Читать книгу Черная соль Карпат - Татьяна Германовна Осина - Страница 8

Ана вышла из церкви не сразу. Она стояла у боковой стены, пока не перестала слышать собственное сердце как отдельный звук, а ключи в кармане не перестали казаться кандалами. Потом достала из сумки телефон, посмотрела на пакет с сим-картой и не вскрыла его. Она не хотела, чтобы первая “польза” от Драгоша стала поводом для первого “почему ты не отвечала”.

На улице день был ровный, пасмурный. Солнца не видно – только свет, который не греет и не обещает. Деревня жила медленно: где-то стучала калитка, где-то звякала посуда, где-то вздыхала собака. И всё равно Ане казалось, что тишина здесь не пустая, а занятая – как место, где сидит кто-то невидимый.

Она спросила дорогу у женщины у колодца – на смеси английского и жестов. Женщина посмотрела на неё долго, а потом махнула рукой в сторону окраины, туда, где дома редели и лес подступал ближе.

– Mára, – произнесла она, как предупреждение. – Nu… se joacă.

Не играют.

Ана кивнула, будто поняла, и пошла.

Дорога к Маре шла по низине, вдоль маленького ручья. Камни у воды были белёсые, словно кто-то посыпал их мелкой солью. Ана старалась не наступать на самые светлые пятна, как будто это могло иметь значение, и злилась на себя за это.

Дом Маре оказался не домом – хутором: низкая хижина, сарай, навес, груда дров. Над входом висели пучки трав, связанные грубой верёвкой. Травы пахли горько и густо, будто в них было больше лекарства, чем запаха. У порога лежал кот – крупный, чёрный, с белым пятном на груди. Он не встал, не убежал. Только приоткрыл глаза и посмотрел на Ану так, как смотрят те, кто уже видел слишком много чужих лиц.

Ана подняла руку, собираясь постучать, но дверь открылась сама – тихо, без скрипа.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Не старуха, как ожидалось по деревенским стереотипам. Лицо широкое, сильное, без косметики, глаза тёмные, внимательные. Волосы собраны под платком, но несколько прядей выбились и липли к виску, будто она только что работала у огня.

– Ты не местная, – сказала она по-румынски, потом повторила по-английски, чуть грубее: – Not from here.

– Я Ана, – ответила Ана. – Я реставратор. Приехала работать в церкви.

Мара не улыбнулась.

– Церковь старая. Люди – старее, – сказала она, словно это одно и то же. – Зачем пришла ко мне?

Ана почувствовала, как внутри поднимается автоматическое “мне нужно” – привычка говорить ровно, официально, будто она на комиссии.

– Мне сказали… – начала она и тут же остановилась.

Мара прищурилась.

– Кто сказал?

Ана выдержала паузу.

– Мэр не советовал, – честно сказала она.

И вот тогда Мара слегка улыбнулась – не весело, а так, как улыбаются при слове “конечно”.

– Если он “не советовал”, значит, ты сделала правильно, что пришла, – сказала она. – Заходи.

Внутри было тепло, но не уютно. Тепло печи и холод стен – два разных мира, которые не смешиваются. На столе стояли миски с сушёными травами, ступка, нож, куски воска. В углу висел крест, но рядом с ним – связка чеснока и маленький мешочек, набитый чем-то белым.

Соль.

Ана посмотрела на мешочек слишком явно, и Мара это заметила.

– Тебя уже накормили ею, – сказала она спокойно.

– Я ничего не ела, – резко ответила Ана. – Это… запах. Вода. Камни.

Мара подошла ближе и вдруг очень быстро, без предупреждения, взяла Ану за запястье. Хватка была крепкая, не грубая – профессиональная, как у человека, который умеет держать упрямых детей и перепуганных взрослых.

Ана дёрнулась, но Мара не отпустила. Подняла её ладонь к свету.

– Поверни, – сказала она.

Ана повиновалась, сама не понимая почему.

На ладони, там, где вчера врезался ключ, была красная дуга. Мара провела по ней пальцем – легко, почти ласково. Ана почувствовала сухое трение, как от кристаллов.

– Видишь? – спросила Мара.

Ана напрягла зрение. На покрасневшей коже в микротрещинках блестела белая пыль – совсем чуть-чуть, как после работы со штукатуркой.

– Я мыла руки, – прошептала Ана.

– Соль не всегда на руках, – сказала Мара. – Иногда – в словах. Иногда – в долге.

Слово “долг” ударило почти физически. Ана резко выдернула руку и спрятала ладонь в карман, будто могла спрятать не кожу, а факт.

