Читать книгу Поганый лес - Светлана Весельева - Страница 3

Глава 3. Поиски плотника

Оглавление

Утро было хмурым, пасмурным. Митька проснулся от шума во дворе, размял затёкшую руку. Беляна спала на лавке, прикрытая тулупчиком. Митька ночевал на сложенных у стены досках.

— Митька! — донеслось со двора. — Ми-и-итька-а!

Мужики пришли к дому плотника, когда только начало светлеть небо. Поп прислал младшего сына — тощего вертлявого Петьку, чтобы нёс икону. Предполагалось, что нечисть от светлого лика побоится своевольничать, и это облегчит поиски.

Митька вышел из мастерской, тихо прикрыл скрипучую дверь. У калитки столкнулся с Устиньей. Знахарка остановилась и кивнула здороваясь. В детстве Митя её боялся, как и вся детвора в селе.

Устинья была похожа на Бабу-Ягу: сухая, костлявая, с резкими скулами на худом лице и длинным крючковатым носом. Она посмотрела на Митьку тёмными в морщинках глазами, потом поправила платок, заправляя седые волосы, и вышла за калитку.

— Сестра у тебя, — сказала она вскользь, буднично, как будто ничего особенного не произошло.

Но ведь произошло! Произошло очень особенное. Митька обернулся на хату. Улыбнулся. Сестрёнка! Он вырезал для младенца деревянную погремушку и прятал её в мастерской.

Захотелось вернуться за игрушкой и пойти поздравить мать, посмотреть на сестру. Но собравшиеся на поиски мужики торопили. У всех дела в хозяйстве, да и выяснить надо, что там с Иваном черти сделали. Митька и сам знал, что надо спешить, но ноги не шли.

Идти в Поганый лес было страшно. Поднимаясь по склону Стрижамента, Митька всё ждал, что вернутся птицы, кусты снова начнут стегать его по лицу. Полезут из земли деревья, скрипя стволами и роняя ветви. Но было тихо.

Успокоился даже ветер. Утро было прозрачное, холодное, влажное. Голые ветви деревьев издалека казались опутанными туманом, словно паутиной. Митька от этой тишины ещё больше нервничал. Казалось, деревья заманивают, ждут, когда люди отойдут далеко от жилья.

Митя старался идти рядом с Петькой, несущим икону. Мальчишка преисполнился важности, шёл медленно, словно копируя отца, совершающего крестный ход. Мужики торопили, но Петька не слушался.

Тонко и звонко он вдруг запел: «Господи, Боже Великий, Царю безначальный, пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим. Защити, Архангеле, нас от всяких врагов, видимых и невидимых. О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Демонов сокрушитель, запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах перед лицем ветра».

Проходя мимо каменной бабы, Петька прервал благочестивое пение и выразительно плюнул в идола. Мужики осуждающе загалдели. Мало ли что за сила в Поганом лесу беснуется? Не стоит злить местных духов, особенно когда не знаешь добрые они или злые. Но Петька на возражения не отвечал. Выставив перед собой икону, он шёл к Поганому лесу, чувствуя себя спасителем всей земли русской.

Мите казалось, что кости в его ногах стали мягкими и он вот-вот рухнет в траву. Тело опять стала бить дрожь. Всю дорогу он рассказывал мужикам о том, что видел в лесу. Над ним посмеивались, пугали, тыкая веткой в спину. Но когда подошли к Поганому лесу, шутки поутихли. Петька остановился и выставил икону перед собой словно щит.

— Ба-ать-ка! — закричал Митька дрогнувшим голосом.

— Ива-а-ан! — подхватили мужские голоса.

Постояли, оглядываясь, покричали. Вошли в лес. Снова покричали. Лес отвечал звонким птичьим пением.

Дошли до липки. Нашли топор, испачканный кровью, перевёрнутую тачку. Перешёптывались, крестились.

Митька поднял топор, обтёр лезвие о землю. Кровь дерева была такой же красной, как у людей. Разве так бывает? Берёзовый сок, к примеру, совсем прозрачный. Митьку замутило от мысли, что он пил кровь дерева, пусть и прозрачную.

Вокруг деревьев вздымалась влажными комьями земля. Как будто великан окапывал стволы, переворачивая прошлогоднюю траву вверх корнем.

— Слушай, Мить, а ты не брешешь? — спросил кузнец. — Может, ты батьку своего того… Сам порешил? И кровь на топоре его? А сказки нам эти тут рассказываешь, чтобы тебя на каторгу не забрали? Кровь на топоре красная, откуда у деревьев кровь?

— А ты сам попробуй! Вон на стволе рана от топора! Давай, руби! — возмутился Митька и вспыхнул от несправедливого обвинения.

От злости даже стал меньше бояться. Мужики осмотрели раненный ствол. На нём в оставленной топором щели были видны кровавые подтёки. Кузнец собрался было продолжить свою мысль про отцеубийство, и даже рот открыл, чтобы предположить, как плотников сын дерево кровью мазал, но передумал. Перекрестился и закричал:

— Ива-а-ан! Ванька-а-а!

