», а вы – и, получается, я тоже, потому что доверилась вам, – ее не заметили. Более того, мы с вами еще и сопроводили детей на спектакль, то есть лично взяли на себя ответственность за все, что они могли там увидеть.

Руки Ираиды Андреевны повисли плетьми, и она едва не выронила сумку:

– Как теперь быть, Александра Павловна?.. Какой позор! Столько лет работы – и вот дожили. Что же делать?

– Думаю, лучше всего – ничего. Посмеются немного и забудут. Потоки новой информации быстро все смывают и приносят новые мемы.

– Что приносят?

– Ничего, – отмахнулась Алекса. – И если уж вы спрашиваете мое мнение, то, на мой взгляд, отрицать увиденное – самый плохой вариант. Этого дети вам не забудут.

– Что же, вы предлагаете признать, что я не заметила этого треклятого числа восемнадцать? Учитель не может ошибаться!

– Все могут ошибаться. Даже роботы. Я уверена, что ничто не обходится так дорого, как непризнание собственных ошибок.

С тех пор и без того натянутые отношения Алексы со старой гвардией стали еще более напряженными, хотя ситуация с «голым Гоголем» больше не всплывала до конца четверти.

Единственным продолжением истории в театре стал возникший через несколько дней Евгений Львович. Он подловил Александру Павловну около школы, название которой она случайно обронила в пылу беседы, с извинениями преподнес двадцать билетов для школьников на другой спектакль и пригласил ее саму на репетиции новой постановки, убедив, что ему никак не обойтись без «квалифицированного специалиста в области классической литературы, хорошо знающего потенциальную аудиторию». Он признался, что много думал и принял решение: «Ревизора» действительно надо либо менять целиком, либо оставить в прежнем, «достриптизном» виде.

Неожиданно для себя Зуйкова втянулась в общение с Евгением Львовичем не только как с художественным руководителем театра и через месяц приняла его приглашение к себе домой, где внезапное возвращение его жены чуть не спровоцировало дурацкую немую сцену, от которой все были избавлены благодаря импровизации Алексы.

* * *

После незадавшегося свидания с народным артистом Алекса решила поехать не к себе домой, а в свое любимое секретное логово, куда, впрочем, однажды приводила своих самых близких подруг, Наталью и Веру[1]. Это был шикарный пентхаус в самом центре города в элитном, построенном лет десять назад доме, многие квартиры в котором до сих пор не были распроданы из-за их заоблачной стоимости. Давний друг Алексы Олег приобрел тут сотню квадратных метров на верхнем этаже и обустроил еще до того, как у него появилась семья. Брутальный хайтек из бетона и металла с полным фаршем удобств разбавляли немногочисленные дизайнерские вещи причудливой, непременно лаконичной формы: диванчики, столики, светильники, кашпо с бонсаями.

Сам Олег останавливался здесь редко, но не любил, чтобы его берлога подолгу оставалась без человеческого тепла, поэтому вручил ключи Алексе с просьбой ночевать здесь как можно чаще. Сначала она сопротивлялась, а потом прониклась удобным местоположением и завораживающим видом на город, который наблюдала в теплое время года с открытой террасы, в холодное – через панорамные окна гостиной, где она установила велотренажер и еще парочку снарядов, организовав себе персональный спортивный зал.

Последнее время Алекса бо́льшую часть времени проводила в этой квартире, поэтому продублировала здесь набор всего самого необходимого – от одежды до еды. Вот и сегодня она планировала вернуться сюда (правда, несколько позже и в другом настроении), чтобы поспать, а утром дособирать привезенный накануне чемодан и отправиться в аэропорт.

Завтра, 29 декабря, в свой день рождения, она, как обычно, планировала в одиночку отправиться на далекий японский остров, чтобы провести несколько дней в полной изоляции от празднующего Новый год мира. С детства она не переносила всю эту суету с елками, гирляндами и поздравлениями: на их фоне ее собственный день рождения казался незначительным событием, будто не замечаемым родителями. Они готовили более существенные подарки всем детям на Новый год, а тремя днями ранее Алексе доставался будто бы разминочный, предварительный презентик. Тем обиднее было, когда брат и сестра, чьи даты рождения не сливались с другими праздниками, всегда получали то, о чем мечтали.

Родители Алексы в принципе были специалистами по усложнению себе жизни, один фортель с именами чего только стоил! У отца, Павла Зуйкова, имелся пунктик на имени Александр(а), которое он считал своего рода талисманом для человека любого пола. Поэтому первого ребенка, дочь, он так и назвал. А через год все повторилось: опять родилась дочь, и ее опять назвали Александрой. Через девять лет – та же история с сыном. Чтобы как-то различать детей по именам, старшую девочку дома окрестили Сандрой, младшую – Але́ксой, сына – Сашей.

Никто не сомневался, что у отца был еще целый ассортимент производных от Александра на самые непредвиденные случаи, например Шура, Саня, Ксана (что, собственно, он впоследствии и продемонстрировал). Так что, если бы не придумали электронную почту, то почтальон вполне мог сойти с ума, рассортировывая почту для Зуйковых Александр и Александров с одинаковыми отчествами.

Однако детство осталось давно позади, и вместо шумных праздников, с криками то радости, то ссор в душе Алексы поселилась звенящая тишина, которую она постоянно заглушала музыкой, создавая плейлисты на разные случаи жизни…

Последний раз она отмечала свой день рождения в восемнадцать, а с наступлением совершеннолетия стала игнорировать эту дату. Она не указывала ее и в соцсетях, поэтому никому из виртуальных друзей не приходило в голову писать поздравления. Коллеги и ученики 29 декабря обычно уже уходили на каникулы и были слишком заняты собственными приготовлениями к Новому году, Вера и Наталья знали причину ежегодного бегства Алексы и не беспокоили ее, лишь родственники продолжали обижаться на именинницу. Хотя кто там остался из родственников-то, желающих отметить эту дату? Разве что мать (но она считала, что это Алекса должна ее поздравлять, благодаря за подаренную жизнь) да почти столетний дед Семен, который звонил почему-то на два-три дня раньше (видимо, с кем-то ее путал) и всегда говорил одно и то же:

– Сашка? Ты, что ли? Да чертых с вами, вас не различишь! Иди на хер, не звони мне больше.

– Спасибо, дед, и я тебя рада слышать, – улыбалась Алекса.

Сама она не набирала ему последние лет двадцать, потому ничего другого услышать было невозможно. Но этот звонок раз в год напоминал ей, что когда-то у нее были обожающие ее дедушка и бабушка, к которым она ездила на каникулы в соседнюю область. Потом, когда Алексе исполнилось восемь, бабушка умерла, и эти поездки разом закончились. Через год родился брат Сашка, а дед женился на соседке, и общение с ним сошло на нет. «Молодожены» переселились в бабкину квартиру, а в дедову сразу же прописали кого-то из ее детей. Фотографии, которые мать Алексы исправно привозила отцу, его новая жена складывала на окне, где они лежали, пока не выцветали на солнце и не заворачивались по краям, как засохшие прошлогодние листья.

Сама бабка звонила, лишь когда деду требовались лекарства или новые очки. Она начинала скулить, что муж ее совсем плох и они уже все, что могли, сделали, теперь надо бы родственникам всем вместе о нем позаботиться. При этом, когда кто-то из ее детей или внуков женился, получал диплом, рожал, она не сообщала об этом Зуйковым и на праздники не звала. Не беспокоила родню мужа и по таким мелочам, как выдача ему, ветерану Великой Отечественной войны, квартиры или награждение очередной медалью. Поэтому несколько звонков ушлой бабки за последний декабрь не вызвали никакого беспокойства ни у Алексы, ни у ее матери.

– Эта… приезжайте, что ли. Сказать чой-то вам хочет. Лежит, мямлит, не разберу что. Всю пенсию пропил, кобель, теперь не встает, – жаловалась на деда его жена.

Алекса в ответ переводила немного денег и, конечно, не собиралась нарушать своих новогодних планов, потому как это была давняя шарманка и очень походила на новый трюк, изобретенный пронырливой бабкой. Было решено, что Алекса навестит деда вместе со своей матерью, его дочерью, сразу после возвращения из поездки, которую в этом году ждала особенно сильно.

Как и в предыдущие шестнадцать лет, Алекса планировала улететь в конце декабря дней на десять-двенадцать, непременно начиная путешествие с тихой деревушки на Окинаве, где проводила несколько суток. Впервые она попала туда в девятнадцать, заодно с Олегом, вдохновенно рассказывавшим ей об удивительном убежище, изолированном от всего привычного и мирского. На тот момент это было именно то что нужно, и Алекса, не раздумывая, согласилась, несмотря на суточный перелет с двумя пересадками.

С тех пор дорога для нее стала самым естественным и желанным состоянием, поддерживающим ощущение, что все в жизни можно легко изменить, а от неприятностей запросто дистанцироваться физически, и потому на ближайшие полгода у Алексы непременно были запланированы несколько поездок, плюс постоянно возникали спонтанные культ-броски на выходные, например на новую постановку в Венской опере или на выставку в вильнюсском Ужуписе. Для таких внезапностей у нее всегда был наготове наполовину собранный чемодан. Там находилось несколько смен белья, непромокаемая обувь, ветровка, что-нибудь теплое, походный косметический набор и аптечка, которая бралась в дорогу в качестве амулета от всех возможных болячек, потому что Алекса никогда не болела – как говорил один из мужей ее подруги Натальи: «Давай возьмем зонт, и пусть дождь не пойдет».

Вернувшись с дурацкого свидания с Евгением Львовичем, Алекса ощутила непреодолимое желание подвигаться. Она переоделась в шорты и легкий топ, выставила на велотренажере «25 км», врубила музыкальные клипы на огромной плазме и покатила с заданной скоростью, глядя на город, огни которого с высоты не различались как новогодние. «Надо успеть свалить отсюда, пока не начались салюты», – подумала она.

Через час, потная и довольная, она выключила велотренажер, сделала три подхода по двадцать отжиманий и десять подтягиваний и пошла в душ. Затем, поклевав немного из того, что нашла в холодильнике, Алекса завалилась на диван, представляя, как уже завтра отправится в лучшее место на земле.

На этот раз она летела одна. Олег последние годы погряз в семейных делах и редко составлял ей компанию в путешествиях. Но теперь она легко справлялась и без него. Больше всего она была благодарна ему за ту первую поездку, шестнадцать лет назад, когда он купил ей, студентке-второкурснице, билеты на самолет и взял над ней полное шефство. Они добирались нескончаемо долго, но она испытала такой кайф от полета, пересадок и ожиданий в незнакомых аэропортах, что те сутки показались ей просто волшебными. Они прилетели в город, название которого развеселило Алексу до слез, – На́ха.

И в тот первый раз, и в последующие они брали машину и доезжали до маленькой деревушки, расположенной в самом узком на острове месте, где Восточно-Китайское море отделяло от Тихого океана не более трех километров суши. Там можно было пешком взобраться на небольшую гору Онна-сон и часами созерцать яркую красоту тропического моря на западе и трепетать перед дышащей приливами-отливами мощью океана на востоке.

Местные жители – в основном рыбаки, выходившие в море и в шторм, – сразу покорили Алексу своими просветленными лицами и неспешными движениями. Среди них, щуплых, невысоких, смугловатых, в скромной одежде свободного покроя, она чувствовала себя своей, даже не понимая их речи, будто ее забрали отсюда в младенчестве и обучили другому языку.

Каждый год Алекса старалась останавливаться в том самом домике, куда ее впервые привез Олег. Это были две комнатки с подобием кухни, глубокой ванной и гэнканом, специальным местом на входе, где нужно оставлять обувь. Домик стоял на побережье и окнами смотрел на море, так что наблюдать закаты можно было, не выходя на улицу. Но самое удивительное начинало происходить вечером 31-го декабря: около шести часов по местному времени темнело и люди полностью исчезали с и без того пустынных улиц.

– А где все? – изумленно спросила Алекса во время первой поездки. – Неужели праздник не отмечают вовсе?

