Читать книгу Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis - В. В. Ильин - Страница 6

«Что предсказывает Дух, то выполняет Природа, фиксируя целевоплотительно-продуктивный (относительно мира) статус творящей мысли», – говорит Гете. Конструированием из наличного бытия того, что бытие превосходит, заняты поэтический и прагматический разум, в предельности своего выражения совпадающие с искусством и политикой. И там, и там – проявление духом креативного потенциала, в опоре на полет мысли, воображение созидающего историю мира. Используя формулу Лорана, можно утверждать: история мира и есть, в конце концов, история развития способной воображать мысли.

Идеи сегодня – это действительность завтра (Т. Манн). Верно. Но в тенденции, в перспективе, в принципе. Буквальная же интерпретация платформы, в прямолинейной форме вводящая соблазн непосредственно проекты переводить в исполнение, лишена смысла. В том отношении, что неограниченное нормой справедливости право безудержно воплощать замыслы оборачивается для тела насилием, для души ложью.

Голосующий идейным нетерпением необуздан, страдальчески несамостоятелен, беспокоен, порывист. Процесс трансформации в небывалую сторону известных предметов не разряжается вспышкой субтильных иллюзий, – он отягощает реальность внесением нот фальшивых, жестов бесчестных.

Благодарность не завсегдатай истории. Между тем ясно: существование не может являться заложником хитро-уродливых переплетений, сил, начал, тщаний мысли. Величие человека – не от сана, а от нравственной высоты. Величие мира – не от отрешенности, а от жизненной силы мысли. По способности производить глубокие, опережающие идеи качества ума, вкуса искусства и политики (политической философии) сходны. Однако по умению осваиваться с жизнью и не бедствовать пути искусства и политики разнятся.

Искусство соприкасается с миром, не пребывая на гребне происходящего. Его стихия – не посягающая на судьбу, жизнь, историю, образность, недеятельностные интуиции. Отвлеченные, идеалонесущие, взыскующие сопереживания, они поражают, потрясают, завораживают выразительностью форм, воздерживаясь от забот по преображению мира. Элемент условности, иллюзорности, отстраненности от реальности здесь, таким образом, предзакладывается. Долженствовательное, преодолевающее сущее, удаляющее от него возможное, потенциальное искусство модельно воплотительно, свободно изобретательно, – тут никто не держит, никто не ждет.

Цель искусства – искусство. Оттого – «душевных наших мук не стоит мир». Следует уточнить: мир исторический, судьбический, жизненный. Душевных мук искусство удостаивает мир воображаемый, вымышленный –

Ради этих нелегких трудов, в сущности, предпринимается самопреодоление, самопревозможение. И чем значительней, всеохватней оно, тем совершеннее гений. «Судьбы всемощнее поэт», – по причине самопреображения, самопревознесения занятый созиданием собственного воображаемого мира. Богатство, представительность последнего удостоверяют непреходящность творения. Равно как личностную удовлетворенность автора. Сверхцель деятеля искусства – достижение высокого, оправдывающего любой бунт в отношении a priori невдохновительных самых «позитивных реалий».

Широта, глубина, одухотворенность содеянного мечтой, воспарение в эмпиреи, где сам ты «высший суд», означает обретение бессмертия («бессмертен ввек пиит»), свободы, самовыражения, независимости, а с ними – счастья.

Есть божья правда, действующая в граде божьем. Есть поэтическая правда, действующая в граде романтическом. Страшно далеки они от правды, действующей в граде жизненном. Смысл первой правды – в молитве; смысл второй правды – в «едином музыки напоре» (Блок). Оба эти смысла принадлежат вечному. Смысл третьей, причастной наличному, правды – продолжать жизнь, обеспечивать достойное вершение жизни. Сказанное о конструировании мира искусством оттеняет особость миротворяших политических инициатив, – а именно: выходя за границу идеально-мечтательного, они всесторонне жизненны.

Отсюда проблема: как политике не утратить остатка календарной листвы, как руководствующейся понятиями, схемами, идеалами практически-преобразовательной (не мечтательной) деятельности наладить неущербное (когда «дряхлеют догматы») творение жизни. Не от фантазий, экзальтаций, наитий, а от «позитивных реалий».

