Читать книгу Волчья метка. Черная луна (Книга 2) - Ульяна Соболева - Страница 2
Глава 2. Приговор
ОглавлениеСтая стояла полукругом, и от их тел шел жар, густой и кислый, пахнущий кровью и нетерпением, и тридцать пар глаз смотрели на меня, и в каждой паре горело одно и то же - ожидание, голодное и жадное, как ожидание волков, которым показали мясо и не дают вцепиться.
Они хотели ее крови.
Клык стоял первым - седой, прямой, со шрамом от уха до подбородка и с глазами, которые давно перестали прятать то, что прятали триста лет. Фенрир рядом - молодой, поджарый, с медными глазами, в которых горела та наглая, щенячья злоба, которая когда-нибудь стоит ему головы, но не сегодня, потому что сегодня его злоба была направлена не на меня, а на нее, и от этого направления мне было легче дышать и тяжелее думать.
- Вожак, - начал Клык. На нашем, уважительно, с поклоном, который был формой, а не содержанием, как пустой горшок, который выглядит целым, но внутри - ничего. - Стая ждет. Убийца Шарана жива. Стая требует правосудия. Кровь за кровь. Закон.
Закон. Волчий закон, вбитый в кости за тысячелетия, - кровь за кровь, клык за клык, жизнь за жизнь. Простой, как удар топором. Справедливый, как голод. Неоспоримый, как гравитация.
Я знал закон. Я был законом. Тысячу лет - был, и мои руки ломали кости тем, кто нарушал, и мои зубы рвали глотки тем, кто предавал, и ни разу, ни единого ебаного раза за тысячу лет я не задумывался, правильно это или нет, потому что закон не бывает правильным или неправильным, закон просто есть, как камень, как ветер, как смерть.
А теперь закон требовал ее.
- Она беременна, - сказал я. На нашем. Тихо, ровно, без рыка, без ярости - холодно, как сталь, которую достали из ледяной воды. - Мой щенок. В ней. Пока щенок внутри - никто ее не тронет.
Клык не моргнул. Старый ублюдок. Триста лет тренировки - его лицо было маской, гладкой и непроницаемой, за которой шевелились шестеренки, точные и беспощадные, как механизм ловушки.
- Когда родит? - спросил он.
- Скоро.
- Тогда - после. Родит, щенка заберем, ее - на суд стаи.
На суд стаи. Красивое слово для растерзания. Тридцать волков, один приговор, и от нее останутся клочья серебристых волос на красном камне.
Фенрир оскалился. Желтые зубы, медные глаза, и от него воняло предвкушением, и его тело вибрировало от сдерживаемой радости, и мне хотелось сломать ему челюсть - опять, в четвертый раз, потому что его рожа была из тех, которые хочется бить вечно, и ни один перелом не приносит удовлетворения.
- Когда скажу, - рыкнул я, и мой рык прокатился по двору, как обвал, и стая подалась назад, и Фенрир проглотил ухмылку, и даже Клык опустил глаза, на секунду, на долю секунды, но опустил, и этой доли хватило, чтобы все вспомнили: я - Вожак, и мое слово - закон, и пока мой рык вдавливает их в землю - пусть ждут, пусть скалятся, пусть шепчутся за углами, мне насрать.
Но мне было не насрать.
Мне было так далеко от "насрать", что расстояние это измерялось не километрами, а ночами - каждой ночью, когда я стоял за камнем, заваливающим вход в логово, и слушал ее дыхание, и стоны, и два сердцебиения, и мое тело горело и ныло, и между ног тяжелело от желания, которое было сильнее ненависти, сильнее ярости, сильнее закона и крови на губах и всего, что я видел и во что поверил.
Я хотел ее. Посреди всего этого дерьма - посреди мертвого Шарана и стаи, жаждущей крови, и предательства, которому я поверил, и щенка в ее животе, и ее стонов от боли, от которых мне хотелось разнести горы, - посреди всего этого мое ебучее тело хотело ее, как хотело в первый день, когда я увидел ее голой на реке и чуть не сожрал собственный язык.