Несколько гирлянд и бумажных фонариков на пальмах перед отелями и магазинами в более крупных населенных пунктах, через которые они проезжали по дороге из аэропорта, были не в счет.

– Но ты же хотела именно этого? – подшучивал над юной Алексой Олег. – Тишины и отсутствия всех новогодних атрибутов? Вот, пожалуйста, получи и распишись. Всё, пошли спать.

– Да, но… это как-то странно…

Он улыбался, но ничего не объяснял. А потом разбудил ее еще в темноте и потащил на берег через Онна-сон. Там было тихо и многолюдно. Оказалось, что для японцев Новый год наступает с первым восходом солнца, а не в двенадцать ночи. Алексу навсегда поразило это зрелище: вместо шумных пьяных застолий – молчаливо-торжественное ожидание природного чуда.

Десятки людей безмолвно и неподвижно сидели на ковриках и смотрели на океан, над которым, будто на гигантской сцене, постепенно светлело небо, отчего вода в какой-то момент казалась почти черной. Затем солнце, еще не показавшееся из-за кулис, разливало над горизонтом рыжеватую полосу, а чуть позже вспыхивало ярким прожектором и медленно-медленно двигало вверх раскаленный добела диск, окруженный полупрозрачным радужным нимбом. Набегающие волны, как ученики с задней парты, пытались передать яркие блики по светящейся дорожке людям на берегу, но пенные языки на последних метрах перехватывали их и с шумом разбивали вдребезги. Узкоглазые лица смотрели на восходящее солнце, словно наглядно объясняя название своей страны. Это было настолько величественно, что в ушах звенело едва уловимое подобие музыки, которую невозможно ни запомнить, ни передать словами или нотами, – она вибрациями проходила через тело, наполняя его энергией на целый год.

Сколько раз Алекса потом ни наблюдала восходы на этом берегу, никогда один не был похож на другой: то сильный ветер анимировал разноцветные мазки перистых облаков и гонял их по всему небу, то полный штиль давал солнцу на целые секунды залить густой желтой краской все пространство выше линии горизонта, то окрашивал океан и редкие застывшие тучки в интенсивно-розовый, то огненный свет взрывался грибом причудливой формы вокруг вспыхнувшего солнца, то плотные скопления в атмосфере делили все небо на горизонтальные полосы контрастных цветов – фантазия природы была неиссякаема. Лишь безмолвные зрители одинаково неподвижно сидели и впитывали красоту, не сравнимую ни с какими рукотворными салютами и иллюминациями.

В первые приезды Алексы на остров здесь почти не было иностранцев, но с каждым годом их количество постепенно росло. На Окинаве построили и огромный океанариум, притягивающий туристов, и университеты, куда съезжаются студенты и профессура со всего мира, и международные отели, в которых персонал хорошо говорит по-английски и к Новому году наряжает не пальмы, а искусственные елки. Отголоски празднований стали докатываться и до мелких деревушек, разукрашивая небо салютами, а возвышенную церемонию встречи первого рассвета все чаще нарушают вспышки фотокамер. Но Алексу все равно тянуло сюда и в шестнадцатый раз.

Ворочаясь на диване в пентхаусе Олега, она пыталась угадать, каким же будет первый восход на этот раз. Обычно до Окинавы она летела с пересадкой в Токио, Шанхае или Сеуле, но специально не выходила в город, часами шатаясь по транзитным аэропортам, чтобы не перебивать аппетит перед «основным блюдом» ежегодного путешествия, ведь она ехала не в другую страну, не конкретно в Японию или на остров, который в силу исторических обстоятельств и нельзя в полной мере считать Японией, а стремилась в убежище, в параллельный мир, где ее нельзя было найти. Именно поэтому, наслаждаясь побегом и уединением, в пути Алекса ни с кем не заводила бесед и не переписывалась в мессенджерах.

Друзья из разных стран, как обычно, звали ее погостить, но она еще не решила, к кому из них рванет на этот раз после трех дней на Окинаве. Она знала, что, сидя на берегу океана, найдет правильный ответ, и, как всегда после этого, поездка и весь следующий год сложатся отлично.

* * *

Будильник пропел в семь утра, когда Алекса уже стояла около панорамного окна в позе Триконасаны, руками и ногами растаскивая себя в разные стороны и ощущая приятное, граничащее с болью, потягивание в шее, за грудиной и в пояснице. Еще несколько поз, включая стойку на голове, и йогиня была в полной боевой готовности. Душ, легкий завтрак, доброс вещей в чемодан – и через час она уже ехала в аэропорт, предвкушая кайф длительного перелета. Заранее она качнула себе на планшет три сезона сериала, рекомендованного подругами, пару книг, которые давно собиралась прочесть, и несколько плей-листов музыки, один из которых начала слушать уже в такси, с удовольствием наблюдая, как уносится от ненавистной новогодней суеты сквозь чистое морозное утро.

Сегодня повезло: Алекса быстро прошла паспортный контроль и досмотр вещей, багаж сдавать не стала, оформив маленький чемодан как ручную кладь, и уселась за столиком в кафе с видом на взлетное поле, заказав крепкий кофе без молока. Посадку должны были объявить через две серии, которые она смотрела на планшете, но в конце первой позвонила мать. Услышав ее голос, нетрезвый уже с утра, Алекса пожалела, что не включила режим «В самолете» сразу по прибытии в аэропорт.

– Папа умер, звонили только что, – еле различимо пробурчало в трубке.

– Что? Какой папа? – напряглась Алекса.

– Мой папа умер. Дедушка Семен. Лексушка, надо ехать. Ты отвезешь меня?

– Мам, я в аэропорту.

– Ну конечно! Где же тебе еще быть в твой день рожденья! – огрызнулся голос в телефоне.

Алекса промолчала, наблюдая, как отрывается от земли очередной лайнер.

– Похороны послезавтра, – заплакала мать, – прям на Новый год, представляешь? Разве можно так портить праздник людям? Как жил, только о себе думал, так и помер!

– Не мели ерунду. Всякое может случиться на Новый год, – рявкнула Алекса и соврала: – У меня вторая линия. Я перезвоню тебе через десять минут.

Она отключила телефон. Над поездкой нависла угроза срыва. Но ведь мать может просто бредить. Сколько она уже пьет? Неделю? Две? Надо перезвонить жене деда и брату.

Бабка не отвечала. Брат был не в курсе, он еще спал. Повторный звонок бабке сработал, трубку взяла ее дочь.

– Да, Семен Иванович скончался три часа назад. Утром, как всегда, позавтракал, выпил водки граммов семьдесят, встал из-за стола и упал. Не мучился совсем. Скорая приехала, подтвердила смерть. Александра, мы звонили вашей маме, не поняли, где она хочет хоронить отца – со своей матерью? А то наша-то намеревается его к своему первому мужу класть… Что делать?

– Черт… – прошептала Алекса.

– Что? Александра, вас не слышно! – прокричали в трубку.

– Я все узнаю и перезвоню вам. Мы с братом посоветуемся.

– Хорошо. Спасибо. Александра, мы поминки на себя возьмем и похороны тоже, не переживайте даже. Вы когда приедете?

– А хоронить когда?

– Послезавтра, наверное. Завтра не успеем, выходные ведь. А тридцать первого с утра все сделаем и по домам. Правильно, да?

– Да… – сказала Алекса, закрывая планшет с сериалом и выключая телефон.

По аэропорту объявляли начало посадки на ее рейс…

Впервые Алекса шиканула и купила себе бизнес-класс, но вылететь, видимо, не придется. Один плюс: столь дорогие билеты дают право возврата даже на таком этапе, хоть и со штрафом, конечно. Она поплелась к стойке авиакомпании, чтобы оформить возврат и объяснить причину. Предоставить справку о смерти человека, скончавшегося несколько часов назад в соседнем городе, конечно, возможности не было. Сразу поменять билеты? Но ведь еще не решила, куда дальше. А теперь и непонятно когда.

Сердце защемило. Шестнадцать лет подряд она встречала Новый год вдали от мира, и он, мир, в ответ не доставлял ей беспокойств; что же будет теперь? Честно говоря, это волновало ее больше, чем дед, который полтора года недотянул до столетнего юбилея.

Алекса взяла чемодан и покатила его на стоянку такси. Назад в город ехала в состоянии нереальности и паники: остаться в этот период года в родном городе – что могло быть ужаснее? Казалось, праздничные украшения, мимо которых она лихо промчалась пару часов назад, с усмешкой встречали ее возвращение из аэропорта.

Как бы кощунственно это ни звучало, но Алекса надеялась, что за печальными событиями никто не вспомнит о ее дне рождения и удастся избежать поздравлений. Из такси она позвонила брату.

– Саш, по ходу это правда, дед умер.

– Черт. Как некстати.

– Согласна. Правда, не знаю, когда это могло бы быть кстати.

– Ну да, – усмехнулся брат. – Мне жаль, что ты не успела уехать.

– Все равно бы пришлось возвращаться. Какая разница…

– Да… Как мать?

– Похоже, уже в зюзю.

– Из-за деда или еще со вчерашнего?

– Не знаю. Вчера днем ей звонила – вроде норм была.

– Ясно. Одну ее отпускать на похороны нельзя.

– Конечно. Еду к ней.

– Мне приехать?

– Думаю, сама справлюсь. Как Лиля?

– На праздники отпустили домой, предупредили, что нельзя волноваться.

– Ну вот пусть и не волнуется. В подробности не посвящай.

– Алекса, мне, наверное, надо ехать с вами?

– Ты имеешь в виду на похороны?

– Да.

– Зачем? Забей. Деду уже все равно, а твоей жене помощь нужна. Вы столько месяцев выдерживали сложную беременность, зачем рисковать на последнем этапе. Сиди дома.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Спасибо.

Подругам звонить не стала, они уже были на отдыхе с семьями, им было не до Алексы, тем более они знали, что она в это время всегда в бегах и не любит общаться.

* * *

За следующие сутки Алекса успела посмотреть весь новый сезон любимого сериала, как и собиралась, но сделать это пришлось не во время перелета через континент, а сидя рядом с матерью под капельницей, выводящей ее из запоя. В предновогодние дни было непросто найти нарколога, согласившегося выехать к пациенту на дом, но у Алексы уже были связи в этой сфере.

Ее мать, Ольга, к утру начала соображать и, поняв, что ей предстоит встреча с родственниками отца, занялась приведением себя в порядок. Она не могла допустить, чтобы они заподозрили ее в пристрастии к бутылке. Благо выпивала она не так давно и не так крепко, чтобы это безвозвратно отразилось на внешности, непонятно от кого ей так удачно доставшейся. Ольге скоро должно было исполниться пятьдесят пять, и она с нетерпением ждала, когда сможет оформить пенсию и начать получать свои первые в жизни деньги. До сих пор она была красивой: светлые крашеные волосы, голубые глаза, открытые, чуть провисшие черты лица. Одевалась Ольга не по годам игриво, тщательно подчеркивая немного оплывшую талию и перебарщивая с декольте и пуш-апом.

– Надень черную водолазку, твою грудь все равно разглядят, не переживай, – сказала Алекса, почти вырывая из руки матери прозрачную блузку.

– Они подумают, что я живу в нищете! – огрызнулась Ольга.

– А ты хочешь, чтобы они думали, что еще и по мужикам недорогим скачешь?

– Почему это?

– Потому что такие вырезы уже давно не носят.

– Не носят те, кому нечего показать!

Алекса закатила глаза:

– Мам, что и кому ты хочешь показать на похоронах?

– Тебе хорошо, ты всегда ходишь в черном, даже специально переодеваться не надо, – пробурчала Ольга, натягивая предложенную дочерью водолазку. – Ну? Это же ужас, – расстроенно протянула она, глядя на себя в зеркало.

– Ты же знаешь, их будет волновать не как ты одета, а как ответишь на вопросы о муже и детях.

На глаза Ольге навернулись слезы.

