Читать книгу Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis - В. В. Ильин - Страница 7

«Философский пароход» (ФП) – собирательное понятие, характеризующее драматическое явление национальной истории столетней давности, – именно: тщательно спланированное большевистским правительством карательно-репрессивное мероприятие – насильственную высылку из страны «активных контрреволюционных элементов» из числа «буржуазной интеллигенции». Сообразно 75 статьи Уголовного кодекса «контрреволюционная деятельность», при непосредственном руководящем участии Ленина, Троцкого, Зиновьева, Дзержинского, из России изгнали большую группу деятелей науки, культуры, образования, государственное отступничество которых заключалось в заявлении свободы совести, сиречь – диссентерстве – диссидентской претензии «сметь свое суждение иметь» по текущим вопросам социального устроения, проявлять (расцениваемую как настроенность «против советской власти») автономию миропонимания, персонального самоопределения, способность независимо мыслить, выбирать долю на стезе вовлечения, участия.

Как отмечал Троцкий, – «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода (! – В. И.), а терпеть было невозможно». Захват и подавление, лишение самостоятельности и насаждение бесправия, – переход к узурпации, – признак насильственной корпорации, колониального порядка в двояком смысле: оформлении подчиненной метрополии (центральной власти) периферийной зависимой популяции; оформлении маргинальной поднадзорной общежитной организации. Как ни странно, с момента, казалось бы, дающего значительные социальные послабления раннего НЭПа в стране устанавливалась сатрапия – деспотическая система.

Высылка происходила порциями – в несколько приемов: в третьей декаде сентября 1922 г. – по железной дороге – поездами в Ригу, потом в Берлин; затем – морем – зафрахтованными у немцев пароходами «Обербургомистром Хакеном» – первый рейс из Петрограда в Штеттин (29–30 сентября) и «Пруссией» – второй рейс оттуда же туда же (16–17 ноября). Общее число принужденно выдворенных (с членами семей) варьировалось от 228 до 272.

За уголовно-политическим клеймом «наиболее активный контрреволюционер» с социально-философского угла зрения – вполне явное общественное явление: притеснительная ликвидация идейных оппонентов; демонтаж гражданского плюрализма; уничтожение персональной самодостаточности как правового статуса; упрочение тоталитаризма.

Большевистская волюнтарная акция подытоживает эру властетерпимой фронды: «Я буду твоим цензором»; без следа улетучивается дух независимых исканий; сгущается одурманивающее напряжение «кто не с нами, тот против нас», разрешающееся отменой всякого и всяческого даже максимально лояльного, – но едино суть, – подозрительного, неблагонадежного вольнодумия. Гнетущее единомыслие, единодействие начинает держать на плечах своих Россию.

Безусловный энтузиазм по части собственных инициативных патриотических устремлений разбивается о плотину вероучительного всевластия: власти виднее. Послереволюционный, декларирующий дарование вожделенных прав, свобод социалистический строй на поверку реставрирует гримасу «учительского» государства, отработанной «гнусной палкой» предшественников – чингисидов в который раз вгоняющего страну в прежнюю террористическую колею – пучину насилия. Безутешное «власти виднее» – унылый камертон национальной жизни, торпедирующий любую несанкционированную сверху тягу к державной оптимизации, модернизации, реформации – от выдворения на ФП представителей размышляющей публики, интеллектуальной элиты до расправы над сохранившими суверенность мнения правозащитниками: Синявским, Даниэлем, Лашковой, Гинзбургом, Добровольским (1965–1966); Григоренко (1964, 1969, 1977 – лишение гражданства, эмиграция); Буковским (арест 1971, осуждение, 1976 – обмен на Корвалана – с эмиграцией) и т. д.

Как, предаваясь грусти, в 1924 г. констатировал Бунин: «…мы так или иначе не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью, и, убедившись, что дальнейшее сопротивление наше грозит нам лишь бесплодной, бессмысленной гибелью, ушли на чужбину»[56].

Не нашедших себя на Родине, удалившихся на чужбину, по разным оценкам, оказалось 3 миллиона, разбредшихся по 30 странам. Россия лишилась цвета нации, выдающихся соотечественников, переставших быть ее частью. Почему же с какой-то непостижимой периодичностью, недопустимым постоянством практикуется растрата «расы лучших» (Бердяев); почему вопреки здравомыслию воспроизводится правило «убывания плодородия»? Почему исход, разобщение, разрыв – обрубание корней, неистовство отвержения? Лишь несколько наугад взятых имен мартиролога экспатриации: 1922 – славная плеяда сподвижников «серебряного века»; 1931 – Замятин; 1971 – Шемякин; 1974 – Солженицын; 1976 – Неизвестный; 1978 – Зиновьев … пресловутое многоточие, за которым – Бродский… Почему стремление нарушить, расстроить, отправить на Голгофу «поругания, растерзания» (И. Ильин)… и – впасть в дикость насаждения «нового средневековья»?..