Ничего не изменилось. В этом была самая мерзкая, самая унизительная, самая невыносимая правда - ничего не изменилось. Кровь на губах, мертвый Шаран, яма, цепи, побег, охота, логово, камень у входа - ничего из этого не убило того, что жило в моем теле, в моих мышцах, в моей крови, когда я слышал ее запах через камень.
Ночами было хуже всего. Ночами, когда крепость спала и тишина была такой плотной, что я слышал ее дыхание за километры камня и леса, - ночами мое тело вспоминало все.
Ее кожу под моими пальцами - тонкую, горячую, с мурашками от моего дыхания. Ее бедра, разведенные, обхватывающие мои. Ее спину, выгнутую дугой, и позвонки, выступающие один за другим, как ступени лестницы, по которой я поднимался языком, и от каждой ступени она вздрагивала. Ее стон - низкий, задушенный, мокрый, когда я входил в нее и мир становился простым, как удар сердца. Ее руки на моем лице, на шраме, нежные и настойчивые, учащие тому, что я не умел и чему научился ради нее. Ее тело на моем - маленькое на огромном, двигающееся в ритме, от которого у меня выворачивало суставы и скулы сводило до хруста.
Все это жило в моих мышцах, в моей коже, в каждом нерве, который она зажгла и который теперь горел вхолостую, без нее, без ее рук, без ее запаха, без ее "нежно", которое превращало мои каменные ладони в живые.
Лен. Трава. Мед. И молоко - новый запах, сладковатый, теплый, от которого сводило скулы и темнело в глазах. Запах кормящей самки, запах материнства, запах его ребенка в ее теле, и этот запах был отравой и лекарством одновременно, и я вдыхал его через щель в камне, как наркоман вдыхает дым, зная, что сдохнет, и не в силах остановиться.
Каждый вечер я шел к ней. Каждый вечер готовил - охотился, выбирал лучший кусок, жарил на огне, заворачивал в листья, чтобы сохранить тепло. Каждый вечер нес через лес, три часа по горной тропе, в темноте, с мясом в руках и с ненавистью к себе в глотке, горькой и удушающей. Каждый вечер отодвигал камень, входил, ставил миску, смотрел на нее - маленькую, с огромным животом, в моей шкуре, с серебристыми волосами, которые потускнели и свалялись, и ее лицо, осунувшееся, серое, с черными кругами вокруг мертвых глаз.
Смотрел на нее и мое тело сжималось от желания, от боли, от того безымянного, что было сильнее обоих. Ее шея, тонкая, с моими старыми укусами, которые превратились в шрамы - серебристые полумесяцы, мои подписи, мои клейма, которые она носила на коже, как я носил шрам от обруча на запястье. Ее ключицы, острые, выступающие сильнее, чем раньше, потому что беременность высасывала из нее все, и мое мясо, которое я приносил каждый вечер, не успевало восполнить то, что забирал волчонок. Ее руки на животе - маленькие, с мозолями от станка, защищающие, обнимающие, и этот жест, материнский и древний, бил меня под ребра сильнее кулака.
Смотрел и уходил. Три шага туда, три обратно. Граница, которую я провел и которую не пересекал, потому что если пересеку - если коснусь ее, если мои пальцы лягут на ее щеку, если мой нос уткнется ей в шею, если мои зубы найдут то место на ключице, от которого она стонала и выгибалась, - если все это случится, я не смогу остановиться, и мои руки, которые научились слову "нежно", вспомнят другое, и ее тело, хрупкое и беременное и измученное, не выдержит, и я сломаю все окончательно, бесповоротно, навсегда.
Однажды я не ушел сразу. Стоял на границе трех шагов и смотрел, как она ест. Медленно, маленькими кусками, как ест зверь, которому долго не давали еды. Ее губы блестели от жира, и ее язык скользнул по нижней губе, собирая каплю, и от этого движения - простого, машинального, не для меня - мое тело среагировало мгновенно и яростно, и я стиснул зубы так, что во рту хрустнуло, и мои штаны стали тесными, и мне пришлось развернуться и уйти, прежде чем она почуяла, прежде чем ее обостренное обоняние беременной уловило мое возбуждение, потому что это было бы последним унижением - стоять перед ней с каменным членом и каменным лицом и делать вид, что не хочу ее так, что кости трещат.