– Не плачь, – похлопала ее по плечу дочь, – у тебя еще будет часа четыре в дороге, чтобы придумать ответы.

Алекса дождалась Алию, которая убиралась у нее дома и в пентхаусе Олега, и передала ей ключи от квартиры матери, оплатив еще одну уборку, потом усадила Ольгу в свою машину и повезла в соседний город.

* * *

Через пять часов они стояли у гроба деда, размещенного в тесной комнатушке квартиры его жены. Бабка, которую Алекса не видела лет десять, была совсем плоха. С закрытыми глазами она неподвижно полулежала на кровати, стоящей параллельно гробу, и если бы не стонала в такт молитвам, которые читала специально нанятая старушка, то можно было бы подумать, что покойников в доме двое. От былого задора бабки не осталось и следа.

Ольга, глядя на нее, не могла скрыть злорадства: она слишком хорошо помнила, как через год после смерти ее матери отец женился на этой кобре из соседней квартиры, сразу заявившей: как только дед помрет (ему было тогда семьдесят три), она похоронит его рядом со своим первым мужем.

– Вы что же, собираетесь их всех туда складывать? – ехидно спросила Ольга. – И почему вы думаете, что он умрет первым?

– А кто же еще? – удивилась бабка, уверенная, что фора в десять лет гарантирует ей более долгую жизнь.

Вряд ли она рассчитывала отметить в этом браке серебряную свадьбу, но они это сделали прошедшим летом, как всегда, не пригласив прежних родственников.

– Я смотрю, вы добились своего – пережили моего отца, – стоя у его гроба, сказала Ольга бабке.

Алекса тут же толкнула мать в бок и строго посмотрела на нее. Та осеклась и опустила голову. Старушка стала читать громче. Густо наполнявший комнату запах церковных свечей едва заглушал дух дряхлого тела. Алекса положила в ноги деду принесенные цветы и вывела мать на улицу.

На следующее утро у подъезда дедовой квартиры столпились люди. Среди них Алекса узнала лишь брата матери и ужаснулась. Он был старше Ольги на десять лет, но выглядел хуже собственного отца в сегодняшний день: тощий, отечный, беззубый, наполовину лысый и небритый, с трясущимися руками, в жутком рванье, будто бомж. Его жена давно с ним развелась и не хотела знаться, дети и внуки тоже обходили стороной. Ольга брезгливо отвернулась от брата:

– Как же я рада, что уехала отсюда еще в молодости! Пускай моя жизнь сложилась не так, как хотелось, но всяко лучше, чем здесь, – пробормотала она.

Алекса ничего не ответила. Она хорошо помнила, что дед выпивал часто и немало (стакан-два каждый вечер, а на праздник мог усосать и бутылку), но никогда не пропускал работу, а значит, алкоголиком в обществе не считался. Он обожал внуков и соглашался на любые игры с ними. Как-то Алекса с сестрой насобирали во дворе разной травы, пыльной и точно несъедобной, нарвали ее на кусочки и залили водой в игрушечной кастрюльке. Когда дед вернулся с работы, внучки предложили ему «суп», и он все без остатка съел без какого-либо ущерба для организма.

Дед Семен был невысоким, чуть выше полутора метров, и любил Алексу больше других внуков: она единственная была похожа на него – такие же густые черные волосы (которые, кстати, поседели у него только после семидесяти и слегка поредели после девяноста) и нос картошкой. Дед сажал на колени «среднюю Сашку», как он ее звал, и с гордостью говорил:

– Красавица! Вся в меня!

Алексе было лет пять-шесть, и, глядя в упор на огромный мясистый нос деда, она начинала реветь во весь голос. Уже тогда она знала, что мелковата и толстовата по сравнению со старшей сестрой, тощей светловолосой Сандрой, но перспектива похорошеть настолько, как пророчил дед, превращала взросление в окончательное фиаско.

– Тока характер дурной, не в меня! – ссаживал с колен рыдающую внучку Семен Иванович.

Характер действительно у деда был легкий. Казалось, он никогда и ни о чем не переживает. За ужином, опрокинув стакан спиртного, он часто повторял:

– Надо жрать и кушать – и будет все хорошо!

Когда он увлеченно смотрел хоккей, его можно было спросить, кто с кем играет, и он неизменно отвечал:

– А чертых их знает!

С каждой зарплаты он приносил бабушке цветы (больше похожие на сорванные по дороге через пустырь, чем на купленные), и, будучи в сильном подпитии, вручал их со словами: «Котик, это тебе!» Он прожил с ней сорок лет, но когда ее не стало, так же с аппетитом «жрал и кушал» на другой кухне, ни разу не задумываясь, кому достанется его жилье. Ольга злилась на него и приезжала все реже.

– Знаешь, почему они взяли на себя организацию похорон? – шептала она за столом на поминках Алексе на ухо. – Потому что ему как ветерану все оплатили. Видела солдатиков и военную машину на кладбище? Это совет ветеранов предоставил. И памятник оплатят.

– Ну и хорошо. Но они ведь ходили оформлять все документы.

– Угу. И квартиру на себя тоже. И ту, в которой отец жил еще с моей мамой, и ту, которую ему недавно дали как участнику боевых действий в Великой Отечественной. А у него, между прочим, трое внуков только от меня, а еще от брата.

– Мам, ну давай будем честными, эти внуки не особо деда навещали-то. А эти, бабкины, что ни говори, они ему семья настоящая.

Алекса и Ольга с удивлением наблюдали, как в память о деде Семене говорили добрые слова незнакомые им люди разных возрастов, они вспоминали, как он выпивал с ними, как водил в школу их детей или их самих, как был у них на выпускных и свадьбах. За двадцать пять лет в этой семье выросло не одно поколение, прошедшее через его руки. И они рассказывали о нем, будто это был совсем другой человек, заботливый и неравнодушный. Вдруг слово предоставили Ольге – единственной дочери усопшего. Она растерялась, и Алекса ее выручила.

– Семен Иванович прожил очень долгую достойную жизнь, – сказал она. – Наверное, многие здесь удивятся, но в нашей семье дед прожил гораздо дольше, чем в вашей: сорок лет почти вдвое больше двадцати пяти.

В зале стало тихо, лица присутствующей молодежи вытянулись.

– Поэтому, я надеюсь, вы с пониманием отнеслись к нашему желанию похоронить его вместе с моей бабушкой. Она долго его ждала, у них были общие дети. – Алекса вздохнула и продолжила: – Дед – практически ровесник революции, он прошел вместе со своей страной через все испытания двадцатого века: голод, войну, плен, восстановление хозяйства, перестройку. Он жил очень скромно и много без чего мог обойтись, но единственное, без чего не мыслил свою жизнь, – это семья. Даже когда после рубиновой свадьбы умерла его жена, моя бабушка, он нашел в себе силы создать новую семью и прожить еще целую жизнь. Именно поэтому мы все собрались здесь сегодня за одним столом и вспоминаем его добрым словом. Пусть земля ему будет пухом!

Ольга выпила до дна. Чуть позже к Алексе подошли дочери бабки и сказали спасибо за речь. Они оказались нормальными тетками, извинились за свою склочную мать, поблагодарили за приезд и вручили Ольге целую коробку с фотографиями и какими-то бумагами деда. От предложенных денег на расходы отказались.

– Мы и так не внакладе остались. Но это было распоряжение Семена Ивановича, – виновато произнесли они, имея в виду истории с квартирами.

– Не без влияния вашей матушки, – вставила Ольга.

– Это так. Но мы никогда ни на что не претендовали.

– Мы понимаем, – сказала Алекса, крепко взяв мать под руку, – мы благодарны, что столько лет дед был под присмотром. Мы знаем, что он тоже не подарочек был.

– Да еще и братец мой… – согласилась вдруг Ольга.

– Ничего. Все хорошо. Мы же одна семья.

– Как ваша мать? – спросила Алекса сестер.

– Ну… вы же сами видели. Ходить уже не может. А как дед упал, так и она больше не встала. Врачи сказали: «Со дня на день ждите…»

* * *

До полуночи оставалось еще часов десять по местному времени. Алекса решила отвезти мать домой и рвануть в аэропорт: лучше уж встретить Новый год в воздухе, чем под ее нытье. Но Ольга начала свою песню еще в машине:

– Вам всем нет до меня дела! Даже на похоронах никто не спросил ни про моих детей, ни про мужа.

– А ты была бы в восторге от таких вопросов? – отозвалась Алекса, сделав музыку в салоне потише.

– Нет. Но я подготовила на них ответы! – надула губы Ольга.

– Ты же знаешь, что эти ответы могли интересовать только бабку, которой теперь уже не до этого.

– Ей хотя бы было до меня дело! В отличие от всех вас!

Алекса существенно увеличила громкость радиостанции, давая понять, что не будет поддерживать этот разговор. Ольга обиженно отвернулась к окну, но минут через десять не выдержала и, перекрикивая музыку, завопила:

– Вы меня бросили! Вы все меня бросили! Я совсем, совсем одна, совсем!

Алекса молча рулила и старалась не смотреть на мать.

– Это ты толкаешь меня к бутылке! Мне больше не с кем провести Новый год, – предъявила новый аргумент Ольга.

Алекса вырубила музыку, включила аварийку и остановилась на обочине.

– Значит, так. Хватит меня винить в том, что у тебя нет друзей, кроме бутылки. Никто не мешает тебе получить любую профессию и устроиться на работу. Это твой выбор – ни черта не делать и всех обвинять. Если ты заметила, я тоже живу одна. И работаю. И обеспечиваю себя и тебя. Но я не буду финансировать твои пьянки. Я отказываюсь и дальше покрывать твои счета за квартиру. Не хочешь работать – сиди без света и воды и жди чуда дальше.

– Ты – как все! Ты тоже меня бросаешь!

– Я бросаю? – понизила голос Алекса. – Назови-ка мне еще хоть одного человека, который тебя свозил на похороны отца, отменив свои планы, а? Или, может, я виновата в том, что ты живешь одна? А знаешь что, я ведь тоже могу уехать в другой город или другую страну и больше тебе не звонить. Как сделали некоторые. Хочешь? Я могу. – Алекса твердо посмотрела в глаза матери.

Та почти протрезвела и вжалась в сиденье. А ведь действительно, если не младшая дочь, то кто еще о ней позаботится?

– Есть два варианта, – тихо произнесла Алекса, – сейчас я могу тебя подбросить до вокзала и купить тебе билет на поезд, либо могу сама довезти тебя до дома на машине, если ты прекратишь ныть. Что ты выбираешь?

Ольга неотрывно смотрела на дочь и не открывала рта, опасаясь что-нибудь ляпнуть. Алекса включила музыку, и следующие два часа они ехали молча. Мать задремала и очнулась только около дома. Высаживая ее, Алекса сказала:

– С наступающим. Держись. Я знаю, ты, скорее всего, опять напьешься. Имей в виду, я больше не буду искать нарколога. Рассчитывай свои силы. Я вернусь через неделю – дней десять. Напишу Сашке, когда долечу, он тебе позвонит. И не донимай их, Лиле надо отдыхать. Ты же хочешь, наконец, увидеть внуков?

Ольга сжала губы и, пошатываясь, удалилась в подъезд.

* * *

Из динамика сообщили, что до Нового года осталось всего шесть часов, значит, на Окинаве уже полночь, и, будучи там, Алекса в это время уже спала бы, чтобы завтра как можно раньше оказаться на берегу океана. «Есть ли еще сейчас билеты хоть куда-нибудь? – размышляла она, выруливая от дома матери. – Должны быть, ведь не только у меня срываются планы. Дать себе полчаса на «погрустить» или сразу рвануть в аэропорт?»

Проезжая мимо берлоги Олега, Алекса машинально бросила взгляд на окна его пентхауса и замерла – горел свет. Что-то случилось. Он не мог быть сейчас там. Или это Алия забыла выключить свет после уборки? За ней такого не водилось. Но если это так, надо подняться и выключить. Не может же Алия делать уборку в новогодний вечер!

