Читать книгу Волчья метка. Черная луна (Книга 2) - Ульяна Соболева - Страница 4

Глава 4. Шкура

Оглавление

Я принес ей свою шкуру. Ту самую - черную, густую, пропахшую нами обоими до последнего волоска, ту, которая лежала на ее тюфяке в кухне, когда она была рабыней, и на моей лежанке, когда она стала моей парой, и на нашей кровати, когда она стала моим гнездом. Ту шкуру, в которую она утыкалась лицом и дышала мной, пока я стоял наверху и делал вид, что мне плевать.

Зачем принес - не знаю. Не хочу знать. Если начну думать "зачем", придется признать, что мое тело делает то, что моя голова запрещает, и мои ноги идут туда, куда мой разум не пускает, и мои руки несут то, что мой рассудок отнял бы и сжег. Моя шкура - последний кусок того, что было между нами, последний осколок разбитого мира, и я нес его через лес, три часа по горной тропе, прижав к груди, и мех грел мне кожу, и от него пахло ею, льном и травой, и ее слезами, которые она роняла в мех ночами, когда думала, что я не слышу.

Я слышал все. Каждую ебаную слезу. Каждый всхлип, приглушенный мехом. Каждый стон, когда щенок толкался. Каждый шепот, когда она разговаривала с ним - с моим сыном, с маленьким зверем в ее животе, которого она называла каким-то именем, тихим и нежным, которое я не мог разобрать через камень.

Она разговаривала с ним. Пела ему. Ту самую мамину мелодию, которая сломала мне стены внутри черепа на утесе, когда я выл обрубком и она пела сквозь мои пальцы на горле. Ту мелодию, от которой мой волк замирал и скулил, и мои кости размягчались, и мир переставал быть камнем и становился чем-то, чему я не знал названия.

Она пела щенку, и я стоял за камнем и слушал, и от ее голоса, сорванного и хриплого и совсем не того, что был раньше, - от этого голоса у меня текло по щекам, и я вжимал ладони в стену так, что камень крошился, потому что если не вожму - войду, а если войду - упаду перед ней на колени, а если упаду - все рухнет, вся стена, которую я выстроил из "убрать" и "кровь на губах" и "Шаран мертв", вся эта стена, единственное, что держало меня на ногах.

Я не спал неделями. Ложился на ковер в своей комнате - в ее комнате, в нашей комнате, которая до сих пор пахла цветами и шерстью, хотя цветы засохли и превратились в пыль, а шерсть выдохлась и перестала пахнуть ею. Ложился и закрывал глаза, и вместо сна приходили воспоминания - яркие, детальные, безжалостные, как удары ножа.

Ее тело. Я помнил каждый изгиб, каждую впадину, каждый бугорок на ее коже, как картограф помнит карту, которую чертил годами. Ее ключицы - тонкие, острые, по которым мой язык скользил медленно, и она дрожала, и ее пальцы сжимались в моих волосах. Ее ребра - я мог пересчитать их губами, одно за другим, как пересчитывают бусины на четках, только мои четки были из кости и кожи, и каждая бусина стонала, когда я касался. Ее живот - тогда еще плоский, тогда еще мой, без щенка, без натяжения, мягкий, с линией пушковых волос от пупка вниз, по которой мой нос проехался, и она вздрогнула, и ее бедра раздвинулись, и ее запах - тот, глубинный, мокрый, от которого мой разум выключался - ударил мне в ноздри, и я зарычал, и она застонала, и это был лучший дуэт в истории вселенной.

Ее тело под моим. Маленькое, горячее, с разведенными бедрами, с выгнутой спиной, с серебристыми волосами, разметанными по шкурам. Ее стон, когда я входил, - низкий, протяжный, от которого у меня подгибались руки. Ее пальцы на моих плечах, впивающиеся в мышцы, оставляющие борозды, из которых текла кровь, и от этой крови становилось только жарче. Ее рот на моем шраме - мягкий, медленный, целующий каждый миллиметр, от виска до угла губ, и от этого поцелуя мое тело каменело и плавилось одновременно, как будто нутро было лавой, а кожа - коркой, и корка трескалась от ее губ.

Ее голос: "Нежно." Одно слово, от которого мои руки-убийцы превращались в руки-любовников, и пальцы, ломавшие хребты, скользили по ее коже, как по шелку, и от каждого прикосновения она вздрагивала и тянулась ко мне, как тянется цветок к свету, и я был ее светом, я, тысячелетний зверь с разодранной мордой, был для слепой девчонки закатом, которого она не видела одиннадцать лет.

Эти воспоминания жрали меня заживо. Каждую ночь, каждый час, каждую минуту - ее тело, ее запах, ее голос, ее руки, ее "нежно", и мой член стоял каменным столбом, и я лежал на ковре и ненавидел себя за то, что хочу ее, как в первый день, как в первую ночь, как всегда, и ненависть к себе была единственным, что не давало мне встать и бежать к логову и рвануть камень и ворваться и взять ее, вжать в стену, войти в нее, услышать тот стон, почувствовать те пальцы, утонуть в ее запахе, забыть все, забыть Шарана, забыть кровь, забыть стаю, забыть закон, забыть все, кроме ее тела, в которое я помещался, хотя не должен был, в которое входил целиком, как входит меч в ножны, точно, плотно, навсегда.