Я не мог ее трогать. Не мог ее не хотеть. И от этого противоречия мои кулаки каждую ночь превращали стены логова в щебень.
Рои нашел меня утром у разбитой стены. Стоял молча, смотрел на мои окровавленные руки, на камень, раскрошенный до основания, на выбоину в скале размером с человечью голову. Молчал. Рои умел молчать, как немногие - не пустым молчанием трусов, а полным молчанием тех, кто видит и понимает и ждет, когда ты сам скажешь.
- Что? - рыкнул я.
- Ничего, Вожак. - Пауза. - Только ты несешь ей лучшее мясо. Каждый вечер. Три часа через лес. Для убийцы, которую стая хочет растерзать.
- И?
- И ты не спишь. И бьешь стены. И скулишь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я слышу, Вожак. Я живу через стену.
Я посмотрел на него. Молодой, черноволосый, с честными темными глазами, в которых не было ни расчета, ни хитрости, ни того змеиного блеска, который жил в глазах Клыка. Рои был верен не из выгоды, а из чего-то другого, чему на волчьем не было названия, а на человечьем называлось - преданность, и это слово было мягким и бесполезным, как все человечье, но Рои наполнял его тяжестью камня.
- Она виновна, - сказал я. Вслух. Для себя, не для него. - Кровь на губах. Шаран мертв. Она...
- Ты веришь? - спросил Рои. Тихо. Просто. Как спрашивают время.
Тишина. Долгая, как горная тропа, по которой я каждый вечер нес ей мясо.
Верю ли я?
Мой мозг говорил: да. Кровь на губах. Тело рядом. Доказательства. Мертвые волчата. Белые пряди. Все сходится. Логика. Факты.
Мой волк говорил: нет. Не она. Не может быть она. Ее сердце под моей ладонью не врало. Ее руки лечили, а не убивали. Ее голос пел, а не проклинал. Не она.
А мое тело не говорило ничего. Мое тело просто хотело ее - с яростью, от которой крошились зубы, с голодом, от которого сводило живот, с тоской, от которой выли стены.
Рои молчал. Смотрел на меня своими честными глазами, в которых не было осуждения, только вопрос, тяжелый и точный, как нож хирурга.
- Шаран бы знал, - сказал Рои тихо. - Шаран бы посмотрел на нее и сказал: "ты ебанутый, она не убивала". Шаран видел людей, Вожак. Ты видишь врагов.
Шаран. Его имя ударило в солнечное сплетение, и я согнулся, и рык, который вырвался, был не рыком, а хрипом, и Рои отступил на шаг, не от страха, а от уважения к боли, которую нельзя трогать чужими руками.
- Не произноси его имя, - прорычал я. - Никогда.
Рои кивнул. И добавил, уже в спину, когда я уходил:
- Ты несешь ей мед, Вожак. Мед. Убийце брата не носят мед. Убийце брата носят нож.
Я не ответил. Потому что он был прав. И правота его была невыносимой.
Ушел. Вниз, к логову, по тропе, которую мои ноги выучили наизусть, каждый камень, каждый корень, каждый поворот. Три часа туда, три обратно, шесть часов в день на дорогу к женщине, которую я не мог простить и не мог бросить, которую стая хотела разорвать и которую я кормил лучшим мясом, завернутым в теплые листья.
Шесть часов в день. Каждый день. Уже третий месяц.
Если это не безумие, то я не знаю, что такое безумие.
У логова я остановился. Прислушался. Ее дыхание - ровное, глубокое. Спит. И маленькое сердцебиение рядом - быстрое, частое, волчье. Мой щенок. Мой сын. В ее теле, в ее крови, в ее тепле. Мой - и ее.