Ответ, найденный на Западе, остается неосвоенным в России. Искусство и история, мечта и жизнь здесь удивительным манером спутались. У нас почему-то убеждены, что судьба, как поэзия, творится непосредственно в вечном. Оправданием сему служит канонический панлогизм, признание самозаконности руководствования жизни человеческим разумом.

«Между гегелевою философией и коммунизмом Франции существует самая тесная, самая законная связь», – констатирует Самарин[43]. Проникшись французским экспериментом, и у нас в философии стали искать «свое основание, свой залог самобытности и своей нравственной свободы» (Веневитинов). В философии, однако, ничего подобного не нашли, о чем, итожа поиски, прямо высказал Соловьев, подчеркивая: «Никаких действительных задатков самобытной русской философии мы указать не можем: все, что выступало в этом качестве, ограничивалось одною пустою претензией»[44].

Не найдя в философии, нашли в доморощенной, нередко выраженной в форме сна (как у Сумарокова, Радищева, Улыбышева, Чернышевского) утопии. Русская нива оказалась утопической нивой – почвой грез, мечтаний, фантазий, сновидений, – через подвижничество, рекордизм, пионерство взыскующей создания нового земного рая.

Россия – «красивое и беззаботное чадо европейского семейства», – утверждает Кейнс. Чадо красивое и беззаботное. Непреходящее влияние европейского на российский дух заключается в привитии панлогизма. Со времени подключения к просвещенческой парадигме российское сознание пропиталось идеологией «объективной рациональности» – стремлением устраивать жизнь по разуму; готовностью творить историю по идее; желанием вершить судьбу по логической принудительности. Каков итог? Возобладание в практическом и общественном порядке падкой на прожектирование «размышляющей публики», не останавливающейся ни перед чем (разум ведь нейтрален, техничен, «чист» относительно гуманитарной проблематики) в достижении «высоких» идей.

Идею побеждают идеей. Сражаться за идею надлежит не в бою, а в среде академической, обладающей развитым чувством критичности, аналитичности, дискуссионности. Каталог претензий поставляющей «внутреннюю правду» «размышляющей публики» обширен. Здесь достигающие ранга общенациональных идей утопические проекты цельного знания, православной церковности, византийской традиционности, общинного социализма, пролетарского коммунизма. Полет мечты высок, неисповедим. Что же воплощение?

Лобовая проекция идеалий на жизнь сплошь да рядом влекла искажение жизни. Невозможно установить правду, счастье на Земле «механическим путем» (Франк). Где, казалось бы, приближалось чаемое, сек прут; где, казалось бы, претворялось желаемое, давило ярмо; где, казалось бы, намечалось потребное, рубил меч.

Миг вожделенный не наставал. Счастье обетованное ускользало. Жизнь измеряется и мерой утрат. Перед лицом пропасти издержек жизни необходимо понять: коль скоро история творится не в вечном (мечтательном, идейном), следует оставить интенцию на социальное устроение через призму понятий о вечном, имея в виду вечное. Регулятивная природа идеальных символических форм сказывается в ориентации на вечное, мера приобщенности к которому избирается народно-легитимно, консенсуально. Тяга к высокому имманентна: стремление возвышаться, озабочиваться покорением рубежей более значительных отличает сугубо человеческую способность самодвижения. Но это в смысле не итоговом, а тенденциозно катарсическом. «Ценность человека, – говорит Лессинг, – определяется не обладанием истиной, подлинным или мнимым, но честным трудом, употребляемым на то, чтобы достичь истины… Если бы бог, заключив в свою десницу истину, а в шуйцу вечное стремление к истине, но с тем, что я буду без конца заблуждаться, сказал мне: «Выбирай!», я бы смиренно приник к его левой руке, говоря: «Отче, дай! чистая истина – она ведь для тебя одного!»

Призвание идеалий не изменять жизнь, а определять помыслы, ориентируя изменение жизни на жизненные реалии.

Искусство не требует почитать свои произведения за действительность. Перекрытие граней условного в восприятии шедевров, срывание всех и всяческих масок, нечувствительность к аллегориям плодят курьезы (посетитель галереи с криком «Довольно крови!» кинулся на картину Репина «Иван Грозный убивает сына»), трагедии (не в меру ретивый расист и служака застрелил исполнявшего роль Отелло актера, оправдываясь: «Пусть никто не смеет говорить, что в моем присутствии негр убил белую женщину»). Нацеленная на преодоление сущего отстраненная образность искусства вдохновительна. «Вдохновение, – указывает Пушкин, – есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных»[45].