Добротную фактологическую канву случившемуся в приснопамятном 1922 – под оперативным присмотром комиссии в составе Уншлихта, Курского, Каменева – поставляет С. Хоружий[57], – мы же, воспользовавшись печальными событиями вековой давности, воспримем их как удобный предлог, выводящий на простор обсуждения капитальнейшего: судьба интеллигенции в российском обществе с позиций уяснения перспектив симфонийности – несимфонийности отношений, возможности – невозможности достижения консенсуса в ставной конфигурации «интеллигенция – власть – народ»: кто на что покушается и как расплачивается.

Социально-философская, макросоциологическая трактовка «интеллигенции» прозрачна, до элементарного проста. Интеллигенция есть страта, общественный слой, определенная группа, необходимым и достаточным основанием обособления которой выступает функционально-ролевая принадлежность. Последняя уточняется признаковой имплементацией

– выведение из системы живого – физического труда;

– высокий образовательно-квалификационный ценз;

– размещение в сфере умственного труда по созданию духовного, практически-духовного богатства.

Интеллигенция – социальный носитель интеллектуально емких компетенций – начинает формироваться в России со времен Петра, на государственном уровне принявшегося за форсированную культивацию образованных специалистов, (независимо от происхождения) обладающих возможностью целенаправленно-целесообразно отправлять продуктивную деятельность.

Говоря кратко, интеллигентскую котерию образуют работники разных специальностей, причастных профессии не по родословным, натуралистическим, психо-физиологическим данным, а приобретенной в образовательной подготовке надлежаще удостоверенной квалификации. Здесь – офицерство, чиновничество, госаппарат, рациональная бюрократия, педагоги, медики, представители творческих, свободных профессий, ученые, инженеры, техники, литераторы, бизнесмены, политики, деятели искусства, служители культа и пр.

Учитывая, что обсуждаемый концепт инкорпорирован в языковую циркуляцию во второй половине позапрошлого столетия на российской почве, с легкой руки отечественных беллетристов признаковая база «интеллигенции» пополнялась неспецифической атрибутикой: гражданская ответственность, совесть нации, критически мыслящая способность, оппозиция самовластью, высокая нравственность, творческая сущность, культуросозидание, человеколюбие и др. На каком-то очень неформальном витке размышлений понять такую мыслительную линию можно: не хочется называть – в самом деле – того же дремучего погромщика культуры Хрущева (воспринимавшего «Обнаженную» Фалька как «Обнаженную Вальку») интеллигентом, – но принять невозможно; – формальнологические требования задания определенности когниций (с четкой признаковой – не вкусовой – фиксацией содержания, объема, охвата определяемого) являются незыблемыми. В противном случае – безнадежная логомахия.

Отсюда, – с одной стороны, ограничивая признаковый перечень «интеллигенции» минимальным набором намеченных параметров, а с другой стороны, понимая гносеологическую условность такой процедуры и отдавая отчет в крайней многопрофильности обсуждаемого явления, – интеллигентская среда агрегирует либералов и консерваторов, активистов и абсентеистов, этатистов и антиэтатистов, новаторов и ретроградов, умеренных и радикалов, утопистов и реалистов и т. д., – детализируем автономное место интеллигенции в кругу участвующих в общественном взаимодействии полномочных инстанций, какими выступают помимо нее «власть» и «народ».

Подвергнем рефлексии статус самодостаточных вершин треугольной фигуры «власть – народ – интеллигенция».

Эпитет «самодостаточный» в предыдущей фразе, пожалуй, сильный: стержень, контрапункт обозначенного троецентрия – Родина, Отчизна, Отечество, чему посвящают служение и власть, и народ, и интеллигенция. Используя мысль Цветаевой[58], правомерно утверждать: Россия – единосущно она! – есть безусловность и непреложность, нерушимость и неоспоримость. Абсолютность памяти, крови, побуждения, идеала… – все и вся – Россия. Нет ничего в общественном служении, что может быть с ней несвязанного. Нет России – нет мира, неба, любви, обиды… Есть пустота, немота, хронотопическая провальность, вненаходимость, отверженность самоутраты, голость двуногого, на котором ничего: «ни кожи от зверя, ни шерсти от овцы» (Варшавский).

Русским нельзя порывать с Россией. Как, будучи эмигрантом 30-х XIX в. (задолго до эмигрантов 20-х XX в.), отчаянно писал Печерин: «Мне никак не отделаться от России – я принадлежу ей самой сущностью моего бытия, я принадлежу ей моим человеческим значением»[59].

Нечто подобное – спустя почти век – у Г. Иванова:

Судьба русских без России – превращаться в «незамеченное поколение», бесславно гибнуть[60].

Поскольку же рябь может сменяться волнами, возможно перерождение: и власть, и народ, и интеллигенция, утрачивая высокие цели, ценности национально-патриотического служения, способны «сбивать прицел», терять правильность, крепость державного тонуса: вспомнить впадение в квислингианство (власть), анаэробное, инертное состояние (народ), протестное пособничество (интеллигенция), взрывающие изнутри государство. Сошлемся на типологические ситуации смуты XVII в.: безвластие, бездумная народная вольница, элитно-боярское компрадорство – смута конца XX – начала XXI в.: деградированная ельцинистская власть, нищий опустошенный народ, элитно-олигархическое компрадорство. С характерным

(Бунин)

Безответственная, самоубийственная полужизнь «игры в бисер» без боли о Родине, которая незабвенна, – отвратительна, но допустима. А коли так, – законно модельное размежевание, мыслительное обособление лицедеев социальной интеракции в горнем сущностно сплоченных, в дольнем явленчески разобщенных.