Алекса спешно припарковалась и побежала наверх. На всякий случай позвонила в квартиру, дверь открыл Олег. Он был бледный и поцарапанный, разговаривал по телефону. Увидев Алексу, он закончил беседу и заплакал как ребенок.

– Что? Что случилось?

– Как хорошо, что ты в городе. Я думал, ты…

– У меня умер дед…

Олег вопросительно уставился на нее.

– Все нормально, уже похоронили. – Она скинула пуховик, проходя в гостиную. – Он умер от старости, легко ушел. Что у тебя?

– Мы попали в аварию, на своей машине, я вел. – Олег сел на диван, обхватив голову руками.

Он был невысокий и худощавый, но всегда казался Алексе большим и сильным, наверное, потому что вел себя уверенно и спокойно в любой ситуации. И вот впервые она видела его совершенно потерянным, жалким, маленьким. Она села рядом.

– Сначала вроде ничего страшного, – еле выговаривал Олег, – у всех сработали подушки безопасности, жене только немного нос задело. Лиза даже смеялась. Машину занесло и развернуло. Я велел оставаться всем на своих местах и вышел открыть им двери… я совсем забыл о Со́ле, она в ногах у жены сидела. Собака была в панике, ты же знаешь, как она боится шума, ну и… выбежала на дорогу. А там автобус… В общем, жуть.

Алекса слушала Олега и понимала, что он приехал сюда, в свою берлогу, чтобы никто не увидел его раздавленным и слабым, чтобы отдышаться и снова идти туда, где от него ждут спасения и быстрого решения всех вопросов. Алекса молча прижалась плечом к плечу друга.

– Мы собрали Солу на одеяло, – продолжил Олег, – и сразу отвезли в ветеринарку. Хорошо, попали на какого-то гениального хирурга, и ее уже вчера прооперировали.

– Вчера?

– Да, это все было вчера.

– Ты из-за собаки так расстроен?

– Нет, конечно. Точнее, да. Ее тоже жалко. Но пока мы ждали в ветклинике – операция длилась больше трех часов, – Лизе стало плохо. Оказалось, какое-то внутреннее кровотечение. Мы сразу не обратились в больницу, дураки, думали, раз ребенок смеется, значит, все хорошо.

Олег таскал себя за волосы и не мог дальше говорить.

Алекса взяла его за плечи:

– Тихо-тихо, спокойно. Что сейчас?

– Сейчас она в реанимации, но говорят, что реабилитация будет долгой и у нас точно не справятся, надо переправлять в Германию в ближайшее же время. Уже и клинику нашли.

– Лиза в сознании?

– Да, – по щекам Олега лились слезы, – в сознании. Она спрашивает про собаку.

– Сола не выжила после операции? – в ужасе спросила Алекса.

– Выжила. Там весь таз переломан, хирург сделал, что мог, но теперь ее надо выхаживать. А она чужим не дается, уже весь персонал перекусала. Если она не успокоится, она сама себя снова переломает. Нужно время, чтобы кости срослись. Для этого она должна быть дома, с тем, кто ее знает. А нам всем сейчас надо уехать.

Алекса и Олег уставились друг на друга. Она поняла, к чему он клонит. Нет. Нет-нет, это невозможно! Алекса даже цветов дома не держит, заботиться о ком-то – это совсем не ее! Да, она тоже любит Сольку, ведь это она и подарила ее еще щенком Олегу восемь лет назад, когда хотела его поддержать. У него тогда накрылся очередной бизнес, он был на грани разорения, отношения с женщинами опять не ладились, и Алекса порадовала его лопоухим рыжим чудом породы корги в возрасте двух месяцев. Она уверяла Олега, что эта маленькая сучка принесет ему счастье. Так и случилось. Через полгода, выгуливая собаку, он познакомился с будущей женой, через год они поженились, а еще через год у них родилась Лиза, бизнес тоже пошел в гору, и все складывалось как нельзя удачнее. До вчерашнего дня.

– Я понимаю, я прошу очень многого. Лекс, пожалуйста. Забери Солу, она тебя знает и любит. Поживи с ней здесь, в этой квартире.

Алекса впала в ступор, уставившись в пол. Сидеть подтирать за собакой, будучи запертой в квартире, пусть даже самой комфортабельной… Да еще в новогодние каникулы!

– Я знаю, что для тебя значит в эти дни остаться в городе. Если бы не дочь, я бы не осмелился тебя просить. Я даже собирался тебе звонить на Окинаву. А ты оказалась тут. Это судьба. Я отблагодарю. Проси что хочешь. Пожалуйста.

– Я… я не знаю…

Алекса подняла глаза и увидела, что Олег сполз с дивана и стоял перед ней на коленях.

– Я все оплачу, компенсирую все расходы, все неудобства. Я знаю, как тебе сложно пожертвовать поездкой. Пожалуйста.

Она вдруг очнулась и стала поднимать друга с пола:

– Встань. О чем ты, конечно, я посижу с ней. Вставай, я сделаю кофе.

Они помолчали под жужжание кофемашины. Залпом выпили горячий напиток.

– Что я должна делать? – спросила Алекса.

– Ты сейчас свободна?

– Да.

– Тогда поедем заберем Солу из ветеринарки, пока Лиза с мамой в больнице.

– Хорошо.

– Если надо, к вам будет приходить врач, медсестра, не знаю, что там еще скажут, все будет. Пожалуйста, выходи ее.

Алекса обреченно кивнула Олегу. Видимо, на этот раз придется оставаться в городе на все каникулы. Кошмар всех ее снов.

* * *

Олега и Алексу провели к клетке «без потолка», в которой лежала Сола. На нее было страшно смотреть – какой-то фантастический лев: передняя часть собаки выглядела как прежняя милая пушистая Солька, а заднюю будто приставили от другого существа, в несколько раз более мелкого и лысого. По одну сторону от наполовину выбритого туловища синеватыми тощими окорочками беспомощно лежали задние ножки, бесформенные из-за перебитых внутри костей. На коже зияли багрово-синие гематомы, частично уходящие под большие прямоугольники пластыря, прилепленные слева и справа от выпирающего позвоночника.

Увидев хозяина и Алексу, собака попробовала приподняться на передних лапах, и у нее задергался кончик хвоста. У всех людей в комнате защипало глаза от слез. Сола вцепилась взглядом в Олега и еле слышно заскулила. Он опустился рядом с клеткой и погладил несчастную по голове. В уголках глаз на рыжей морде что-то заблестело. Собака-лев была настолько слаба, что ей на шею даже не надели послеоперационный пластиковый «торшер», чтобы она не лизала свои раны – она просто не могла до них дотянуться.

– Она никак не загипсована? – удивился Олег.

– Нет, все внутри. Слева вставлен один большой штифт, – медсестра показала на пальцах расстояние сантиметра в три-четыре, – с другой – вот такая металлическая пластина на четырех маленьких шурупчиках.

– И как это потом все оттуда вынуть? – спросила Алекса.

– Это не надо будет вынимать. Все должно срастись, вокруг металла образуются ложные суставы, и собака заново научится ходить. Скорее всего.

Олег вопросительно посмотрел на медсестру и фельдшера:

– Каковы шансы?

– Сложно сказать. Но ее оперировал лучший хирург города. Но и он не бог. Дальше все зависит от везения и ухода. Самый сложный период будет дней через пять-семь, когда ей станет легче и она будет пробовать вставать.

– Мы все сделаем, – решительно сказала Алекса. – А почему от нее так пахнет? За ней некому убирать?

– Мы вытираем, но ей несколько раз в день дают вазелиновое масло, ведь у нее куча швов в тазовой области, поэтому совсем нельзя тужится. Еще пару дней придется вытерпеть это.

Решительность Алексы заметно поубавилась.

Олег купил в аптеке ветклиники гору лекарств, перевязочного материала, одноразовых пеленок и каких-то приспособлений. Фельдшеры помогли донести Сольку до машины на специальных носилках с фиксирующими ремнями и бережно сгрузили на заднее сиденье.

Олег аккуратно вел машину, а Алекса придерживала собаку. За сорок минут, что они ехали, Сола описалась дважды, и в салоне было не продохнуть. Около подъезда пришлось придумывать, как затащить собаку в квартиру.

Алекса вынула из своего автомобиля, припаркованного неподалеку, чемодан, вытряхнула из него все содержимое в пакет и, как в корытце, в открытом чемодане они понесли собаку домой. Пока Олег обустраивал раненую в гостиной, Алекса принесла все вещи, какие только нашла в своей машине.

– Я не знаю, как тебя отблагодарить, но я что-нибудь обязательно придумаю, – Олег крепко обнял Алексу перед уходом.

– Не бери в голову, – твердо сказала она, – езжай к дочке. До двенадцати еще успеешь. Они знают, где Сола?

– Я сказал, что в особой клинике с суперуходом.

– Так и есть, – улыбнулась Алекса. – Я дважды в день буду присылать тебе фотки.

Она проводила Олега под жалобный скулеж Солы, доносившийся из гостиной. Закрыв дверь, Алекса вернулась к собаке, которая беспокойно металась на своей подстилке, и погладила раненую по голове, морщась от исходившего от нее запаха:

– Ну что? Пленники мы с тобой, да? Не переживай, я не уйду, буду спать вот тут, рядом с тобой на диване.

Сола понимающе посмотрела на человека и страдальчески сдвинула брови.

– Ты не против, я выйду покурить? Ты будешь видеть меня через стекло. Я на две минуты, договорились?

Алекса накинула пуховик и вышла на засыпанную снегом террасу, аккуратно прикрыв за собой прозрачную дверь, чтобы не застудить собаку. На улице усиливался мороз, который был незаметен, пока они, без шапок, тащили Солу от машины. Трусил неприятный мелкий снег, предвестник метели, крохотные суетные белые точки ложились на землю, плотно прижимаясь друг к другу. Никакого простора и ощущения вечности, между такими снежинками не полетаешь…

Предстояли странные каникулы взаперти. «Может, не говорить никому, что я здесь? – родилась мысль у Алексы. – Все равно вырваться отсюда не смогу, а сообщать этот адрес никому не хочется».

Она прислушалась – соседей не слышно, посмотрела на корпус, перпендикулярно примыкавший к дому, – во всех окнах темно. «Эвакуировались, что ли, все?» Алекса вспомнила, что до сих пор часть квартир в доме была не раскуплена (аналогов этой высотке в городе так и не появилось, и потому цены не опускались), а уже состоявшиеся жильцы были сплошь людьми небедными и наверняка отправились куда-то на праздники.

«Что ж, прекрасно. Надеюсь, народных гуляний не будет слышно. Слава богу, Олег не успел нарядить свою берлогу. Главное, не включать телевизор – чтобы это гирляндово-тостовое безумие не опрокинулось на меня».

Алекса вернулась в квартиру, улыбнулась подергивающей кончиком хвоста собаке, распластавшейся на боку, и села изучать бумаги из ветклиники – три листа мелкого печатного текста рекомендаций по уходу… Дважды в день обрабатывать раны, мазать гематомы и ставить капельницы на несколько часов (с первой завтра поможет медсестра, она поставит в лапу катетер, дальше придется справляться самим), а через неделю, когда эту штуку вынут и снимут швы, надо будет делать уколы в холку и бедро… Жуть. Алексу аж передернуло.

Она и за собой-то не любила ухаживать – легкий крем на лицо и сушка волос феном по утрам, пара взмахов туши для ресниц – и все, никаких масок и прочей ерунды. Никогда не понимала, как женщины с удовольствием часами просиживают в салонах красоты, не то что ложатся под нож.

Собака тревожно сглотнула, не сводя глаз со своей сиделки. Алекса вспомнила, как выбирала Солу по фотографии. Сначала казалось, что это невозможно, но заводчица прислала из другого города снимки всего помета и написала: «Если вы увидите свою собаку, вы сразу это поймете». Алекса уставилась на бело-рыжую серьезную мордаху с одним стоящим ухом и без сомнений определила, что это она. У нее были опасения, что Олег, с каждым днем все глубже проваливавшийся в депрессию, откажется от щенка, но внутренний голос подсказывал, что этого не случится. На всякий пожарный Алекса заручилась поддержкой Натальи, которая в то время жила со своей семьей в шикарной квартире[2] и была готова забрать к себе маленького «коржика» – так любители породы между собой называют корги.