Крик громко, гулко прозвучал в лесной тишине. Мужики подхватили, стали звать плотника. В поисках разбрелись по лесу. Кричали, заглядывали под кусты и в дупла, искали следы.

Митька вытащил из кустов тачку. Батька бы отругал, если бы сын её бросил в лесу. На душе было паршиво. Все звучали в голове слова кузнеца, обвинявшие в убийстве отца. Мужики при этих словах уставились на Митю, словно верили в них и ждали ответа. Как они могли так подумать?

Митька любил отца, стремился во всём быть на него похожим. Разве он смог бы? А липка смогла. Ей-то что до человеческой любви? А может, дереву и вправду было так больно? Парень стал осматривать землю вокруг липы. Следов отца не нашёл.

Искали почти до вечера. Обошли вершину горы. Дошли до каменной караулки, где проживал лесник. Мог ведь потерявшийся от страха Иван пойти в противоположную сторону от дома и переночевать у лесника? Мог. Митька подёргал висящий на двери замок. С тоской посмотрел вдаль, на голубеющие предгорья.

Надо было возвращаться. В душе теплилась слабая надежда на то, что Иван вернулся, пока его искали в лесу. Сидит в тёплой хате, качает новорождённую дочь. Мамке надо помочь с хозяйством. Беляна ещё…

Мужики молча шли обратно. Петька от усталости растерял торжественность и важность, плёлся позади всех, икону нёс, прислонив к боку. Митька готов был плакать от отчаяния. Чтобы там не шептала надежда на благоприятный исход, а батьки больше нет. Он осознавал это с пронзительной ясностью.

Хотелось закрыться в мастерской и реветь как малолеток, размазывая по щекам слезы. Но ведь он теперь единственный хозяин в доме, мамке опора и сестре вместо отца. Не до слёз, надо быть сильным. Как батька. И Митя, украдкой смахивая текущие из глаз слёзы, чуть отстал от мужиков. Не хватало ещё, чтобы заметили его слабость.

У хаты плотника попрощались. Кузнец предложил и завтра пойти на поиски. Митька вскинулся было от новой надежды. Тела ведь не нашли, может, правда, жив Иван? Но остальные хлопали его по плечу, советовали крепиться и матери быть опорой. Заочно схоронили Ивана.

Митька вошёл в хату, опустил голову. Мать сидела на лавке, кормила младенца. Она подняла на сына глаза, полные надежды. Парень помотал головой.

— Это ничего, — сказала Анна. — Он вернётся. Тело мёртвое не нашли, значит жив мой Ванечка. Разве он не захочет на дочку посмотреть? Ведь так ждал, когда ребёнок народится. Он вернётся. А мы его подождём.

В голосе её звучала уверенность. Мите даже полегчало от материных слов.

— Если бы волки задрали, вы б одежду нашли, — продолжила Анна. — Не сквозь землю же он провалился.

Митька отчего-то вздрогнул. Колыхнулось воспоминание, ярко и болезненно вспыхивая перед глазами: липа беснуется, крутит ветвями, воет. А под её стволом из земли торчат отцовы руки, цепляются за воздух. А потом всё пропало, словно провалилось. Но ведь так не могло быть. Митька тогда от страха боялся обернуться. Он совершенно точно не оборачивался.

Митя тряхнул головой, прогоняя обманное воспоминание.

— Как назовёшь дочку? — спросил он мать улыбнувшись.

— Никак. Отец вернётся и назовёт, — ответила Анна, отнимая девочку от груди. — На, подержи сестрёнку.

Митька неумело взял ребёнка, посмотрел на крошечное некрасивое личико. Как из таких маленьких сморщенных старушек получаются красивые девки?

Мать тяжело поднялась. Стала собирать на стол ужин. Митька посмотрел на неё и как будто увидел заново. Анна постарела за эту ночь. Морщины от губ резко и отчётливо выделялись на бледном лице. Может это из-за неровного света керосинки? Всегда аккуратно убранные под платок волосы были наспех сколоты гребнем, выбившиеся пряди падали на лоб. На рубахе расплывались мокрые молочные пятна. Двигалась Анна тяжело, медленно.

— Мамань, ты ложись, я сам, — торопливо сказал Митька.

Он вошёл в родительскую комнату, положил сестру в люльку. Отец делал колыбель с особым старанием, даже напевал:

«Сон да Дрёма, приди в дом,


Сядь на люлечку верхом,


Укачай моё дитя,


До белого до утра.


Ангел в головах стои́т,


Богородица хранит».

— Я тебе погремушку сделал, — прошептал Митька. — Спи, Маруська, мамке нашей не докучай.

Имя само прилепилось, и выдумывать не надо. Маруська она и есть. Машенька. Митя прикрыл люльку вышитой занавеской. Чуть качнул её.

Анна села на лавку, положила руки на стол. Митька испугался, что она сейчас заплачет и тогда он не сможет быть сильным, превратится в маленького испуганного ребёнка. А ему ведь нельзя. Никак нельзя!

— Мамань, ты поешь тоже. Тебе силы нужны. Кто за скотиной ходил, пока меня не было? Беляна? — торопливо спросил он.

— Домна приходила. Помогла. Сказала, завтра Лизу пришлёт, — тихо ответила мать.