Вершина «власть». Легитимная система воздействия – влияния в опоре на убеждение – принуждение[61] реализуется в формах

– технически-институциональной – в соответствии с периодически выдаваемым формально конституирующим общесоциальным мандатом;

– сакрально-сакраментальной – согласно «давлению неумолимой неизбежности» (Франс) – под фирмой породы, рока («призвания»).

Первое – монархизм – до известных пределов (потеря функционально-функционерных – органических, управленческих – потенций), когда в невозможности отправлять полномочия – важнейшие дела предводителей монархи выпускают из своих рук, – как отмечал Гегель, – «вершина государства, собственная субъективная воля» правителя приобретает «по отношению к всеобщему и публичному лишь чисто формальный характер»[62]. И – упраздняется. Второе – отвратительная культовая автократия, когда, по выражению Ленина, один – «диктатор» лучше всех (!) знает, как, куда, когда вести. Мнимая героика чудодейственного всезнайства оформляется как культ личности – от «отца народов» Сталина (по квалификации на XIV съезде ВКП(б) Ворошилова, «тов. Сталину, очевидно, уже природой (?! – В. И.) или роком (! – В. И.) суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро») до заигравшегося в богдыхана Назарбаева, присвоившего себе помпезный титул «лидер нации». И – упраздняется (как мы теперь – post festum – прекрасно знаем).

Поскольку в России воплощается вторая форма (с проблесками политических «оттепелей», сменяющихся рьяными «подморозками») властеотвода, обретающая черты одиозности наша управленческая онтогенетика отличается устойчивым креном в сторону кратократии – «власти власти», высший интерес которой сосредоточен на собственном упрочении. Отсюда – гражданский сдвиг по вектору авторитаризма, патернализма, объективирующегося в личинах автократии – персональная диктатура; тоталитаризма – партийная диктатура; этатизма – государственная диктатура. С неизменным командно-приказным, центрально-административным, карательно-репрессивным регламентированием социального взаимодействия, ориентированным на силовое заявление могущества. Как точно передавал существо национальной ситуации во внешнем и внутреннем измерении Александр III, – «У России есть только два союзника – армия и флот». Не народ, не интеллигенция – созидающие, размышляющие слои, но силовая корпорация.

Беспардонное, ничем не ограниченное самовластие, неразвитость гражданских институтов, неотработанность механизмов сдержек и противовесов, препятствующих принятию волюнтарных решений, неосмотрительному заходу в экстремальные турбулентные состояния в режиме с обострениями, – бич России, смущающий на простор административного восторга, который, как ни печально сознавать, предрешает вершение отечественной истории – от гибельной эпопеи города Глупова до разлагающей эпопеи города Градова[63] – и который потакает изощренным наступлениям

– на народ – в горячечных починах «по новому» – «приближающему» к коммунизму «прямому продуктообмену», государственной форме собственности, наращиванию вала, ДИП («догнать и перегнать») и т. п.;

– на интеллигенцию – в зубодробительных кампаниях по избавлению от «крамолы» творческой среды – сатанинские циркуляры – Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» (14 августа 1946 г., отмененный в 1988 г. как ошибочный); ЦК КПСС «О работе партийной организации института экономики АН СССР по выполнению «Постановления ЦК КПСС «О Мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве»» (декабрь 1971 г.); «О работе в Московском Высшем Техническом Училище им. Н. Э. Баумана и Саратовском государственном университете им. Н. Г. Чернышевского по повышению идейно-теоретического уровня преподавания общественных наук» (5 июня 1974 г.), О кинофильме «Большая жизнь»; противодействию «легкому жанру»; развертыванию борьбы с ППЗ (преклонение перед Западом); заносимой модой; изоляции деятелей культуры (Русланова, Юрьева и др.); раскассированию «авангарда» и т. д.;

– на свободомыслие – в цивилизованно организованной социальности гарантированы права человека, свобода совести; у нас же – не по глумливому изыску К. Пруткова иногда-всегда – прожекты «введения единомыслия» – от «чугунного» цензурного устава 1826 г. Николая I, устанавливающего контроль над внутренней безопасностью; воспитанием молодого поколения в духе «верноподданичества»; направлением общественного мнения в соответствии с намерением правительства, до закрытия кружков, обществ, академий, ассоциаций, борьбы с «космополитизмом» и т. п.

Во всем, везде – кратократия с порочным «в бараний рог», «в струну», «в ежовую рукавицу».

Карамзин осуждает Ивана IV за «омрачение России ужасами мучительства», влекущего запустение земель, оскудение мирной (от «мир» – люди) жизни. Подобные же претензии осмысленно адресовать Петру, большевикам, их последователям, либералам, выстраивавшим «регулярное» государство и поневоле выступавшим губителями «ординарной» жизни.