«Два кило счастья» поездом лично доставил владелец питомника. В документах собачки значилось: «Порода: вельш ко́рги пемброк. Кличка: Бест Лайн Рыжее Солнце», поэтому дома ее стали звать Со́ла (сокращение от «солнышка»).

Она сразу же покорила Олега тем, что с первого раза выучила команду «Сидеть». Как только он указательным пальцем провел по воздуху сверху вниз и строго сказал «Сидеть», она, не шелохнувшись ни головой, ни передними лапами, опустила свою маленькую пушистую попу на пол, будто та жила отдельной жизнью. Несмотря на опасения владельца питомника, малышка, разлученная с мамой и сестренками, не скулила даже в первую ночь на новом месте. Она свернулась калачиком около уха Олега и еле слышно в него дышала, а утром вылизывала мочку хозяина.

Сола была невероятно деликатной барышней, довольно равнодушной к еде, что большая редкость для породы, обожающей поесть. По утрам она никогда не будила Олега, во сколько бы он ни проснулся, хоть далеко за полдень. Она готова была подстроиться под любой распорядок его дня и по-хозяйски подбирала на кухне крошки исключительно в качестве уборки, а не ради наживы.

Когда Сола была маленькая, у нее был черный хвост с белой кисточкой на конце, будто приставленный от другой собаки. Ближе к году, после двух линек, хвост стал светлее, но на нем осталась темная отметина ровно посередине длины, этакое небрежное пятно на безупречной рыжей шубке с белым воротником элегантной породистой дамы. Как говорится, маленькая собака – всю жизнь щенок, поэтому она осталась милой и когда выросла.

Частенько, когда Олег не мог взять Солу с собой в поездки, он оставлял ее с Алексой. Погулять и посюсюкать несколько дней с очаровательной доброй собачкой было совсем не обременительно и давало прекрасную почву для фоток в инстаграм, который Алекса вела последние годы. Но сегодня Сола была совсем не фотогенична в образе полульва. И не сказать, что необременительна.

До Нового года оставалось около двух часов. Алекса опустила ролл-шторы до самого пола, чтобы не видеть иллюминации в городе, и включила погромче спокойную музыку в надежде перекрыть доносящиеся издалека вопли празднующих соотечественников и разрывающихся салютов, пугавших и без того измученную собаку, и свалилась на диван. Это была та степень усталости, когда не было сил даже уснуть.

Убедившись, что отключиться не получится, Алекса принялась разбирать вещи, принесенные из машины. Чемодан вместо Окинавы съездил со своей хозяйкой на похороны и потом поработал контейнером для перевозки животного. Запашок еще тот. Видимо, придется выкидывать.

Вскоре Сола успокоилась, кое-как уложив свое измученное тельце на одноразовых пеленках, разложенных поверх одеял, и уснула. Алекса последовала ее примеру, решив утром первого января все же встретить рассвет. Он должен наступить около девяти, и если будет ясно, то из окон самого высокого здания в городе откроется неплохой вид.

* * *

Алекса проснулась в половине восьмого, и, несмотря на темноту, отчетливо поняла, что небо затянуто тучами и ничего хоть отдаленно напоминающего торжественный первый рассвет на Окинаве испытать не удастся. Она просидела целый час перед панорамными окнами, стараясь смотреть выше воображаемой линии горизонта и наблюдая, как темнота, разбавленная городским освещением, постепенно светлеет, превращаясь в белесую муть из облаков и мелкого сеющего снега. Потом позанималась на тренажерах и поменяла собаке пеленки, превозмогая отвращение к запаху лекарств и выделений.

Ближе к полудню позвонил бывший ученик Егор, симпатичный парень, окончивший школу несколько лет назад. Алекса хорошо помнила, что его день рождения совпал с выпускным, после чего он, восемнадцатилетний, начал буквально атаковать ее ухаживаниями, которые она без вариантов отвергала вплоть до сентября, когда он уехал учиться в другой город. Однако история на этом не закончилась, и следующим летом Егор возник вновь – высокий, загорелый, белозубый, с черными кудрями до плеч – как настоящая голливудская звезда, и вел себя так же, чем вызывал снисходительную улыбку Алексы. Ей захотелось осадить мальчишку в теле мужчины-красавца, слишком быстро забронзовевшего от чрезмерного женского внимания.

Она предложила небольшую поездку за город. Окрыленный Егор вызвался сам вести ее машину. Алекса согласилась, в предвкушении потирая руки: интересно, как он будет выкручиваться дальше. Через сто километров от города она вдруг спросила:

– У тебя паспорт с собой?

– Да. А что?

– Так просто. Вдруг пригодится, – прищурилась она, кивнув на указатель, по которому надо было свернуть с трассы на второстепенную дорогу.

Через пятнадцать минут петляния по мелким населенным пунктам они выехали к летному полю аэроклуба. Улыбка слетела с лица Егора.

– С парашютом прыгал? – будто между делом поинтересовалась Алекса.

– Нет…

– Слабо?

– Нет, – он серьезно посмотрел на свою бывшую учительницу, – не слабо.

– Не переживай, это тандем, прыгать будешь на пару с инструктором.

– И долго готовиться? – выдавил из себя Егор.

– Минут пятнадцать, – улыбнулась Алекса.

Было видно, что парень слегка побледнел, но не собирался отступать. Алекса пригласила его внутрь помещения, забрала у него паспорт и пошла оформлять договор на прыжок, отправив Егора на инструктаж, который обычно проводили в главном шатре.

– Привет! Новичка привезла? – обратился к Алексе знакомый инструктор, крупный мужчина средних лет.

– Угу.

– Хочешь, возьму его без очереди на ближайший борт? А то часа полтора небо было закрыто, литерный на нашей высоте ждали, и народу подсобралось прилично.

– Спасибо! – Алекса с благодарностью обняла знакомого, выискивая в толпе зеленую футболку Егора.

Он стоял вдалеке в окружении людей в разноцветных комбинезонах и слушал инструктаж. Из-за расстояния Алекса не могла разобрать слова, но она знала их наизусть и сейчас внутренне злорадствовала, наблюдая, как быстро с красавца слетала спесь: после каждой фразы он бледнел все больше.

– Сама-то будешь сегодня прыгать? – спросил Алексу инструктор.

– Не знаю пока. Посмотрим, как пойдет.

– Ладно, гони его переодеваться, я буду ждать на улице, жарко тут сегодня.

– Хорошо. Сейчас дослушает…

– Так там это… не для новичков информация сегодня. Ты не слышала, что ли?

– О чем? – спросила Алекса, но ее голос перекрыло объявление по громкой связи об открытии неба.

Потом ее отвлекли заполнением бумаг, а инструктора – телефонным звонком, и они успели лишь обменяться взглядами перед тем, как подошедший к ним Егор попал в руки опытного спортсмена, поставив свою подпись на договор. Инструктор показал парню, как надо пристегиваться и как себя вести во время прыжка. Белый как полотно, Егор сосредоточенно внимал каждому его слову и старался не смотреть на Алексу.

Она решила не смущать его и вышла на улицу, чтобы занять место на лавочке около поля, куда должны будут приземляться парашютисты. Солнце припекало, и она, прикрыв глаза, почти задремала.

– Вы тоже прыгать? – вдруг раздался совсем рядом незнакомый мужской голос.

Алекса разлепила веки, увидела огромного мужчину с модной бородкой и хвостиком на макушке и лениво ответила:

– Сегодня вряд ли.

– Значит, в принципе вы уже прыгали? Ну и как, не страшно? – спросил он и, не дождавшись ответа, добавил: – А то я что-то, честно говоря, засомневался. Вчера звонил, меня уверяли, что все абсолютно безопасно, что вся ответственность на инструкторе, а сегодня приезжаю сюда и первым делом узнаю, что вчера тут погиб опытный прыгун. Потом мне подсовывают договор, в котором написано, что за все отвечаю я и что у меня не будет никаких претензий к клубу, что бы ни случилось.

– Что? Кто разбился? – вскочила Алекса.

– Чувак какой-то, говорят, опытный был, – мужчина погладил бородку. – Он один прыгал, не в паре. Вроде как сам виноват, что-то там неправильно рассчитал, гляссе какое-то…

– Глиссаду, – поправила его Алекса, – траекторию снижения. Вы откуда про гибель знаете?

– Да я когда приехал, тут все только об этом и говорили.

«Черт! Как же так получилось, что мне никто не сказал! – В ушах Алексы зазвучали слова знакомого: – «…Не для новичков информация сегодня…» Так вот что он имел в виду!»

– И инструктаж весь про это был, – продолжал огромный мужчина, потряхивая хвостиком на макушке, – орали на инструкторов, чтобы удаль свою при себе держали. Я, честно говоря, после этого остерегаюсь сегодня прыгать. Какой смысл так рисковать?

«Так вот почему Егор был такой бледный!» – дошло до Алексы, мечущейся вдоль лавочки.

– Я потом еще в туалет пошел, – разоткровенничался модник, – а там парнишка, накачанный такой, в футболке зеленой вроде был, прям шатался. Я врач, сразу распознал акрофобию.

– Акрофобию? Что это? – У Алексы потемнело в глазах. – Аэрофобия?

– Нет. Аэрофобия – это боязнь летать на самолетах, а акрофобия – это навязчивый страх высоты вообще. Более серьезная вещь. У него аж руки тряслись, одышка была, пот прошиб, губы пересохли. Это не психологический страх, нет, – у него явно проблемы с вестибуляркой. Вот ему в любом случае прыгать не надо было. Зачем он пошел, не пойму…

– Я сейчас! – Алекса рванула к зданию клуба, чтобы узнать, вырулил ли уже борт на взлетную, которую за ангаром было не видно, или его еще можно остановить.

Но в этот момент раздался рев взлетающего самолетика, и Алексе оставалось лишь проводить его взглядом: «Почему он сегодня так трясется и гудит? Как бы не развалился прямо в воздухе!»

Бесконечно долго борт набирал высоту, то исчезая из поля зрения, то снова превращаясь в уменьшающуюся точку. Через вечность от серой движущейся точки стали отделяться еще более мелкие крапинки. Алекса мучительно ждала, выискивая в небе оранжевое крыло парашюта знакомого инструктора.

Все закончилось предсказуемо успешно. Опытные руки мягко посадили Егора попой на мягкую траву, но в отличие от других приземлившихся бывший ученик Алексы не улыбался и не просил его сфотографировать. Он сосредоточенно шел к зданию аэроклуба.

– Ты как? – догнала его Алекса.

– Нормально, – сухо ответил он, расстегивая молнию на животе.

В помещении Егор снял комбинезон, зеленая футболка под ним была насквозь мокрой.

Молча дошли до машины. Он долго копался в своей сумке и переодевался в другую майку.

– Давай теперь поведу я? – предложила Алекса, когда он закончил.

Не глядя на нее, он произнес тоном, не терпящим возражений:

– Нет. Теперь я повезу нас в другое «интересное местечко». У тебя же паспорт с собой?

Она заинтригованно кивнула. Через час они приехали в стрелковый центр, затерянный в лесу около озера, где помимо огромного тира находился ресторанчик с приличной кухней и отель из нескольких номеров, в одном из которых они остались ночевать. День получился длинным, неожиданным для обоих, и эмоции накрыли лавиной. Утром Егор пытался признаться Алексе в любви, но она сразу же пресекла подобные разговоры, заявив, что в принципе принадлежит к породе непарных существ и дело вовсе не в нем.

Парень смертельно обиделся и исчез на несколько лет, кажется, уехал в Питер. Алекса надеялась, что у него все сложилось хорошо, в том числе в личной жизни. Иногда до нее доходили слухи о его удачном стартапе, который он начал параллельно с учебой в университете: какой-то интернет-проект, в подробности она не вникала.