У Митьки аж сердце зашлось. Лизонька, светлый ангел, придёт к ним в хату?

— От Беляны твоей совсем проку нет, — прервала Анна Митькины мечтания. — Ты отвёл бы её, откуда привёл. Может, её кто ищет? Убивается, как мы.

— А где она? Спит, что ли?

— В мастерской, — махнула рукой Анна. — Домна сказала, что сидит девка на лавке, ручки белые на коленках сложила. Отведи её обратно. Люди что говорить начнут?

— Что у тебя племянница из Спицевки гостит, — рассеянно ответил Митька. — Надо бы покормить её. Я пойду, приведу.

— Спать-то где будет?

— У меня на кровати пусть спит, я на печь лягу. Не вести же мне её в лес ночью? Завтра видно будет.

— Странная она. Молчит. К хозяйству совсем не приучена. Может умом убогая? Или из богатой семьи. Найдут её у нас — беда будет. Скажут, украли девку, — ворчала Анна.

Митька и сам понимал, что Беляне в их доме не место. Чужая она, не родня. Может, и права мать, ищет её кто-то. Надо назад вести. Но когда вошёл в мастерскую и ласковый взгляд зелёных глаз обратился к нему, Митя забыл о своих размышлениях. Какая же она чужая? Разве от чужих улыбок так тепло бывает? Разве чужих хочется обнимать?

Беляна поднялась с лавки, шагнула ему навстречу, руки к груди прижала. Рада видеть его, понял Митька.

— Что же ты тут? Пойдём в хату. Пойдём, поешь. Спать на кровать ляжешь. Так и прождала меня здесь весь день? — спросил он, подавая ей тулупчик.

Девушка кивнула. Она улыбалась так светло и восторженно, словно Митька сам был ангелом небесным.

— Тебя, наверное, ищут? — спросил Митя, когда выходили из мастерской. — Ты домой дорогу знаешь? Я провожу тебя утром, хочешь?

Беляна замотала головой, взгляд её сделался тревожным, умоляющим. Она схватила Митьку за рукав, стала заглядывать в глаза. Он с облегчением понял, что девушка не хочет уходить. Похоже, боится, что её прогонят.

Ну нет, так нет. Место в хате есть, еды хватит. Теперь он за главного, как решит, так и будет. А что к хозяйству не приучена — не беда. С этим знанием не рождаются. Маруська тоже не приучена, а подрастёт и всё уметь будет.

Когда вошли в хату, Анна уже легла. Митька поставил перед девушкой кашу, подвинул миску с хлебом. Молча смотрел, как она ест. Беляна ела аккуратно не спеша. Улыбалась.

Тёплый жёлтый круг света от лампы падал на стол, освещая руку Беляны. Права мать, некрестьянских кровей девка. Очень уж беленькая. Руки труда не знают, без мозолей, кожа гладкая.

И вся Беляна какая-то яркая. Митька не смог бы объяснить, если бы его спросили. Но был в девушке странный свет. Как будто все цвета в ней преувеличены. Вот глаза как весенняя зелень. Разве глаза могут быть такими зелёными? И волосы как солнечный луч или облако. К таким белым волосам и брови полагаются белые, а Беляна темнобровая и ресницы у неё тёмные, пушистые.

После ужина Митя проводил гостью в свою комнату, задёрнул занавеску в дверном проёме, чтобы не смущать девушку. Убрал остатки ужина. Погасил лампу. Улёгся на печь.

Сон пришёл не сразу. Сначала Митька долго вспоминал, как они с мужиками шли по лесу. Как звали Ивана. Мать права, если бы напали волки — остались бы следы. Если только отец не провалился сквозь землю. Вновь замелькали в памяти страшные картины. Митя распахнул глаза, вглядываясь в темноту, прогоняя страшные видения.

В хате тихо и тепло. Пахнет кашей и стиранным бельём. Захныкала Маруся, Анна заворочалась.

— У-у-у-у… Ну тише, тише, — шептала мать.

Заскреблась за печью мышь. Уютные родные звуки, наконец, убаюкали. Митя успел подумать, что надо оставить на ночь кошку в хате, чтобы поймала мышь и провалился в сон.

Снился Митьке Иван. Он стоял у Марусиной люльки и смотрел на девочку, покачивая головой.

— Ах, краса какая, — довольно шептал отец, боясь разбудить дочь. — Смотри сына за сестрой, такой красоте глаз да глаз нужен! Не успеешь оглянуться, как женихи начнут порог обивать.

— Бать, я её Марусей назвал, — виновато прошептал Митька.

— Хорошее имя, пусть будет, — согласился Иван. Он вытащил из люльки погремушку, сделанную Митькой. Прищурился рассматривая. — Хорошая работа. На ярмарку в Ставрополь таких сделай. Хорошо покупать будут, я уж вижу. Выйдет из тебя мастер, Митька.

— Бать, ты когда вернёшься? — замирая, спросил Митька. — Где искать тебя?

— Не ищи, — ответил отец и взял из люльки дочь, прижал к себе баюкая. — Ты теперь за меня.

Поганый лес

Подняться наверх