Российское государство – российская жизнь… Логика обихожения одного травмирует логику обихожения другого. И это – исключительно аквизит России.

Утрирование данного обстоятельства наводит на головоломное пушкинское: история России «требует другой мысли, другой формы»[64].

Оставляя до другого раза продумывание, почему у нас все – не так, как у всех, – как-то иначе, подчеркнем лишь примечательную особенность – любое ослабление власти в Отечестве – незамедлительно – вследствие подрыва его изнутри усилиями народа (масса), интеллигенции (элита) влечет ослабление, крах государственности[65]. Нигде такого нет, у нас – есть, что накладывает, не может не накладывать, необходимый отпечаток на способ освоения объективного предмета, в категорической форме настаивая на особой рефлективной стилистике.

Вершина «народ». С социологической точки зрения – население, жители; с социально-философской точки зрения – трудящиеся непритязательные слои, поддерживающие существование не «отрешенными», а «медленными», «малыми» трудами. С топологической точки зрения народ сосредоточен в специфическом топосе – не несущем негативного оттенка нацеленном на воспроизводство размеренной повседневной жизни – топосе о-бывания. О-бывание, обывательство, не требующее осуждения «мещанство» – своеобычная прочная стихия народа, поглощенного преимущественной заботой самопопечения – достижения благополучия, поддержания само-стояния, наращивания материального достатка, обретения довольства каждодневного проживания.

По своему стержневому кредо народ – не глобалист, не прогрессист; ему претит преследование абстрактных отчужденных планов, впадение в манию грандиоза, тираноборство, модельные упражнения. Народ – не монументалист. Его столп и утверждение истины – сохранение, упорядочение, предотвращение от ущерба через ненарушение уклада, оберегание имеющегося.

С психологической точки зрения народ достаточно консервативен: опасаясь непрактичности служений «призывной новизны», проявляет осмотрительность ко всякого рода не идущим из его глубины починам, встряскам, программам перемен, расцениваемым под углом зрения «посягания на порядок», разгул произвола «начальников», подрыва отлаженного самотека рутинного, т. е. гарантийного существования. Гарантийность – сиречь о-бывание в русле старицы – оплот народного жизнепонимания по предусмотрительной формуле «лучше – не будет, хуже – не надо».

С политической точки зрения народ – весьма инертная масса, проинтегрированные «люди», молчаливое безликое, безымянное человеческое «вещество», которому претят инициативы власти, прозрения интеллигенции.

Агенты трех оцениваемых вершин принадлежат разным разрядам реальности с разным ценностным антуражем, предобусловливающим их вхождение в разные сущностные пространства.

Сущностное пространство народа задано энтелехией «выживания» в малом времени (1); власти – энтелехией «громадья планов» в большом времени (2); интеллигенции – энтелехией «идеала» в великом (вечном) времени (3). В (1) доминирует здравомысленное упреждение; во (2) – конъюнктурное упрочение; в (3) – фарсовое (людическое) упражнение.

(1) Здравомысленное охранение и (2), и (3) воспринимается как косное неразумие, – стесненность сознания узким сектором обзора, включенность деятельности в непритязательный контур прозаического жизнетока. В качестве следствия – аксиологическая рама трактовки (1) в уничижительных терминах тривиального заштатного локализма. Последнее выпячивают и современные пустячные троглодиты типа Чичваркина, допускающие по части народного слоя сардоническое вырождающиеся «нищеброды». Диаметрально противоположную позицию демонстрируют ответственные предводители Отечества типа Столыпина, рассматривающие народ становым хребтом нации, заслуживающим всяческого окормления.

Одно и другое – раритетные крайности. Между ними – устойчивость выказываемыми (2) и (3) тенденции снимать насущные запросы социальной реальности за счет народа.

Константный флер «за счет» подразумевает, – игнорируя волю, интересы трудящихся, достигать намеченного: в случае (2) – «программ», в случае (3) – «грез». В любом раскладе за самыми изощренными эвфемизмами – голая суть: «притеснение», «ограбление», «лишение» – вплоть до изничтожения – пресловутой депопуляции – от державных реформ Ивана Грозного, трансформировавших «массу» в «народ» укреплением государственности, до псевдодержавных реформ Горбачева – Ельцина, трансформировавших «народ» в «массу» ослаблением и разрушением государственности.

Какая угодно (за редким исключением) инициатива «верхов» – просвещенной власти, «передового» меньшинства, – и – лихолетье «низов». До такой степени, что их в пору щадить самому дьяволу. Как там у Гете:

Все протори, убытки – от социального, интеллектуального авангарда – (2) и (3), – подстегивающего вяло текущую жизнь, а потому обвиняемого в ее истреблении.

Действующему от «должного» авангарду нужны большие перемены, перестройки, решительные, крутые ломки; действующему от «сущего» народу нужно обережение. Путь от «ломки» не всегда завершается «стройкой», – что прекрасно представляет народ, сопротивляющийся опустошительным интервенциям в жизнь как власти, так и интеллигенции.