И вот он вдруг позвонил:

– Александра Павловна?

– Кто это? – равнодушно спросила она.

– Это Егор. Не узнали?

– Если честно, нет. У тебя совсем другой голос стал…

– У меня все совсем другое стало, – многозначительно произнес он.

– О-оо, – протянула она, не зная, как отреагировать.

– Мы можем увидеться?

– А надо?

– Мне – очень. Завтра тебя устроит? Я заказал столик в «Мечте».

Это был лучший ресторан в городе. Подруга Алексы Наталья нередко проводила там праздничные мероприятия.

– Алло! Алекса, ты меня слышишь? – забеспокоился Егор, не получив ответа. – Тебе неудобно говорить сейчас?

– Говорить мне удобно. Мне приходить куда-то неудобно. Приезжай лучше ко мне.

– Звучит заманчиво…

– Я неправильно выразилась – не в смысле «ко мне домой». Я сейчас отлучаться надолго не могу. Но на полчаса-час попробую вырваться, если ты подъедешь в мои края. У меня в доме неплохая кофейня на первом этаже.

– У тебя малыш? – с ужасом догадался Егор.

– Почти, – усмехнулась она. – Завтра расскажу. Сможешь подъехать?

– Смогу, – озадаченно произнес он.

– Мне пора, – попрощалась Алекса, – адрес я скину.

* * *

Когда Алекса в спортивном костюме и тапочках зашла в кофейню, Егор был уже там, недовольно озираясь вокруг. Он возмужал и похорошел, хотя, казалось бы, куда больше: черные кудри укротила аккуратная стрижка, скулы будто раздвинулись, лицо стало шире, на лбу между бровей обозначились две короткие морщинки.

– Ты в тапках и без куртки? Живешь, что ли, тут? – хмуро спросил он вместо «здрасьте».

– Привет, – улыбнулась она и, обведя руками кофейню, объяснила: – Ну… не тут, а на верхнем этаже. Из главного подъезда сюда есть проход изнутри.

– На верхнем, значит… – Егор нервно поправил галстук.

– Хорошо выглядишь, заматерел, – не обратила внимания на его слова Алекса. – Строгий стиль тебе идет. Ну, рассказывай, как у тебя дела?

– Как у меня дела? Думал, что неплохо у меня дела, – расстроенно произнес он. – Пока не узнал, что ты живешь в пентхаусе.

– Не поняла… какая разница, где я живу?

– Ты серьезно не понимаешь? – почти зло спросил Егор.

– Нет, – честно ответила Алекса и подмигнула знакомому официанту.

Тот подошел к столику и приготовился записывать в блокнот.

– Два эспрессо и два пирожных, – не глядя на него, выпалил Егор.

– Каких именно?

– Лучших!

Официант и Алекса переглянулись, сдерживая удивленные улыбки. Парень удалился без уточняющих вопросов. Егор ослабил галстук, наклонился через столик к Алексе и прошипел:

– И что мне теперь надо купить, чтобы удивить тебя? Самолет?

– А зачем меня удивлять? – рассердилась она.

– Потому что я хочу быть с тобой.

– И для этого нужен самолет?

– А что нужно? – рявкнул он.

– Например, спросить меня – хочу ли я быть с тобой.

Егор отпрянул назад и шумно выдохнул:

– Ты все еще не готова к серьезным отношениям?

– Что значит «серьезные отношения»?

– Значит, только ты и я. Навсегда.

– О-ооо… навсегда! – передразнила его Алекса. – Будто ты можешь знать, что будет завтра. И с твоими желаниями тоже.

– Про себя я знаю. Точно знаю. Я три года ждал этой встречи и готовился к ней.

– Что значит «готовился»? Уроки делал? – попыталась шуткой снять напряжение Алекса.

– Нет. Зарабатывал, – серьезно ответил Егор и замолчал, давая возможность официанту поставить на столик малюсенькие чашечки с кофе и огромные тарелки с многослойными пирожными, украшенными ягодами и размашистыми росчерками карамели от шеф-повара.

– Я слышала о твоих успехах и очень рада за тебя, – сказала Алекса, когда они остались вдвоем.

– Я для тебя зарабатывал, – фыркнул Егор.

– Зачем? Я и сама могу зарабатывать. Я просила? Давала надежду?

Они уставились друг на друга.

– Нет. Но я думал… Я… был уверен, что пока был пацаном без образования, без работы, ты не могла рассматривать меня как полноценного партнера для жизни. Но теперь все иначе.

– Егор, я сразу тебе все сказала, – отчеканила Алекса. – Я не стала продолжать отношения, когда поняла, что для тебя это серьезно. Собственно, можно сказать, что мы их и не начинали ведь.

– А как же та ночь? – Он гневно посмотрел ей в глаза.

– Одна ночь. На эмоциях были, помнишь?

– То есть дело не во мне? Ты принципиально не хочешь семью?

– Не хочу. Ни семью, ни детей.

– Почему же ты тогда работаешь в школе? – развел руками Егор.

– Открою тебе секрет: обязанность учителей – учить детей, а не рожать их.

– Это все вот это модное течение, да? Как это называется… чайлдфри?

– Называй как хочешь, мне все равно, – дернула плечами Алекса и отпила кофе.

Она была абсолютно не настроена продолжать эту дурацкую беседу и уже пожалела, что согласилась на встречу с Егором, да еще и предложила сюда приехать. Когда он звонил, у него был такой встревоженный голос, и она подумала, что ему нужна помощь или он хочет посоветоваться о чем-то важном. Но ей и в голову не пришло, что этим важным для него до сих пор является она.

– Ты живешь здесь одна? – вдруг спросил он.

– Нет, – холодно ответила она.

– А говоришь, не хочешь ни с кем быть.

– Это собака.

– Очень смешно. Но почему именно здесь? – Он вертел в руке десертную вилку и желчно скалился. – Потому что это самый крутой дом в городе?

– Просто нравится вид из окна.

– Значит, нравится вид из окна… – повторил он и, ухмыльнувшись, отломил вилкой кусок пирожного с такой силой, что тарелка под ним со звоном треснула.

Посетители заведения вздрогнули.

Не глядя ни на кого, Егор бросил вилку на стол и встал, засовывая айфон в карман:

– Ладно, посмотрим…

– Слушай, только не надо строить из себя Великого Гетсби, – взмолилась Алекса. – Тебе пора жить своей жизнью. Ты классный парень, успешный бизнесмен. Ты влюблен не в меня. Ты придумал себе что-то, и все. Ты плохо меня знаешь.

Он прекратил сборы и с вызовом посмотрел на нее:

– Я готов узнать лучше.

– Не надо. – Она тоже встала. – Я – точно не то, что тебе нужно. Придумай себе другую мечту. Или просто оглянись вокруг и заметь какую-нибудь хорошую девушку. Прощай, Егор.

Алекса поймала взгляд официанта и, нарисовав пальцем в воздухе завитушку, дала понять, что уходит и просит записать заказ на ее счет, после чего направилась к внутреннему выходу из кофейни.

– Не думай, что это конец! – крикнул ей в спину Егор.

Все, кроме Алексы, обернулись.

Он швырнул в разбитую тарелку пятитысячную купюру и вышел через другой выход на мороз.

* * *

Через двое суток вазелиновая эпопея закончилась, и стало полегче ухаживать за Солой. Она успокоилась и теперь больше доверяла Алексе. В первый день Нового года приходила медсестра, чтобы вставить собаке в лапу катетер, с помощью которого еще неделю можно было делать капельницы самостоятельно, подвешивая пакет с лекарством на штатив от фотоаппарата.

Алекса безвылазно сидела дома, по утрам занималась йогой, глядя за тусклый город, полный уставших от праздников жителей, смотрела сериалы, читала (иногда вслух, садясь на пол рядом с собакой и поглаживая ее за ухом), дважды в день после выполнения процедур по списку из ветклиники высылала Олегу фотки подопечной, а вечерами гоняла себя по беговой дорожке и выводила подышать на террасу, утаптывая все прибывающий снег.

Жизнь словно встала на паузу, зависла на высоте тридцать второго этажа. Алекса не была суеверной, но никак не могла справиться с нарастающим чувством тревоги и ощущением, что все выходит из-под контроля и приближается к какому-то рубежу. Вот что бывает, когда нарушаешь сложившуюся традицию!

По сути, когда Алекса ездила на Окинаву без Олега, то тоже проводила Новый год в одиночестве, но это было далеко от дома и в окружении неземной красоты. И потом, большая разница – уединяться по собственному желанию там, где тебе нравится, или быть запертой где бы то ни было под давлением обстоятельств. Очень давно Алекса не позволяла обстоятельствам решать что-то в ее жизни. От бездействия становилось не по себе. Не помогала даже музыка, которая круглосуточно вытесняла из головы тишину. Более того, уже трижды за время плена была прослушана подборка «Грусть 30 минут», что обычно составляло годовую норму Алексы.

Перечитав и пересмотрев все намеченное на каникулы, она принялась за разбор дедовых бумаг, которые им с матерью вручили на похоронах. Среди прочего нашлась красная книжечка с гербом СССР, на которой было написано «Военный билет». Там было указано, что дед поступил на службу в 1939 году и в боевых действиях участвовал лишь с июня по декабрь 1941 года. Ерунда какая-то…

Лично поехать в архив Алекса сейчас не могла, да и вряд ли там уже открыли все документы, а онлайн никакой информации, кроме той, что дед Семен был отчислен из рядов Красной армии в 1941 году, не нашлось. Обычно так писали, когда человек попадал в плен.

Ольга, мать Алексы, рассказывала, что в сильном подпитии ее отец не раз вспоминал, как их на корабле привезли в Финский залив и сразу же подбили, а потом солдат, как рыбу, вылавливали из воды сачками. И поскольку в отрывочных сведениях, которые дошли до Алексы, всегда фигурировали «два года плена», «финская война» и «полуостров Ханко», то она была уверена, что дед попал в плен именно тогда. Но если он попал туда в 1939 году, то в 41-м уже должен был бы вернуться. И куда делся дальше? Ведь Великая Отечественная только началась… Наверное, в военном билете, выданном лишь в шестидесятые годы (как значилось в нем самом) была ошибка.

Сведения в интернете о Зимней финской войне были скудными и противоречивыми: ответственность за начало военных действий каждая сторона возлагала на противника и трактовала события по-своему. Мнения историков расходились и в том, считать ли военный конфликт между Россией и Финляндией в 1939–1940 годах отдельной войной или частью Второй мировой.

Алекса погуглила и узнала, что полуостров Ханко после русско-финской войны 1939–1940 годов был передан в аренду СССР на 30 лет и на нем была размещена военно-морская база, которую немецкие войска в 1941-м пытались захватить. Ожесточенные бои были названы обороной Ханко, которая продлилась несколько месяцев. То есть дед попал в плен только тогда? А в финской не участвовал? Или участвовал, но не попадал тогда в плен? У Алексы голова шла кругом. Впрочем, какая теперь разница?

И у деда уже не спросить… Он и при жизни-то был человеком неразговорчивым, так что вряд ли бы ответил на возникшие вопросы. Помнится, когда Алекса училась в школе и ей задавали написать сочинение о воевавших родственниках, она каждый раз вынуждена была как-то выкручиваться. Про бабушку и дедушку по отцовской линии она не знала совсем ничего, и приходилось рассказывать про Семена Ивановича. Алекса упирала на то, что война – это настолько страшное событие, что фронтовики стараются о нем не вспоминать, и поэтому дед выбрал самую мирную из всех профессий – строитель, и далее объем сочинения добирался рассказом о восстановлении хозяйства после войны. Однажды Алекса приплела что-то про орла, который как символ свободы был наколот у деда во всю грудь, но учительница почему-то усомнилась в том, что это имеет отношение к свободе.