Вдохновенность, духоподъемность варьируются в зависимости от углов зрения, воспринимательно-понимательных позиций, интенций. Задумаемся: что изобразил Репин – домашнюю ссору или историческое событие? Сообразно трактовке, что приличествует домашнему просцениуму, а что авансцене истории, складывается отношение к изображенному. Один подход: художник выдержал торжественный стиль, подобающий масштабу исторического. Другой подход: художник «впал в шарж и непозволительное безвкусие, представив вместо царского облика какую-то обезьяноподобную физиономию»[46].

Не суть важно, кто прав. Важно понимание: в центре искусства воображаемый идеал, художественное понятие, получающее представленчески-образное выражение, мера глубины, высоты которого оказывают определенное вдохновительное воздействие на окружающих. Совершенно в ином измерении развертываются социально-политические, общественно-исторические акты. Искусство образно. Политика, связанная с нею жизнь материально-предметна. Вершение жизни нельзя подчинять идеальному, понятийному, мечтательному.

«Разум схватывает не жизнь, а сверхчувственную интеллектуальную интуицию», – настаивает Гегель. Все наше социотворчество есть один сплошной непрекращающийся разумный эскапизм – уход в идейную, интеллектуально-интуитивную иллюзию. Обустройство реальности у нас доктринально; разворачивается как смена умозрительных вех:

Понятия, интеллектуальные интуиции, идеалы есть. Нет жизни, организующейся не по понятиям. Творение истории не историософско. Пора покончить с мелким арапством перед идеологией. Идеи обслуживают, а не заслоняют жизнь. Per fas et nefas у нас ставили метафизические эксперименты по обмирщению идеалов, реификации исторических глобальных целей. Но глобальная история не имеет целей. Цели имеет локальная деятельность. Обустройство локалов по обозримым, вполне внятным планам – вот цель. Любить, верить и служить самим себе – вот программа.

В фокусе не завоевание, а благополучие. Не вообще, а конкретных исторических лицедеев – народов, этносов, лиц, борющихся за собственное понимание свободы, удовлетворения, процветания.

В создавшихся условиях необходима оценка наличных активов, магистралей потребного общественного развития. Нужна трезвая платформа взвешенных инициатив, мобилизующая на созидание гуманного, изобильного, свободного, продуктивного социума.

Перспективной силой, наделенной полномочиями субъекта национального действия, обеспечивающей гражданский мир, благополучие народов России, является, по-нашему, социально-политический центризм, который:

– идейно блокирует экстремизм, радикализм;

– экономически акцентуирует мелиоризм – систему обозримых, осязаемых, улучшающе-преобразующих починов;

– социально исповедует эволюционизм, сбалансированно-некатастрофичные трансформации;

– психологически дискредитирует авангардизм, эсхатологизм, мессианизм.

В самой широкой редакции, следовательно, центризм есть продуманный антимонополизм, избегающий в вершении истории нездоровых претензий на исключительность, декларативность, профетизм, стремлений выступать от имени «большого времени», Прогресса, неизбежно приносящих человеческую судьбу на алтарь «идеала».

Двойные тени двойных истин дают двойную ложь. Вспомним хилиазмы «большого скачка». Сталин замышлял досрочное выполнение пятилеток; Хрущев – контрамериканский животноводческий демарш; Мао – общекитайский бросок. Без ресурсного, технологического обсчета в магические три года. Упоминая об этом без каких-либо претензий, желательно подчеркнуть небезболезненность преобразовательных экзальтаций. И Россия, и Китай, как впоследствии Кампучия, захваченные страстью как бы сбывающейся мечты, пережили трагедию национального холокоста. Откуда видно, что доктринальной мифологии сопутствует бестиализм; безответственный прогрессизм требует якобинизма. Но борьба не создает, а разрушает ценности. Движение через гильотину – маршрут гибельный. Бытие должно быть избыточным относительно срока индивидуальной жизни. Если ради идеального порядка надо топить и вешать, то, как говорил Чехов, к черту такой порядок.

Доказательства ничтожности кабинетно проектируемого существования – примеры, подтверждающие его величие. Потому сусальные краски не пригодны для описания мира, именуемого «наше будущее». Довольно доктринерского изображения действительности, кладущего начало бесчеловечному царству неизменно посрамляемых идей.