Необходимо, наконец, понять: народным миром (1) правит традиция; авангардными мирами (2) и (3) правит новация. «Традиция – новация» – две стратегии мироотношения, непосредственно не сопряжимы.

Власть, интеллигенция – идеократичны, обуреваемы тягой служить «высоте идеи». Народ – не идеократичен, ему чуждо стремление обслуживать, используя мысль Герцена, алгебраическую высоту идеи. Натурально, хочется взлететь к небесам обетованным, но – по острастке «лучше синица в руке, чем журавль в небе», – всеми фибрами души (по горькому опыту) народ отчаянно противится выступать статистом обмирщения «горячечных», часто пустых, утопических взглядов, единосущно принимая в расчет: «основание небесной лестницы, по коей хотим мы взойти в горние сферы, должно быть укреплено (! – В. И.) в жизни» (Гофман).

Но этого-то не достигается…

В эпицентре образующейся коллизии активны разновекторные движения: от (1) – реализм; от (2) – тиранизм; от (3) – идеализм. До вступления в фазу социального форсажа с подключением директивных объективирующих инструментов техно-, социоморфизма, коллизия могла бы микшироваться, а то и сниматься включением толерантных процедур легально-легитимной выработки, принятия общесоциальных решений, для чего требовалось бы развертывание ламинарных институционально конституирующих рычагов вовлечения и участия, омассовления гражданского строительства, политико-управленческого процесса. Однако такой естественный ход в виде прогресса парламентаризма, народовластия в Отечестве был заказан. По вине народа, не боровшегося за свои права; по вине власти, всемерно торпедирующей «увенчание здания», консервирующей архаичные самодержавные устои.

Как после цареубийства высказывал внедренный во властный корпус заинтересованный интеллектуал-интеллигент (автор «Манифеста» 29 апреля 1881 г. «Об укреплении самодержавия») Победоносцев, народовластие, парламентаризм – великая ложь, плодящая жизненные болезни (того!?) времени вроде религиозного релятивизма, этического нигилизма, отвлеченного рационализма. Посему: «Очистим внутренность, поднимем дух народный, осветим и выведем в сознание идею (! – В. И.), – тогда грубая форма распадется сама собою и уступит место другой, совершеннейшей»[66].

Просвещение народного духа, монархизм, этатизм, православие, – вот путь обустройства и перемен, за который в XIX в. ратовали Достоевский, Леонтьев, а в XX в. – высланные из страны страстотерпцы ФП.

(2) Власть программирует, затем технологически (техно-, социоморфизм) трансформирует жизнь. Продумывание такого диспозиционного строя человеческого существования своей предельной точкой имеет сталкивание идеальных – материальных начал антропного сущего.

Акцент целесообразно-целеполагательного момента в миротворении наводит на примат идеального. Выстраивается логичная картина: будирующая идея – омассовление идеи – преобразовательная ее объективация.

Достоинство картины – гуманитарный конструктивизм – утрирование креативного статуса антропной реальности, являющейся продуктом «абсолютного» созидания по дихотомизации: дочеловеческий универсум (неорганика, органика) суть богатство природы – человеческий универсум (надорганика) суть богатство культуры.

Недостаток картины – латентная радикальность, а значит, – безответственность. Одно дело – искусство – художественное проектирование – необязывающе-необязательные экзерциции in mente. Как у Сологуба: «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я – поэт»[67]. Иное дело – жизнь – ответственная деятельность in re.

Примат идеального влечет смешение топологических модусов: in mente и in re, превращает политику в искусство – насилующее «искусство жить». Подобная стратегия устройства мира – патернализм – отеческое попечительство, покровительство со стороны власти, ее приспешницы, – падкой на высокомерную снисходительность интеллигенции. Но она (стратегия) претит народу, не понимающему и не принимающему патетику абсолютизма (максимализма, экстремизма) «государство – это я» (Людовик XIV); «Я и мой дом» (Фридрих Вильгельм IV); «хочу – казню, хочу – жалую».

Народу, подчеркивалось, нужны гарантии. Интенция на гарантии влечет завязанный не на идеи, а на реалии акцент неимпульсивного легально-легитимного момента миротворения. С диаметрально противоположной картиной: наличное – практическая схема преобразования наличного – массовизация схемы с ее претворением.

Достоинство картины – остракизм антигуманитарности – утрирование консенсуального статуса антропной реальности, являющейся продуктом «относительного» созидания по дихотомизации: актуальный универсум суть безусловное богатство – потенциальный универсум суть условное богатство.

Недостаток картины – латентная паллиативность, а значит, – сверхосторожность.

Оценка двух сценографий реальности с встроенным в ее контекст преобразовательным фактором навевает объемные философские квалификации: «идеализм – материализм» – содержательная типология сущего предельной общности – получает социально-политическую спецификацию, – а именно: идеализм тяготеет к гражданскому активизму по вектору потенциальное наполнение; материализм – по вектору актуальное наполнение. С приуроченными к ним инструментами: радикализм, дирижизм, волюнтаризм, субъективизм, деспотизм – мелиоризм, консенсуальность, толерантность, демократизм.