* * *

Накануне Рождества Алекса запихнула Солу в специально приобретенную сумку-тележку для перевозки животных и повезла на снятие швов в ветеринарную клинику, где ей делали операцию. Сама за рулем ехать не решилась, вызвала такси: надо было придерживать и успокаивать собаку, которая, кажется, поняла, что раз куда-то везут, значит, опять будет больно.

Длиннющая очередь была всего в один кабинет – к лучшему хирургу города. Он принципиально не записывал никого заранее и принимал исключительно по живой очереди. Об этом Олег не предупредил. Он вообще вышел на связь за последнюю неделю всего пару раз, коротко сообщив о том, что Лизе стало хуже. Алекса не беспокоила его расспросами, продолжая дважды в день высылать фотографии Солы, стараясь, чтобы в кадр попадала исключительно пушистая часть собаки.

В очереди только и было разговоров что о чудо-докторе, вытаскивающем зверей с того света, – просто Айболит нашего времени. Через два часа он начал представляться Алексе седовласым скрюченным старичком, который не спит, не ест и круглосуточно стоит у операционного стола. Еще через полчаса она мельком увидела его со спины, когда он выбежал в своем зеленом медицинском костюме и шапочке во двор клиники, к только что привезенной израненной собаке. Хирург оказался довольно высоким и, судя по походке, вовсе не старым.

– Сейчас уйдет на срочную операцию, и еще неизвестно, сколько мы тут просидим, – пронесся шепот по коридору. – Да… но уж лучше сидеть часами в коридоре, чем оказаться на месте владельцев той собаки.

Все одобрительно закивали, украдкой поглядывая на часы. Однако через несколько минут сидевшие около окон доложили остальным:

– Не успел. Пса даже не стали вынимать из машины. Идет обратно.

В коридоре наступила тишина. Испуганные владельцы поглаживали своих животных. Алексе захотелось срочно покинуть это место, она закрыла глаза и прибавила громкость в наушниках, чтобы не слышать разговоров о случившемся. Музыка застучала в голове, помогая хотя бы мысленно исчезнуть из клиники.

Вскоре Алексу дернули за плечо, она очнулась и вынула один наушник.

– Вы пойдете? – сердито, видимо, не в первый раз, спросили ее. – Ваша очередь! Или мы пойдем вместо вас.

– Да-да, мы идем, извините, – вскочила Алекса.

Она закатила сумку-тележку в кабинет и помогла молоденькой медсестре переложить на стол трясущуюся от страха собаку. Каждое прикосновение доставляло Соле боль, и она пыталась укусить каждого, кто протягивал к ней руку, – пришлось надеть намордник. Медсестра резко сдернула пластыри, обнажая швы для хирурга, который должен был вот-вот подойти.

– Даниил Викторович сейчас будет, – пояснила она.

Через минуту из смежного помещения вышел доктор, надевая новые резиновые перчатки.

– Так-так, что тут у нас? – спросил он, потирая руки и глядя на карту «больного», заранее открытую медсестрой на экране компьютера. – Угу…

Он ловко снял швы, несколькими движениями разрезав на части торчащие из тела нити. Сола взвизгивала и вырывалась, Алекса и медсестра держали ее в четыре руки. Потом хирург сел за стол, быстро набил что-то на компьютере, выписал пару рецептов и, подавая их Алексе, снял маску:

– Ты серьезно меня не узнаешь?

Она уставилась на его лицо, пытаясь узнать хоть одну знакомую черту, и лишь когда он улыбнулся, обнажив щербинку между передними зубами, воскликнула:

– Данил? Не может быть!

– Почему не может? – улыбнулся он еще шире. – А ты совсем не изменилась.

– Да ладно тебе.

Они с любопытством разглядывали друг друга.

– Точно говорю, не изменилась, – подтвердил Данил. – С тех самых пор, когда мы последний раз виделись.

– А когда мы последний раз виделись? – засмеялась Алекса.

– Не удивлен, что ты не помнишь.

– Будто ты помнишь!

– Я помню, – коротко сказал он и перевел разговор на другую тему. – Ты, кстати, хорошо ухаживаешь за собакой, все выглядит очень даже неплохо. И ты молодец, – почесал он Солу за ушами, – у-уумница. Алекса, вы не сидите больше в очереди, оставь свой телефон, я подъеду к вам на следующей неделе, посмотрю, как все дальше заживает.

– Правда? Вот спасибо! – искренне поблагодарила она, помогая медсестре снять собаку со стола. – А то начнется учебная четверть, и мне кровь из носу надо будет полдня проводить на работе. Как думаешь, собака высидит столько одна?

– Должна. В крайнем случае запирай ее в вольере, чтобы случайно нигде не застряла.

– Спасибо большое, Данил! Мы будем ждать, заезжай. Если очередь в коридоре закончится до следующей недели, – весело подмигнула Алекса, бережно заталкивая собаку в переноску.

Медсестра, помогавшая ей, ехидно заметила:

– К Даниилу Викторовичу очередь не заканчивается никогда.

* * *

Утро Рождества началось со странного звонка.

– Зуйкова Александра Павловна? – раздался приятный мужской голос в телефоне.

– Да… А вы кто?

– Я нотариус.

– Кто? – недовольно переспросила Алекса, которой пришлось прервать тренировку.

– Нотариус. Я бы хотел вас пригласить для оглашения завещания.

– Вы смеетесь? Какого завещания?

– Я не могу сообщать такие вещи по телефону, нам нужна личная встреча.

– Ничего не понимаю… – призналась Алекса.

– Именно поэтому нам и нужно увидеться, – терпеливо объяснил мужчина.

– Но… к сожалению, в ближайшие дни я не могу выйти из дома…

– Давайте я подъеду к вам сам, – предложил нотариус.

– Вы? И сколько стоит ваш выезд?

– Моя работа уже оплачена.

– Кем?

– Неважно. Назовите адрес.

– Ф-ффф… ерунда какая-то, – Алекса потерла лоб. – Ну… хорошо. В моем доме внизу есть кофейня, давайте встретимся там.

Она продиктовала адрес.

– Хм… интересно, – произнес нотариус, – интересно…

Теперь явно удивлен был он.

– Что интересного? – спросила Алекса.

– Ладно, разберемся на месте. Я подъеду в течение часа, вам удобно?

– Хорошо, подъезжайте.

* * *

Через несколько дней, накануне начала самой длинной учебной четверти, Алекса встретила у подъезда Веру и Наталью. Они не виделись около двух недель, и им не терпелось обменяться новостями.

– Мы опять идем в пентхаус твоего знакомца? – спросила Наталья, задирая голову, чтобы рассмотреть высотку.

– Нет, тут ситуация поинтереснее, – ответила Алекса, пропуская подруг в подъезд.

– Но дом ведь тот же, – заметила Вера.

– Вот поэтому и интереснее. – Алекса вызвала лифт и выдержала загадочную паузу. – Сейчас все сами увидите.

Еле уместившись в кабинку втроем в зимних одеждах, подруги рассмеялись: Наталья, занимавшая более половины лифта, сверху посмотрела на бывших одноклассниц; дальше по росту и объему шла Вера; она по традиции перевела взгляд на самую мелкую – Алексу.

– Расчет окончен! – доложила та. – Надеюсь, не застрянем.

– На что намекаешь? – в шутку возмутилась Наталья. – Это шуба создает иллюзию объема! Вес прежний!

– У меня – не факт, – вставила Вера, расстроено глянув в зеркало на стене: влажный снег растопил укладку прежде, чем девчонки успели ее заметить.

– Кстати, как съездили? – спросила Алекса.

Имелись в виду новогодние каникулы, на которые подруги разъезжались со своими семьями.

– Мы отлично, – смущенно ответила Вера.

– Мы неплохо, но мало, – пожаловалась Наталья, – на сам Новый год я еще работала как лошадь, а за пару дней до конца каникул уже надо было вернуться.

– Такой у тебя бизнес, – сказала Алекса, – веселый.

– Да уж, уписаться со смеху, – отмахнулась Наталья. – Сама-то как?

– Да, как твой ежегодный побег, удался? – присоединилась к вопросу Вера.

– Это отдельный разговор. Не получилось побега на этот раз.

У подруг расширились глаза:

– Да ладно! Что-то случилось?

– А что нам не позвонила?

Лифт остановился на девятом этаже, давая возможность сменить тему.

– Мы не на верхний этаж приехали? – удивилась Вера.

– В этом и прикол. – Алекса достала из кармана ключи и потрясла ими в воздухе.

Она подошла к двери справа от лифта и открыла ее, приглашая подруг войти. Шаги эхом раздались по пустым комнатам. По сравнению с пентхаусом квартира была небольшой, но с хорошей планировкой, абсолютно новой, без мебели, с добротным невычурным ремонтом.

– Не понимаю, что это? – спросила Наталья.

– Это квартира, – заговорщически посмотрела на нее Алекса, – которую кто-то хочет подарить мне инкогнито, судя по всему.

– В смысле? – Верины и без того огромные глаза превратились в блюдца.

– Вчера меня навестил некий нотариус и огласил завещание неизвестного мне гражданина, который оставил мне эту квартиру в наследство.

– Как это – неизвестный?

– Абсолютно незнакомый, прикиньте.

В раздумьях все трое прошлись по комнатам еще раз.

– Лично я всегда офигевала от твоего круга знакомств – в хорошем смысле. Так что не сказать, что сильно удивлена, – то ли в шутку, то ли всерьез произнесла Наталья.

Алекса усмехнулась:

– Не знала, что ты обо мне настолько хорошего мнения.

Озираясь, Наталья стянула шапку, из-под которой тут же вынырнуло невесомое кучерявое облако объемом с три головы. Вера инстинктивно пригладила свои окончательно распрямившиеся локоны.

– У тебя есть предположения, кто это может быть? – с тревогой спросила она.

– Внятных идей нет. Поэтому я вас и позвала. Кстати, здесь даже сесть не на что, так что давайте пойдем в уже знакомый вам пентхаус, – предложила Алекса. – Это в соседнем подъезде. На верхнем этаже, как вы помните.

Пока подруги меняли локацию, Алекса вкратце объяснила, что из-за похорон деда и просьбы друга посидеть с раненой собакой ей пришлось остаться в городе.

– Надо же, как неудачно сложилось, – посочувствовала Наталья.

– Что же ты нам ничего не сообщила? – с укором произнесла Вера.

– А чем бы вы помогли?

В коридоре пентхауса показалась собака, она ползла к пришедшим навстречу, передвигая только передние лапы, плоский лысый зад волочился сзади по полу, дергая самым кончиком хвоста.

У Веры и Натальи на глаза навернулись слезы:

– Какой кошмар…

– Бедняга… Спереди такая красивая.

Алекса погладила Солу по голове, та прижимала уши и вся напрягалась при каждом прикосновении, опасаясь, что могут задеть больные места. Подруги медленно прошли в гостиную, чтобы собака не волновалась и успевала за ними. Она заползла на свою подстилку, обложенную чистыми одноразовыми пеленками, и устало улеглась на бок.

Алекса предложила подругам присаживаться на диваны, расставленные буквой «П» вокруг низкого массивного журнального столика, и пошла за соками на совмещенную с гостиной кухню.

– А это чья квартира? – крикнула ей Наталья, залезая на самый большой диван с ногами.

– Это моего давнего знакомого, Олега. Мы с ним еще в Испании подружились.

– Это когда ты поступила в университет в Кадисе, да? – уточнила Вера, примостившаяся на самом краешке другого дивана.

– Не когда поступила, а уже ближе к отъезду, – донеслось в ответ с кухни.

– Ясненько, – протянула Наталья и ослабила широкие лямки тесного лифчика, блаженно закатив глаза.

Вера улыбнулась, глядя на нее, и пошевелила под столом ступнями, еще не согревшимися после улицы. Наталья продолжала окапываться на выбранном месте: она расстегнула брюки, освободила волосы от заколки, подоткнула под бока подушки и укрыла ноги пледом, который ей подала Вера.

Алекса принесла соки и, бросив взгляд на Наталью, заметила:

– Я смотрю, настрой на разговор у вас серьезный.