Не шел. Не бежал. Не вжимал. Лежал на ковре и грыз собственный кулак, и кровь из разгрызенных костяшек капала на шерсть, на ее шерсть, и даже кровь не перебивала ее запах, впитавшийся в каждую нить.

Утром я охотился. Один. В волчьей форме, черный и огромный, с силой, которая после обращения удвоилась и от которой деревья валились от одного удара лапой. Охотился для нее - выбирал лучшее, жирное, свежее. Горную козу - ее мясо мягче, легче усваивается, больше жира для щенка. Оленя - вырезал печень, теплую и скользкую, завернутую в листья. Рыбу из горного ручья - серебристую, трепещущую, пахнущую ледяной водой и чистотой.

Потом обращался обратно. Сидел у костра. Жарил. Заворачивал в теплые листья, чтобы не остыло за три часа дороги. И шел. Каждый ебаный день. Три часа туда. Три обратно. Шесть часов на бабу, которую стая хотела разорвать и которую я кормил лучшим мясом в горах.

Рои был прав. Убийце не носят мед. Убийце носят нож.

А я нес ей печень горной козы, завернутую в листья, и шкуру, согретую у огня, и флягу с водой из того ручья, где она купалась в первый месяц, где я увидел ее голой и чуть не откусил себе язык.

Ночью я обращался. Бегал по горам до изнеможения, пока лапы не стирались до крови, пока язык не свисал до земли, пока в мышцах не оставалось ничего, кроме тупой, честной усталости, которая хотя бы на час заглушала другую боль. Бежал и выл на пустых вершинах, и мой вой разносился по горам, и где-то внизу, в логове, она слышала его, я знал, и может быть, узнавала, и может быть, ее сердце ускорялось, и может быть, ее тело реагировало так же, как мое на ее голос, - предательски, бессовестно, необратимо.

Однажды, на бегу, я оказался над логовом. Скала, под которой была расщелина. Лег на камень, прижался брюхом. Камень был холодный сверху и теплый снизу - от нее, от ее тела, от огня, который она разводила из веток, что я бросал через щель. Она была подо мной, через два метра камня, и ее тепло просачивалось сквозь скалу, как просачивается вода, медленно и неудержимо, и мой живот впитывал это тепло, и мои лапы раскинулись по камню, и я лежал так, огромный черный волк на скале, прижавшись к камню, через который чувствовал ее, и это было жалко и смешно и невыносимо, и если бы кто-то увидел - Рои, Клык, Фенрир, кто угодно - я бы убил их от стыда. Тысячелетний вожак лежит на камне и греется о тепло бабы, которую стая приговорила к смерти.

Но никто не видел. И я лежал до рассвета.

Сегодня я принес шкуру. Свою. Последнюю.

Отодвинул камень. Вошел. Она сидела у стены, обхватив живот руками, и ее лицо было серым и измученным, и ее волосы свисали грязными прядями, и ее рубаха была порвана и заляпана чем-то темным (кровь? Молозиво?), и она была ужасной, отвратительной, жалкой, и от ее вида у меня скрутило в груди так, что я чуть не согнулся пополам.

Бросил шкуру. На камень, рядом с миской. Развернулся. Пошел к выходу.

- Зачем? - ее голос. Тихий, хриплый. Без мольбы, без злости. Просто вопрос.

Я остановился. Не обернулся.

- Тебе холодно, - сказал я. На человечьем. Коротко. Три слова, каждое из которых было ложью, потому что дело было не в холоде, и мы оба это знали, но правду произнести я не мог, потому что правда была: мне невыносимо думать, что ты мерзнешь, мне невыносимо знать, что мой щенок мерзнет, и мне невыносимо существовать без тебя, и эта шкура - единственное, что я могу дать, не переступив границу, не сломав стену, не упав на колени.

Тишина. Потом - шорох. Она потянулась к шкуре. Взяла. Поднесла к лицу.

И вдохнула.

Я стоял у выхода спиной к ней, и мои ногти впивались в каменный косяк, и мое тело вибрировало от ее вдоха, потому что я знал, что она вдыхает - мой запах, наш запах, запах всего, что было и что я разрушил. Вдыхала долго, медленно, как вдыхают воздух после долгого удушья, как пьют воду после долгой жажды, жадно и отчаянно и с тем звуком, который не стон и не вздох, а что-то между, что-то, от чего мое сердце пропустило удар и мои глаза обожгло.

Потом она заплакала. В шкуру. В мой мех, в мой запах, тихо, почти беззвучно, но я слышал - каждый всхлип, каждую слезу, каждый судорожный вдох, и ее плач был не жалобой и не мольбой, а чем-то другим, глубоким и страшным, как плач ребенка, который зовет мать и знает, что мать не придет.