Различия – в отношении к «потенциированию» – переходу от модуса «идеальность» к модусу «реальность», от «логоса» к «вещественности» через становление. Опосредующая определенность «становления» в одном случае уточняется в модели необходимости преодоления акцидентального «недобытия», в другом случае – в модели необходимости поддержания субстанциального «положительного обладания».

Максимализм – минимализм в конструировании сущего в опоре на роль «идеальной формы – материального содержания». С профессиональных позиций, проблема серьезна, глубока, но снимаема – снимаема перспективой согласования фигур Lebenswelt с Wertswelt[68] или в более приземленной редакции – сообщения техно-, социоморфизму причастия природо-, культуроподобию[69].

Для спорого движения в сюжете, однако, прояснение морфологии явления – не главное; главное – архитектура властной космологии, выстраивающейся на альтернативе: возвеличивание ума-нуса, сконцентрированного в госаппарате, правительственной бюрократии, – возвеличение духа народа, сконцентрированного в «завете», «предании». Сосредоточение на идейном полете и рациональном расчете – сосредоточение на жизненной крепости, повседневной тверди; ставка на политический – в прочтении: «чистый», обслуживающий «Далекое» – разум; – ставка на обыденный – в прочтении: «практический», обслуживающий «Близкое» – разум. Творение «легендарного» – творение «насущного», – в том великое отличие, доктринально фундируемое абстрактной типологией «идеализм – материализм», в гражданском, социально-политическом преломлении имеющей нетривиально-инспирирующее истолкование: народ – косное подножие власти; – власть – корыстная прислужница народа.

Избавим себя от тщеты пространного разъяснения, почему выбор между взаимоисключающими возможностями на национальной почве делается в пользу власти. Однозначно-односложно – потому, что отечественный типаж правления до мозга костей – идеалистичный – отеческий. Не воля народа, вердикт «молчаливого» обывательского большинства – архимедов рычаг выживания; идеально-типическое проектирование, идеократическое программирование – «наше все» в постановке задач, выборе средств, принятии судьбоносных решений.

В некритически позитивистском мыслительном оправдании сказанного – при всей неожиданности заключения – участвовали и высланные на ФП корифеи философии, не расходившиеся с репрессировавшими их агентами новой-старой властной элиты, из полумрака царских гимназий вынесшие онтогенетический код – устав русской жизни: сарынь, на – кичку!

Выше всякого разумения: как в стране, с 1917 г. директивно насаждавшей воинствующий материализм, не нашлось случая привить его полномочным спецам властного корпуса.

Капитальнейшее conditio sine qua non российских реалий – первоисточная идеалистичность, рефлексия причин которой, конечно, требуя особой мысли, специфической формулы, тем не менее эксплицирует две эссенциальные черты нашего строя.

Первое: цивилизационное отличие России от Запада, который при всех упреках в прагматизме, консьюмеризме, бездуховности – живет, и весьма неплохо, по жизнеукорененной философии материализма.

Второе: затратно-досадные разломы, расколы двойчатки «власть – народ» в особенности в ситуациях форсированных – вынужденных рывков. Любая модернизация, реформация, инновация беспрепятственно налаживается там и тогда, где и когда санкционируется материальной народной волей. У нас же пробивание инициатив не «согласно», а «вопреки» – с неисчислимыми издержками силовых воплощений.

Одиозный финал властного идеалистического вопрекизма, питаемого нескончаемыми авантюрными мечтаниями, запусками фабрики грез, искусной промышленности покрывается обескураживающими исходами

– «час испытаний», взыскующий немедленного разворота всех лицедеев национального процесса к народу как единственному спасителю Отечества;

– народный бунт – бессмысленный и беспощадный, ломающий любое правление, но не настраивающий управления;

– прозрение окончательно зарывающихся визионеров – патерналистов по части вынужденного «сбережения народа» (иначе – не только «некем взять» – следствие порочного непотистского регламента оформления управленческой элиты[70], но и «нечем править» – следствие опустошающей дворы депопуляции).

Как видно, печалование о народе возбуждается в «минуты роковые», времена чрезвычайные – приближения катастроф, угрозы утраты идентичности; народ – последняя надежда спасения. Как бы ни было ему плохо, он всегда всех спасает, ибо в нем «общенациональные связи прочнее личных и даже родственных»; самая сталь корчится на полях России, но не вышедший из народа просточеловек[71].

(3) Интеллигентское отрешенное образопроизводство «смущает», – подвергает эрозии сокровенные материально-жизненные опоры. Многосортное самоутверждение интеллигенции описывается довольно точным понятием «вариация», обозначающим малость изменения независимого переменного (функционала). Совершенно ясно – все интеллигентские поиски – происки поля purs senglots по сокровенному – данному вне труда, как пение птиц.