Наталья довольно хихикнула и сразу перешла к делу:

– Колись, это, значит, ты на Окинаву ездишь с Олегом?

– Да, иногда. – Алекса уселась по-турецки на пол рядом с Солой.

– Может, это он в благодарность за собаку тебе купил? – предположила Вера, продолжая тайком двигать пальцами на ногах.

Алекса хмыкнула:

– Крутовата благодарность, не находишь? И зачем такой сложный путь? Мог бы прямо мне сказать – и все. Да, он знает, что мне нравится этот дом, что квартира тут мне не по карману, но искать в хосписе умирающего старика без родственников, чтобы на него оформить жилпощадь, которую тот завещает мне…

– Н-да… сложновата схемка, – согласилась Наталья, допивая сок. – Слушай, а чай горячий у тебя есть? Холод тут собачий.

Сола тихонько тявкнула, будто возразив ей. Подруги рассмеялись.

– Но-но! Мы попросил бы не оскорблять атмосферу этого дома! – перевела с собачьего на человеческий Алекса и серьезно добавила: – Чая нет, но есть кофемашина.

– Если кофе горячий, то пойдет.

– Сидите, я сделаю, – встала Вера.

Возражений не было.

– А может, Олег боялся, что ты откажешься от квартиры? – вернулись подруги к разговору уже под кофе.

– Мне кажется, у нас не такие отношения, чтобы столь сложные обходные пути придумывать. Да и не до этого ему сейчас, он в Германии с дочкой, он нужен там. Когда бы он занимался оформлением всего этого здесь?

– Если у Олега есть свой юрист, то что там долго делать? Позвонил, поручил – и все! – возразила Наталья.

– Я бы знала этого юриста, – уклончиво сказала Алекса, не уточняя почему. – Конечно, Олег первым приходит на ум, поскольку квартира в этом же доме. Но о том, что я нахожусь здесь, нотариус явно не знал. Он был сильно удивлен.

– Да, если бы это был юрист Олега, то он не должен был удивиться, – согласилась Вера.

– Ну хорошо, – подала голос из своего окопа Наталья, – а почему бы тебе прямо у Олега не спросить, его ли это подарок?

– Я это обязательно сделаю, как только он будет на связи. Он уже несколько дней не отвечает ни на звонки, ни в мессенджерах.

– Думаешь, что-то с дочкой? – насторожилась Вера.

– Боюсь этого.

– Тьфу-тьфу-тьфу, будем надеяться, что все обойдется, – поплевала через плечо Наталья и кряхтя вылезла из-под пледа.

– Да, будем, – согласилась Алекса и спросила ее: – Ты куда?

– Пойду сварю себе еще кофе, – зевая, Наталья прихватила заколкой свою волнистую шевелюру.

– Давай. Можешь еще в холодильнике пошарить, что найдешь – все твое.

– Спасибо, – уже что-то жуя, поблагодарила Наталья, – вам притащить чего-нибудь?

Вера с Алексой переглянулись и хором ответили:

– Нет.

– Ал, а ты точно не знаешь этого старика? – все пыталась найти хоть какие-нибудь зацепки Вера.

– Я звонила в хоспис, съездить пока возможности не было, – Алекса кивнула на собаку, поясняя причину, – сказали, он давно там лежал.

– Но кто же оплачивал его пребывание там, если родственников не было?

– По телефону объяснили, он сдавал свою квартиру.

– Эту квартиру, которую тебе подарил?

– Нет! Это другая квартира.

– И когда она у него появилась?

– Пока не знаю, говорю же, по телефону отказываются об этом говорить. А в Едином реестре надо делать запрос на выписку, и она готовится рабочий день или два, а сейчас были праздники.

– Получается, – рассуждала Вера, морща лоб и прокручивая кольцо на безымянном пальце, – кто-то хочет тебе вручить квартиру, зная, что в открытую ты не примешь такой подарок.

– Или хочет сильно удивить! – вставила Наталья, возвратившись к диванам с тарелкой съестного и кофе. – Поверьте моему опыту в организации праздников, человек выбирал квартиру именно в этом доме, зная, что она тебе понравится и ты не захочешь от нее отказываться.

– Или кто-то просто купил одну из лучших квартир в городе… – вслух размышляла Вера.

– Значит, надо думать, кто это может быть. – Наталья блаженно закопалась обратно в подушки и плед. – Какие еще есть варианты, кроме Олега?

– Пф-фф… – оттопырила губу Алекса. – Да не могу я сказать, что с кем-то у меня были настолько близкие отношения, чтобы такой подарок был вообще уместен. Вы же знаете, я ни с кем сильно не сближаюсь.

– А я считаю, что как раз то, что ты держишь мужиков на расстоянии, и возбуждает в них желание сворачивать из-за тебя горы! – заключила Наталья.

– Девочки, а почему вы рассматриваете только мужчин? – вдруг спросила Вера. – Может, это подарок от женщины?

Все трое уставились друг на друга, соображая, что имеется в виду.

– Покажи завещание! – скомандовала Наталья и отодвинула тарелку, освобождая столик для бумаг. – Там указана дата твоего рождения?

Алекса вскинула бровь:

– Хм… Хотите сказать, что квартиру подарили вовсе не мне, а?.. – и пошла за документами, врученными нотариусом.

– Почему нет? – вспыхнула Вера. – Она же ведь тоже Зуйкова Александра Павловна! Помнишь, какая путаница была из-за этого в школе?

Алекса согласно кивнула.

– А я не помню никакой путаницы, – призналась Наталья.

– Это потому что ты пришла к нам в шестом классе, как раз когда Сандра уже уехала учиться в пансион для одаренных детей. – Вера в возбуждении зашагала вокруг диванов. – А до этого у нас в журнале друг за другом шли две Зуйковых Александры. Учителя на заменах всегда думали, что это по ошибке дважды одно и то же написали.

– Не-еет, это вряд ли, – задумчиво произнесла Наталья, – по-моему, в завещании должны быть указаны паспортные данные и адреса обеих сторон.

– Алекса, тогда ищи и паспорт! – крикнула Вера.

Через минуту все трое склонились над документами, разложенными на журнальном столике. Собака заскулила, чувствуя тревогу людей. Пришлось ее успокаивать.

– Тут твои данные и адрес, значит, квартиру завещали все-таки тебе, а не сестре, – заключила Наталья.

– Подождите, – не сдавалась Вера, – а если это подарок не ей, а от нее – тебе?

– Интересный поворот… – потянулась к тарелке Наталья.

– Странная версия, – помотала головой Алекса, – учитывая, что столько лет от нее никаких вестей. И с какого перепугу вдруг ей что-то дарить мне? Одно дело, если бы это был отец…

– Да, это логичнее, – подхватила Вера. – У отца могло быть чувство вины, которое он хотел бы загладить.

– Чувство вины – у моего отца? – усмехнулась Алекса. – И почему только передо мной?

– Пожалуй, да, – согласилась Наталья, в задумчивости шаря рукой по уже пустой тарелке, – не очень стыкуется.

– А вдруг эта квартира в залоге или там какие-то проблемы с законом, а? – выдала новую версию Вера, заправляя непослушные прямые прядки за уши. – Ведь наследуется не только имущество, но и все долги вроде, если вступаешь в наследство.

– Хочешь сказать, что это может быть такая подстава? – прищурилась Алекса.

– В чем подстава-то? – не согласилась Наталья. – Одно дело, если бы тебе предлагали взятку или подарок, а потом обвинили, что ты взяла это за оказание каких-либо услуг. А какие ты можешь противозаконные услуги оказать? Оценку поставить повыше или пониже? Бред какой-то. Или уж надо совсем в пух и прах разругаться с кем-то, не знаю, с чиновником каким-нибудь. Скорее уж это чей-то розыгрыш.

– Это у тебя профдеформация, Ноть, – возразила Вера, – ну какой розыгрыш? Зачем?

– Ой, – махнула на нее Наталья, – если бы я задавала своим клиентам вопрос «зачем», то осталась бы без работы, честное слово! Я точно знаю, если человеку с деньгами втемяшилась в башку самая бредовая идея, то это лишь вопрос времени – найти желающих воплотить ее в жизнь.

– Ты так говоришь, будто любой бред воплощаешь за деньги.

– Я – не любой. Но работаю в ивенте не я одна. Я отказываюсь, другие – делают.

Вера собрала волосы в привычный хвостик и присела на край дивана:

– Алекса, ты проверила в Госреестре, квартира реально числится за умершим человеком?

– Да, на данный момент за ним. А мне теперь надо вступить – или не вступить – в права наследования в течение ровно шести месяцев со дня даты его смерти. А умер он, как мой родной дед, где-то перед Новым годом. Значит, до конца июня время есть.

– Это хорошо, – немного успокоилась Вера, – можно все обдумать, как следует.

– А ты можешь отказаться? – спросила Наталья.

– Могу, конечно. И тот, кто дарит, знает, что у меня есть такое право и что я могу им воспользоваться.

– Значит, этот человек не хочет на тебя давить, – сделала вывод Вера. – Если ты не вступишь в права, квартира вернется ему?

– Кому? Умершему? – засмеялась Алекса.

– Нет, – поправила себя Вера, – тому, кто купил ее на имя умирающего.

– Да я поняла, – успокоила ее Алекса. – Нет, в завещании об этом ни слова. Значит, имущество станет выморочным. Это термин такой – «выморочное имущество», мне вчера нотариус объяснил.

– И что это означает?

– Что имущество отойдет государству.

– Ничего себе! – присвистнула Наталья.

– Слушай, а было еще что-то за последнее время у тебя странного, необычного, того, чего раньше никогда не было? – обратилась Вера к Алексе.

– Ну… дед умер.

– Хочешь сказать, он был тайным миллионером и мог купить такую квартиру? – Наталья зевнула.

– Нет, конечно. Ему недавно дали квартиру как ветерану, но в его городе. Погодите-ка… последний месяц несколько раз звонила его жена, говорила, что дед что-то хочет сказать…

– А ты не узнала? – возмутилась Наталья. – Так надо спросить у бабки, что он хотел.

– Не факт, что он доложил ей об этом. Да и она уже не скажет, я ее видела, не похоже, что она что-то может помнить и соображать. Кстати, Данила Ковалева видела, представляете? – вдруг вспомнила Алекса, глядя на собаку, рядом с которой все еще продолжала сидеть на полу. – Это он Сольку оперировал.

– А он, кстати, мог, – задумчиво произнесла Вера.

– Что мог? – не поняла Алекса.

– Квартиру тебе купить. Он в тебя влюблен со школы.

– Да ладно?

– Точно, – подтвердила Наталья.

Алекса прыснула:

– Да я первый раз об этом слышу!

– Это потому что он просил не говорить тебе.

– Вы это сейчас серьезно? Вы давно знали?

– Ну… как бы практически весь класс знал. В последний год учебы, – переглянулись Вера с Натальей.

– А я?

– А тебе было не до этого в одиннадцатом классе. Так ведь?

Алекса замолчала, возразить было нечего.

– Короче, – подытожила она встречу, вставая с пола, – я думала, вы мне поможете, а вы только еще больше все запутали. Предлагаю прения завершить и заказать из кофейни внизу чего-нибудь поесть, они быстро приносят.

– Да зачем, поздно уже, – вежливо произнесла Вера.

– А вы хотите есть? – искренне удивилась Наталья.

– Ну ты-то, понятно, уже нет, – подколола ее Алекса.

– Я, между прочим, на всех приносила перекус, хотя вы и отказались, – надула губы Наталья. – Можно подумать, я одна все съела!

– Что ты, Нотя, мы и не подумали так, – успокоила ее Вера.

– Угу, просто, наблюдая сей факт, не могли поверить своим глазам, – с деланой серьезностью добавила Алекса.

И вслед за ее словами гостиная взорвалась смехом.

1

Здесь были подруги в начале романа «Упасть в облака».

2

Историю дружбы трех подруг читайте в двух первых романах Светланы Слижен «Люби меня меньше» и «Упасть в облака».

Носи черное, помни белое

Подняться наверх