Равным образом отвергая как доктринерство, так и бестиализм, ставя при этом на первый план интересы граждан, простых людей, правильно в политической деятельности руководствоваться принципами:

– постепенности, ненасильственности социальных реформ ввиду нежелательности, опасности (многократно усиливаемых ядерными, экологическими факторами) общественных катаклизмов;

– человеколюбия: гармоничное развитие личности, приобщенной к высотам правовой, гражданской, экологической, физической, соматической, интеллектуальной культуры;

– демократического участия: заинтересованная вовлеченность индивида, предполагающая полноту самореализации, его представленность в общественных институтах;

– свободы: гарантии опирающегося на народовластие, правовой строй персонального волеизъявления;

– социальной справедливости: ликвидация пропасти в доходах 10 % наиболее высоко- и низкооплачиваемых, поощрение продуктивной инициативы, обеспеченная оплата таланта, труда, твердые патронажные программы поддержки малоимущих, социально уязвимых слоев;

– этнической терпимости: равноправное, достойное развитие всех этнических групп, имеющих национально-культурную автономию, на условиях федеративного объединения входящих в территориально неделимую Россию;

– конструктивного взаимодействия страны с мировым сообществом, интеграции России в мирохозяйственные связи, активного формирования единых экономических, культурных, коммуникационных контуров и пространств.

Время мысленных живописаний для России прошло. Настала пора ответственных, практических шагов и действий.

Власть в России теперь должна заявить себя не как слепая, но как культурная, народоохранная инстанция. Инстанция цивилизующая, цивилизирующая.

Потенциал цивилизации – потенциал целесообразно-разумного, продуктивного есть высшее достояние-достижение человечества. Варварство истребляет. Цивилизация созидает. Способность созидать выше способности истреблять, – и в этом конечное основание преимущества одного перед другим.

Цивилизация как созидание, творение, потенциальное обусловливание посредством предсказуемых улучшений, планируемой позитивной динамики, однако, рычаг небезобидный. Выдвинем формулу, которая, может быть, на поверхности многим покажется странной, но по осмыслении справедливой: цивилизация есть теизация. Существуют мгновения, замечает Камю, когда любой человек чувствует себя равным Богу. Богоравностъ приходит, когда, словно при вспышке молнии, становится ощутимым поразительное величие человеческого ума[47]. Уподобленность Богу возникает в достижении свободы. Подлинная же и полная свобода обретается в способности выступать единственной причиной вещей. Последняя реализуется в умственном творчестве.

Достижение заветной творческой стадии «всестороннего причинения» аппетит распаляет. Оно – форпост атаки реальности. Из умственной сферы, где отпадает все, что томит, стесняет душу, окрыленной верою в будущность идей au nom du salut public производится скачок в действительность. Воистину нет границ неуемной гордыне: если Бог есть, как вынести мысль о невозможности быть им не только в разуме?! С легкомысленным задором чистоту мысли возвышают над чистотой жизни, дается начало безоглядному социальному устроительству.

Немощные выходки разума против реальности заведомо обречены на провал своей умозрительно-плановой, целесообразно-дидактичной отрешенностью. Достолюбезный псаломщик несбыточно-призрачно-обманчивого в истории – разум. Не сон разума рождает чудовищ. Рождает и умножает их непосредственно разум.

Но если носитель знамени социальной патологии разум, как, сочетая «цивилизацию» и «историю», вершить цивилизованную историю, гуманитарно выверенную, богоугодную жизнь?

Сочетать разумно-цивилизованное и гуманитарно-оправданное в реальном социотворчестве – редкий дар исторического величия, которое, как выяснил Г. Федотов, имеет два смысла. Количественный: властитель – типа Аттилы, Чингисхана, Тамерлана, Ивана IV, Петра I, Сталина – в глазах «лишенной совести Клио» (Федотов) велик грандиозностью вызванных его починами затрат, жертв. Плоды усилий властителя-висельника и бандита-рецидивиста разнятся числом пострадавших. Но не только. Они разнятся мотивацией, целеориентацией, целестимуляцией, идеологией «во имя чего все». Побуждения бандита поглощены шкурным, побуждения властителя – державным (в отсутствии подобных различий предводитель отечества – банальный бандит). Оттого количественный смысл дополняется качественным, акцентуирующим существо идеалов. Если жертвы идут на обслуживание не эгоистического, а социального, не на чистое разрушение, а созидание, имеют «отношение к ценности» государства, учреждения, нации, «величие» получает «видимость положительного значения»[48].