Она плакала в мою шкуру и звала меня. Не словами - запахом, слезами, тем беззвучным криком, который слышат только звери, только волки, только те, чья кровь связана навечно.

Я вышел. Задвинул камень. Прислонился спиной. Закрыл глаза.

И мой волк внутри выл. Тихо, протяжно, безнадежно. Выл то, что я не мог произнести: впусти меня обратно, впусти, я лягу рядом, я положу руку на живот, я буду греть, я буду рычать колыбельную, я буду тыкаться мордой ей в шею, как тыкался раньше, и ее пальцы найдут мои уши, и она погладит, нежно, как учила, и мир станет целым.

Не впустил.

Стоял за камнем. Слушал, как она плачет в мою шкуру. И плакал сам - молча, без звука, по-звериному, с ненавистью к слезам, которые текли по шраму и падали на камень, горячие и бесполезные.

Ее плач стих. Шорох - она заворачивалась в шкуру, укутывалась, как укутывается ребенок в одеяло, до подбородка, до носа, до макушки. Прячась в моем запахе, как в крепости, которая надежнее каменной. И я слышал, как ее дыхание замедляется, как ее сердце успокаивается, как волчонок затихает внутри, потому что он чуял отца - через мех, через камень, через расстояние - чуял и успокаивался, потому что для щенка запах отца - это безопасность, даже если отец стоит за стеной и не входит, даже если отец - чудовище, которое бросило его мать в яму.

Для щенка отец - это запах. А мой запах был на шкуре. И она обернула себя и его в этот запах, и они спали в нем, два моих существа, маленькое внутри маленького, завернутые в мой мех, как в объятие, которого я не мог дать.

И это было хуже побоев. Хуже ямы. Хуже всего, что я делал и что делали мне. Потому что побои - это действие, а бездействие - это выбор, и мой выбор был стоять за камнем и слушать, как она засыпает в моем запахе, и не входить, и не ложиться рядом, и не класть руку на живот, и не рычать колыбельную.

Мой выбор был - камень.

Два зверя по разные стороны стены. Оба в клетках. Оба в цепях. Только ее цепи - железные, а мои - из гордости и крови на губах и мертвого брата, которого я любил и которого не уберег.

Утром пришел Рои. Его лицо было серым и напряженным, и от него пахло тревогой, металлической и кислой.

- Болота, Вожак. Движение. Разведчики докладывают - шакалы собираются. Десятки. Больше, чем раньше. И с ними - что-то другое. Не волчье. Не шакалье. Темное. Мертвое.

Ворг. Ебаная тварь с болот. Собирает армию. Готовится. Ждет.

Чего ждет? Моей слабости? Моего безумия? Моего распада, который я демонстрирую каждый день, каждую ночь, каждую секунду, когда бью стены и грызу кулаки и ношу мясо через лес бабе, которую стая хочет казнить?

Конечно, ждет. Ворг всегда ждал. Тысячу лет ждал, пока я ослабну. Тысячу лет плел паутину. Обруч, печать, мертвый волк - все это было его работой, его местью, его развлечением. И теперь, когда я содрал обруч и вернул волка и стал сильнее, чем был, - теперь он нашел другой способ. Не обруч, не печать. Рыжую суку, которая убила Шарана (или не убила, или подставила, и от этого "или" я...

Хватит. Хватит "или". Хватит.

- Не сейчас, - сказал я Рои. Мой голос был каменным и ровным, и под ним горело все, и Рои видел, и молчал, потому что был верен и умен. - Сначала - щенок. Пусть родится. Потом - Ворг.

Рои кивнул. Ушел. И я остался один, на утесе, с окровавленными кулаками и ее слезами на моей шкуре, которую я отдал ей, потому что не мог дать ничего другого.

Потому что все другое - мои руки, мое тело, мое "прости" - было заперто за стеной, которую я построил сам.

И ключ от которой я выбросил в пропасть.

Или не выбросил. Может быть, он лежит на дне моего кармана, рядом с серебристым волосом, который я нашел на ковре и прижал к губам. Может быть, ключ всегда был при мне. Может быть, стена - не стена, а дверь. И нужно только повернуть.

Но я не поворачивал. Потому что за дверью - она. И если я войду - не выйду. Никогда.

А мне нужно быть снаружи. Мне нужно быть Вожаком. Мне нужно убить Ворга и защитить стаю и разобраться с Клыком и выжить и не сдохнуть от тоски по ее запаху.

Мне нужно быть камнем.

А я был мехом. Мягким, густым, пахнущим ею, в который она плакала по ночам.

И от этого противоречия - камень и мех, Вожак и влюбленный зверь, закон и ее голос - от этого мне хотелось сдохнуть.

Но сдохнуть я не мог. Потому что за камнем бились два сердца. И одно из них было моим.

Волчья метка. Черная луна (Книга 2)

Подняться наверх