Верно, сие трудно воспринимать, оценивать, понимать в разрезе дискурсивного, но все же можно – в разрезе интуитивного, склоняющего к парадоксальному (коего много в нашем «разумно-неразумном» и даже «безумном» мире): мир несется к… гибели, но остается прекрасным. Воистину: от великого до смешного «от критики до клиники» (Делез) – никакой дистанции, ни малейшего шага.

Тезис Троцкого, будто «… эмиграция не может назвать ни одного имени, ни одной книги», ей «просто-напросто нечего сказать»[72] – запальчив, предвзят, преувеличен, несправедлив. Имелись имена, книги, слова. Однако по большей части – невнятные.

Растерзан мир, разрушена судьба, низвергнуты святыни; обстановка телесной боли, духовного мучения… Что же – образное самосознание в пророчествах выдворенных его носителей? Ограничимся звучащими декрещендо опусами Г. Иванова.

Опус 1.

Ну, а что – хорошего?!

Опус 2.

Не уберечься от шквала набегающих вопросов: почему – эфира? Как – свободное? Куда – летит?

Идеальная вымученная модель «эфирной» реальности со «свободно» летящим «сердцем» – своим «нутром», которое ловит и не может поймать по недоумию выпроставший его выдохшийся интеллигент – первоисточно – terminus a quo исключена из corpus solidum как народа, так и власти, в общем, чурающихся пустяков издержанного, экзальтированного существования.

Сказанное, собственно, составляет неизбывную внутреннюю трагедию нашей интеллигенции, от одного берега отставшей, к другому берегу не приставшей. Трагедию жизненного эскапизма. О чем – на материале судьбической линии Г. Иванова исчерпывающе – Блок: «Он спрятался сам от себя, а хуже всего… то, что… не сам спрятался, а его куда-то спрятала жизнь, и сам он не знает, куда…»; слушая его стихи, «можно вдруг заплакать – не о стихах, не об авторе… а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, и вместе с тем – как будто нет этих стихов, они не существуют совсем…»

Вершина «интеллигенция». «Твое только то, что ты отдал другим», – высказывает Иоанн Златоуст. «Что» и «кому» отдает, способна отдать интеллигенция? Поскольку Россия до недавнего «нашего» времени – вследствие абсолютно ненормальной ситуации всеобщности высшего образования – переживала период массового наращивания немассовой интеллигентской прослойки, ограничим дискурс отнесением мыслей к более или менее нормальной ситуации, где интеллигенция занимает приличествующую ей элитарную нишу общества. При этом референтную область значений рассуждений ограничим оценкой характера самоутверждения исключительно гуманитарной интеллигенции.

Плоскость «что». Исходя из межеумочной онтологической стати интеллигенции, не обинуясь, констатируем: поглощенная самоопределением, интеллигенция погрязает в имплозивных самооправдательных поисках. Поиск, искания, искательство – доподлинная аутентичная нива, стихия, стезя интеллигенции, держащейся исповедания: «если все больше людей будет следовать высоко нравственным идеалам, земле будет светлее, лучше, радостней».

Независимо от видоразличий воплощения идеалов инвариантна стать: самопреображение в реверсе – от социальности к нравственности, от социологизма к этизму; идеал овеществляется «подготовленными людьми». На данной ставной платформе группировались абсолютно несхожие (по темпераменту, убеждению, положению) агенты «томленья духа» от Достоевского до веховцев, от народовольцев (Фигнер) до анархистов (Бакунин, Кропоткин), ратовавших за воспитательную работу над собой, самообновление.

Плоскость «кому». Казалось бы, очевидный ответ – потенциальным потребителям высокого, глубокого – народу, власти – никак не проходит по вполне ясной причине: чем тоньше, заостреннее требующий серьезной преобразовательной работы над собой идеал, тем выше поднимают над действительностью крылья мысли, вконец разобщая сущее и должное, идеальное и реальное.

Тщательно выписываемыми отрешенными формулами не способны воспользоваться погруженные в пыль будней, прозу жизни ни власть, ни народ. Прибегая к противопоставлению Батая, «владетельница дум» наших бренных парит в «для-себя-бытии», тогда как потребители ее продукции – в «бытии-в-себе»; прямого моста между ними не наводится – «господа» мысли не взаимодействуют с «рабами» жизни.

Ввиду непрактичности, фантасмагоричности «нравственного идеализма» (Новгородцев), пронизывающего все фибры интеллигентской души, интеллигенция обслуживает только себя, точно кони в слякоть, вязнет в бездорожье незамощенного тракта – тракта безопорного умозрения, имеющего техническое именование – людизм – отстраненная игра ума.

Плоскости «что», «кому» дополняются релевантной плоскостью «как», о которой выше высказывалось. Традиционно воплотительная плоскость «как» получает в обсуждаемом случае инверсионную редактуру особого вида – нетехнологического отображения не во вне, а внутрь. Отсюда – антикреативизм, антиактивизм, апология не переустройства (революция, реформа, инновационная инициатива), а – самокопания с торговлей богатым ассортиментом от изощренного флегматизма до изощренного же сангвинизма. Авто «мобилизация-демобилизация» – колея самостроительства интеллигенции.