Выходит, высокая цель (идеал) деятельности оправдывает жертвы, – история ценит не затраты, а результаты? При ближайшем рассмотрении довод не является тем грузом, который перевешивает чашу трезвомысленного отношения к жизнелюбивой истории. Не случайно Федотов апеллирует к слабой выразительной модальности, употребляя «видимость положительного значения». «Видимость» – потому, что и «результативность» не предельный и окончательный шиболет «величия».

«Последние» основания исторического суда лежат над историей: не меряются мерой деятельностного успеха. Суть не в прагматизме, а в гуманитаризме – человекоразмерности, человекопричастности, вне и помимо которых – сомнения в величественности содеянного. Тем же Иваном IV, Петром I, Сталиным…

История не природна и не божественна. Она человечна. В ней действуют законы неоднозначного выбора, проявления субъективного. Ток истории не предопределен, не олицетворяет прогрессивного воплощения какого-то идеала (консервативного, либерального, национального). Люди самочинно созидают историю, создавая возможности продолжения или прекращения жизни. Возможности неравнодостойные.

Проводимая нами линия состоит в подчеркивании предпочтительности жизнелюбивых возможностей. Скажем: французская революция, выступив с идеалами свободы, равенства, братства, оплатила их ценой непомерной. Стоило ли? Концептуально вопрос бессмыслен. Будучи невосприимчивым к человекоразмерной тематике, разум одинаково успешно аргументирует прямо противоположные позиции. Между тем вопрос осмыслен экзистенциально. В случае отношения к истории как предприятию гуманитарному в расчет надлежит брать ценности жизнеутвердительные. С этого утла зрения человечная социальность не созидается гильотиной.

Неоднозначность деяний в истории предопределяет неоднозначность их оценок, – при структурной, функциональной аберрации идеалов имеет место дисперсия квалификаций. Буржуазные ценности февраля – марта в России общественно перспективнее социалистических идеалов октября. Но это задним числом. В исторической – всегда конкретной борьбе людей и условий – частенько побеждает нелучший, неперспективный путь. Побеждает потому, что варианты развития не задаются – они создаются, прямо порождаются интригой.

Для Троцкого Сталин не вождь, а мародер, узурпатор. Никакой необходимости действовать, как Сталин, с точки зрения Троцкого нет. А по сути дела? То же раскулачивание, форсирование коллективизации, осоциалистичивание села, – оправданы ли они в борьбе с многоукладным хозяйствованием? Проблему не удается оценить однозначно. Одна правда – в плоскости принятия непосредственных решений. Другая правда – в плоскости очищенной от давления злобы дня опосредованной рефлексии.

Таким образом, есть креативная конъюнктура и есть действующий в отношении нее суд разума, суд времени, – высший исторический суд. Последний упрочает убеждение неадекватности высокой восприимчивости деятельности к стихии зла: в конечном счете, в тенденции, в итоге, в принципе история благословляет технологии in bonam partem. Все прочее – суетливая утилитарность, имеющая, быть может, легкий, но всегда непрочный успех.

Нельзя быть более мудрым, чем твое поколение. Тем более поколения последующие. Тактически (оперативно) позволительно принять режим, замешанный на преступлении. Стратегически осуществить сие непозволительно. Значительна правда в утверждении, что концентрация ненависти к ближним, гимнастика предательства, пристрастная игра на человеческих пороках создают жизненную и ценностную базу гуманитарного реванша. Всякое «великое» в количественном смысле, отмеченное чертами затратной борьбы, тираничности, деспотизма социальное обихожение получает в веках обязательное и всестороннее развенчание.

Политические вывихи исправляются в истории цивилизованной гуманитарностью, в основе которой «народов вольность и покой». Или в социологической транскрипции «свобода» и «закон», ориентирующие на мир, благополучие, созидание. Желанному сочетанию данных форм требуется наличие силы, мотивирующей поступки, мобилизующей волю как власти, так и народа.

Правонеорганизованный, игнорирующий интересы целого народ, обречен. Беспощадное зло, ненужно насилующая власть обречены также. Стихия, анархия, произвол, бросая вызов реальности, посрамляются жизнью.