Я сел у камня. Не отодвигая. С этой стороны. Прислонился спиной к холодному граниту и закрыл глаза, и сквозь камень чувствовал ее тепло, слабое и далекое, как солнце сквозь тучи.
Мои руки помнили ее кожу. Мой рот помнил ее вкус. Мое тело помнило, как она двигалась на мне, маленькая на огромном, с серебристыми волосами, качающимися в ритме, который она задавала, в ритме ее сердца, и ее стон, когда волна накрывала, и ее пальцы в моих волосах, и ее шепот - "нежно" - от которого мое тело становилось чужим и податливым, и делало то, чего не умело, и чувствовало то, чего не знало.
Мои руки помнили. И хотели. И не могли.
Я ударил затылком о камень. Раз, другой. Боль - тупая, честная, простая. Не та, другая, от которой нет лекарства и которая живет в груди, как осколок, который нельзя достать.
- Грим, - ее голос из-за камня. Сонный, хриплый, надломленный. Она проснулась от удара. - Грим, ты там?
Я замер. Не дышал. Не двигался. Мое имя из ее рта было ножом, раскаленным, воткнутым между ребер, провернутым.
- Уходи, - сказала она. Тихо. Устало. Без злости, без мольбы. - Или войди. Но не сиди за камнем. Не слушай. Не мучь себя. Не мучь меня. Либо здесь, либо там. Выбери.
Выбери. Она просила меня выбрать. Как будто выбор был возможен. Как будто между "здесь" и "там" не лежал мертвый Шаран с вскрытым горлом. Как будто ее губы не были в его крови. Как будто я мог войти и лечь рядом и положить руку на ее живот и чувствовать, как мой сын толкается, и все забыть, и все простить, и быть тем, кем был в ту ночь, когда она шептала "нежно" и мир был целым.
Не мог.
Встал. Ушел. Наверх, по тропе, в темноту, которая была ее домом и моим проклятием. Шел и слышал ее сердце за спиной - ровное, упрямое, надломленное.
И маленькое рядом - быстрое, невинное, не знающее.
Два сердца против моего. И ее голос, хриплый и сонный, который произнес "либо здесь, либо там, выбери", и от этого "выбери" меня выворачивало наизнанку, как выворачивает шкуру при обращении, только больнее, потому что обращение длится секунды, а это - месяцы, и конца не видно, и выбор невозможен, и я висел между "здесь" и "там", как повешенный между небом и землей, и веревка не рвалась, и шея не ломалась, и смерть не приходила, и жизнь не возвращалась.
Ночью, в крепости, я лежал на ковре и дышал последними крохами ее запаха, вотканного в шерсть. За стеной Рои спал. На площади стая дышала, тридцать тел, тридцать ртов, тридцать приговоров, ждущих моего слова.
А за воротами, в темноте, Клык спускался по тропе к болотам. Его шаги были тихими и уверенными, и от него пахло решением, горьким и окончательным. На болотах его ждала тень - высокая, статная, красивая, с черными глазами, в которых тлели красные угли.
Тень протянула руку. Длинные тонкие пальцы с серебряными кольцами, красивые и мертвые, как все, что принадлежало этой твари. В пальцах - пузырек. Маленький, стеклянный, с чем-то темным внутри.
- Когда родит, - сказала тень. Голос мягкий, бархатный, обволакивающий, голос, от которого хотелось слушать, хотелось верить, хотелось подчиниться. - Подмени. Ребенка - мне. Чужого - ей. Пусть Вожак увидит, что щенок не его. Пусть сломается окончательно.
Клык взял пузырек. Спрятал в ладони. Его лицо было серым и решительным, лицо человека, который шагнул за черту и не собирается возвращаться.
- Она меняет все, - сказал Клык. Тихо. Для себя. - Целительница. Его пара. Полукровка-наследник. Через поколение мы станем людьми. Я прожил триста лет волком. Я умру волком.
Тень улыбнулась. Красиво. Статно. Зубы-иглы блеснули в лунном свете.
И Клык ушел к крепости, унося в кармане конец мира, каким я его знал.