– Я пришла не за сказками, – сказала она. – Мне нужно понять, что происходит. Почему все говорят намёками. Почему меня “предупреждают”. Почему мне запрещают крипту.

Мара смотрела на неё долго, будто решала, заслуживает ли она правды или только новой порции страха.

– Потому что ты думаешь, что крипта – камень, – сказала она наконец. – А здесь крипта – это договор. Старый. Грязный. Его не трогают, потому что тогда придётся отвечать.

– Кому?

– Тем, кто живёт, – сказала Мара. – Не мёртвым.

Ана сглотнула. Это было хуже мистики. Мистика хотя бы “про нечисть”. А тут речь шла о людях.

– Драгош сказал мне не приходить, – произнесла Ана. – Значит, вы знаете, что он делает.

Мара отвернулась к печи и на секунду стала просто женщиной: поправила котелок, сдвинула дрова. Потом снова повернулась и стала чем-то другим – тем, кто хранит границы деревни.

– Он делает то, что умеет, – сказала Мара. – Он даёт тебе вещи, которые приятно брать. Потом у тебя появляется привычка: брать. Потом ты уже не замечаешь, где заканчивается “удобно” и начинается “нельзя уйти”.

Ана почувствовала злость – не на Мару, на себя. Потому что это было слишком похоже на правду.

– Я не останусь, если мне будут мешать, – сказала Ана.

Мара тихо усмехнулась.

– Уже останешься, – сказала она. – Потому что приехала не только работать.

Ана замерла.

– Что значит “не только”?

Мара подошла к столу и достала из ящика маленькую вещь – медный кружок, потемневший, с едва заметным рельефом. Она положила его перед Аной.

– Видела такое? – спросила Мара.

Ана не взяла. Только наклонилась. На кружке была не икона и не герб – знак, похожий на пересечение линий, будто крест, но неправильный, с лишним штрихом. В памяти всплыло: такой же неровный знак был внизу бабушкиного письма, там, где вместо подписи. Ана почувствовала, как в груди становится тесно.

– Откуда это у вас? – спросила она.

– Это не “у меня”, – ответила Мара. – Это “отсюда”. Такие вещи появляются, когда люди хотят, чтобы их страх был законным. Когда хотят, чтобы можно было показать: вот печать, вот знак, значит, так надо.

Ана осторожно протянула руку и дотронулась до кружка кончиком пальца. Металл был холодный. Сухой. И от него тоже пахло солью.

– Мне говорили про strigoi, – сказала она.

Мара пожала плечами.

– Strigoi – удобное слово, – ответила она. – Скажешь “strigoi” – и никто не будет задавать вопросы. Скажешь “человек” – и начнут спрашивать “кто”.

Она наклонилась ближе.

– Ты хочешь знать, что происходит? Тогда запомни: здесь “чудовище” назначают, когда кому-то надо закрыть рот другому, – сказала Мара. – И лучше всего назначать того, кого никто не защитит.

Ана вспомнила первое сообщение Драгоша: “не останавливайся, пока не увидишь меня”. Вспомнила его ключи, аптечку, сим-карту. “Защита”. Вспомнила, как легко мозг тянется к ясности, когда страшно.

– Вы можете помочь мне? – спросила Ана.

Мара снова посмотрела на неё так, будто взвешивала.

– Я могу сказать, что делать нельзя, – ответила она. – Делать можно ты решишь сама.

Она взяла мешочек с белым содержимым и положила его Ане в ладонь. Мешочек был тёплый, как будто лежал у печи.

– Это не амулет, – сказала Мара. – Это память. Если ночью ты проснёшься и не вспомнишь, где была – понюхай. Если пахнет так же, как это, значит, ты снова ходила туда, куда тебя зовут.

Ана сжала мешочек, чувствуя, как кристаллы внутри тихо шуршат.

– Куда? – спросила она.

Мара медленно кивнула в сторону холма, где была церковь.

– Под камень, – сказала она. – Под слова. Под обещания.

В этот момент снаружи послышались шаги. Не бег, не суета. Тяжёлые, уверенные шаги человека, который не сомневается, что ему откроют.

Ана замерла.

Мара не пошевелилась. Только сказала тихо, почти без выражения:

– Вот. Видишь? Тебя уже ищут.

Шаги остановились у двери.

И прежде чем кто-то постучал, Ана поняла простую вещь: в долине главное – не монстры и не легенды. Главное – кто имеет право входить без стука.

Если готово – в главе 8 можно сделать “первую маленькую войну” Аны с Драгошем: он узнаёт, что она была у Маре, и подаёт это как “я волновался”, но по сути это будет первая проверка границ.