Свобода – особое состояние власти и народа, обретающих призвание, самореализующихся через высокую цивилизованность существования. Разгласите право на бесчестие – побегут за вами (Достоевский). Побегут. Но кто и как? В случае народа – толпа. В случае власти – самовластье. И один и другой вариант цивилизованность, сцепленные с нею свободу, закон, исключают. Применительно к народу безбрежная, безотчетная вольность в качестве вырожденного финала имеет репрессивное усмирение.

Применительно к власти, с некоторых пор поражающейся избытком собственного совершенства, упоение в присвоении лавров венцов удостоенных в качестве вырожденного финала имеет произвол.

Отвратить жалко бесстыдное в жизни позволяет органическая тяга «ко всякой законченности формы» (Федотов) свободы и закона, превозмогающих нецивилизованную стихию.

Счастливое сочетание одного и другого как не внешних стяжек, а внутренней звукописи бытия обозначил искавший идеальное в жизни Фауст. Обозначил в модели. За переживаемое торжество когда-то еще воплотимого, но уже найденного достойного остановки мгновения его и разит нечистая сила. В чем идеал? В вещах вполне простых, однако великих (в качественном смысле), связанных с самопроизвольным (не самочинным) вершением малых, медленных трудов.

Идеалисты – соль земли. Революции родятся в мозгу монахов. Но и поэтов. В откровенных, чистых, ясных строках, единящих глубину и легкость, изящество мысли, выражено заветное

Свободолюбивый строй человеколюбивого общества опровергает наполеоновское «прогресс выше гуманизма». В цивилизованном состоянии прогресс возможен лишь через гуманизм.

Эксперименты, поставленные историей, – предатели, изменники, несчастные, жертвы. Но даже они бросают вызов авторитету Ницше, полагающему: «К измельчанию человека и к приданию ему большей гибкости в подчинении всякому правлению стремятся, видя в этом прогресс»[49].

Верно, кривые ножи и рожи довольно часто правят миром. Но они никоим образом не исчерпывают его «значения». Люди выбирают разные пути в мире. Используя мысль М. Булгакова, можно сказать так: одни, спотыкаясь, карабкаются по дороге тщеславия, другие ползут по тропе унизительной лести, иные пробиваются по колее лицемерия и обмана. Советники зла, начальники неправды, колющие неблагородством своего облика, быстрыми шагами идут они навстречу гибели. Побеждают, находят убежище, а не странствие, получают признание идущие по крутой дороге рыцарства, презирающие земные блага, но не честь.

Нельзя быть заложником шкурных идей, нужно быть заложником высоких ценностей.

Ценность как «шаблон организованных предрасположений к действию» (Шибутани) проистекает из человекоподъемных целей. Тайна происхождения ценностных «надмирных» форм в их опосредованности эмпирическими земными целями. Цели – сущности верифицируемые, претворяясь практически, гарантируя достижение оптимального, желательного, они приобретают статус общезначимых символов, потенциально корректирующих опыт вне локальных обстояний «здесь – теперь». Перекрытие непосредственных, сиюминутных добропорядочных действий в генерализации их целевой оснастки, превращающейся в схему обозначения типологичной деятельности. «Схема обозначения» и есть содержательный контур ценностной категории, вменяющей принятие ролей, обеспечивающей налаживание самоконтроля, инициирующей преследование интересов с разумной уверенностью в себе и в конечном итоге влекущей гарантийный лад межсубъективной коммуникации с высокой согласованностью стимулов и взаимных реакций.

«Пройдет еще много лет, разыграется не одна война, стрясется не одна революция, – утверждает Дали, – прежде чем люди наконец поймут, что иерархию не выстроить без строгой выучки, что без жесткой матрицы не отлить форму, – такова высшая, причем крайне реакционная истина». Истина, что социальный мир крепится на значении добропорядочности коммуникации и фундирующих ее символических ценностно-целевых ареалов.

Над творимыми жизнью ценностями нет судей. Не являются ими обладающие сугубой способностью порождать идеалы рычаги революции и искусства. Последние – данники нигилизма: отрицая позитивно практическое, «ищут выход из тупика в терроре»[50]. В чистом виде фанатик идеала – носитель нигилистической всеобщности – ужасен. Таков, скажем, гроссмановский Абарчук, беспрестанно боровшийся за идеал, все отрицая. Его душевная сила, его вера были в праве суда: «он усомнился в жене и расстался с ней. Он не поверил, что она воспитывает сына непоколебимым борцом, и он отказал сыну в своем имени. Он клеймил тех, кто колебался, презирал нытиков и проявляющих слабость маловеров. Он предавал суду энтээровцев, тосковавших в Кузбассе по московским семьям. Он засудил сорок социально нечестных рабочих, подавшихся со стройки в деревни. Он отрекся от мещанина-отца. Сладко быть непоколебимым. Совершая суд, он утверждал свою внутреннюю силу, свой идеал, свою чистоту»[51].

Утверждал без всех и вне всех. А в итоге? Пустота. Круги по воде. Молчание вечного.

Все горе и зло, «царящие на земле, все потоки пролитой крови, все бедствия, унижения, страдания, – уточняет Франк, – по меньшей мере на 99 % суть результаты воли к осуществлению добра, фанатичной веры в какие-либо священные принципы, которые надлежит немедленно насадить на земле, и воли к беспощадному истреблению зла; тогда же как едва ли и одна сотая доля зла и бедствий обусловлена действием откровенно злой, непосредственно преступной и своекорыстной воли»[52].

Горе от стремления к добру?.. Отчего это? Прибегая к соображению Ницше, – от идеального фанатизма, упивающегося отрицанием. Идеальный фанатизм (в изобилии произрастающий на почве России) страшен своим отрицанием: зная отрицаемое так же хорошо, как самого себя, по той простой причине, что он вышел оттуда, там его дом, втайне он постоянно боится вернуться туда, хочет сделать возвращение туда невозможным для себя именно способом отрицания[53].

Всеотрицающий идеальный фанатизм – опасная, подкапывающаяся под жизнь сила.

Может ли хорошая доктрина и честный дисциплинарный энтузиазм «организовать человечество»? Никогда. «Организовать» человечество нельзя, «организовать» можно человека. Правда, лучше, если делать это будет он сам.

Выделим мысль Дао Дэ Цзина, говорящего: посредством нормального упорядочивают государство; посредством аномального применяют оружие; посредством отсутствия дел-ситуаций овладевают Поднебесной.

Коллективная жизнь регулируется правом. Индивидуальная жизнь – моралью. Универсализация морали залог принуждения. Универсализация права залог свободы. Каков мир, способный утолить жажду достоинства, свободы, полноты морального существования, неискоренимую в каждом человеческом сердце?[54]

В вечности пребывают боги; в суетном – презренные; в свете – пророки, поводыри, герои; в покое – обретшие.

Каждому – по его вере и по его доле. Каков же идеальный удел в совокупных плодах победы?

Социальное моделирование обозначает два сценария идеального человеческого самообретения.

Один – ситуация полноты бытия (в отсутствии суеты сует), где днем можно гулять со своею подругой под начинающими зацветать вишнями, вечером – слушать музыку Шуберта, где всегда приятно писать при свечах, слушать беззвучие, наслаждаться тем, чего не дано в жизни – тишиной, покоем, умиротворением, где приходят те, кого ждешь, любишь, кем интересуешься, кто не тревожит; где засыпаешь с улыбкой на губах, где рождается чудо, царит достаток[55]. Исчерпывающее самообретение утопично, как утопична жизнь, представляющая нескончаемый «день радости и счастья» (Бунин).

Другой – ситуация активного самоутверждения, преодоления суда и гнета внутренним ростом, социально значимым творчеством. Возврат процветания подламывает революцию, создает почву для победы реакции – прокламируют в Коммунистическом манифесте Маркс и Энгельс. Рычаг преобразования мира – социальный кризис? С позиций перспектив выживания установка «чем хуже, тем лучше» – дикая. Моральная темнота, помноженная на социальную агрессию, всегда разрушала чувство исторического присутствия, плодила репрессирующие фантомы. В качестве масштабных противодействий последним развертывались мощнейшие общечеловеческие движения: сексуальная революция, авангард, постмодерн, которые правильно понимать как фундаментальные восстания против принуждения. Принуждения созидать культуру по тиражируемым канонам.

От чистого разума – к жизни, от принуждения – к свободе; от массы – к творческому лицу, – именно такова природа фазовых переходов, готовящих становящуюся цивилизацию. Цивилизацию, делающую сутью своих забот не формальные принципы и влекущие вырождение устои, а ту живую добродетель, что является непреходящей основой богоподобного человека.