Стремление к высшему благу через «нравственную тревогу» (М. Аврелий); ревнительство о «высших целях» (Гете); «сутолоку журналистики» (Волынский); «слезное видение мира» (Бахтин) и народом, и властью расцениваются не иначе как паразитизм, иждивенчество, донкихотство (от леворадикальных – Писарев, анархисты, анархо-синдикалисты, махаевцы до праворадикальных – Бурачек, Аскочинский, черносотенцы – кругов), обрекавших на невостребованность поставляемой обществу «последней правды жизни».

Сведенные в систему три плоскости оформляют конфигурацию со знаковым отношением инцидентности – отсутствием попечения о «положительном мире».

Все имеет цену. По диктату умствования, людической безопорности, блуждания в заоблачных далях приходится расплачиваться. Счет выставляет мистерия перегонки идей, символической образности.

Символическая образность – вещественная нигдея; лицедействовать в ней – доподлинная трагедия. Трагедия – с горделиво выпрямленной спиной быть в человеческом мире без людей, печься о жизни без жизни, витать в «смятенном сумраке» (Гете) недостижимых высот с восходящим и ниспадающим в нем немоцартианским эмоционально-искренним позитивным духом.

Отечественная жизнь «уничтожается со святынь» (Леонов). Непростительная, недопустимая, непоправимая беда и вина русской интеллигенции – потворствование развалу, уничтожению традиционных жизненных святынь – святынь обыденного – материального – самотека повседневного существования. Последнее калибруется насквозь идеалистичными разлагающими чертами, заслуживающими отдельного поименования.

Созерцательность. Сорт «внечувственного» (как ни странно) непосредственно приобщающего к истине эйдетического познания, тематизацию которого в отечественной философии в довольно сбивчивой семантике проводили

– Степун: «…созерцание мира умными глазами (?! – без комментариев. – В. И.) стоит любой миросозерцательной глубины»[73] (не удержимся от ремарки: «созерцание мира» стоит «миросозерцательности»… Глубоко. Выпукло. Тем более, если принимать: содержательно глубочайшее – формально тавтологичное);

– Франк, отстаивавший идею завязанной на эмоциональную веру сердечной мысли (прямая рецепция баадеровского: «Бог есть истина», достойная наслаждения[74]).

Крен в дерационализацию познания (идущая от Чаадаева – Хомякова критика «самовластья» рассудка) навевает вычурную гносеологическую модель чувственно-веровательного (ср.: Радищев: «все, что они скажут, все слабо будет в отношении моего чувствия»)[75] поиска не аналитичной (научной) «истины», но синтетичной (интеллигентской) «правды» (альтернатива «истина» – «правда» концептуально оформлена Бердяевым как дихотомия дискурсивной – недискурсивной (судьбической) достоверности).

Квиетизм. Интеллигенты – интеллектуалы – правдоискатели, не борцы, не воители, не великомученики. Подобно Пигмалиону боготворят созданные мечтой образы, уповая на чудодейственное воплощение их вмешательством «высших сил», как овеществление Галатеи Афродитой.

В любых, самых немыслимых раскладах, – демонстрация тонких вибраций души, социализируемых просветительством – проповедью идеалов. Так поступал интеллигент XVIII в. Пнин, так поступали его последователи – интеллигенты XX в., усилия которых оптимизировал интеллигент Бобров, предлагавший завиральную модель бытия координального, обеспечивающего гармоническое союзничество существ богоудостоверением[76].

Что до практического участия? Здесь самый повод корить фортуну. Избранный «диктатором» восстания дворянский революционер Трубецкой не явился 14 декабря 1825 г. на Сенатскую площадь; «руководитель» политического переворота 25 октября 1917 г. пролетарский революционер Ленин отсутствовал в восставшей столице. «Защитники» Дома Советов – поборники «свободы» Хасбулатов, Руцкой, задумавшись о «последствиях», бездарно провалили «великое» дело «сопротивления» ненавистным противникам.

Перверсивная фарсовость. По рельефному анекдоту: что будет, если в Сахаре начать строить социализм? первые 50 лет ничего не будет, потом возникнут перебои с песком. «Не от мира сего» конструкции не имеют, не могут иметь (конечно, если не уповать на вмешательство сердобольных Афродит) практических воплощений.

Лидеры «мягкой», не «твердой» силы, оправдатели достоинства Вечного пред ликом бренного, проводники стоицизма в слове – не деле – интеллигенты-воители – творяне озабочиваются не борьбой, а призывами к ней. «Творянство» (Хлебников) их – выдувание в трубу фарса вроде футуристических экзерциций de novo по выпуску стихов без мыслей (Бурлюк, Крученых, Шершеневич, Каменский), во «имя свободы» отрицанию правописания, отмене пунктуации.

Обрастание шелухой, пророческий намек, подпочвенный смысл, надрывная песня, безэнергийная энергия. И – только.

Суетные позы, театральные метаморфозы, лицедейское оборотничество quid pro quo, ролевость…

Главнокомандующий Керенский исполняет роль (!) главноуговаривающего. На всех ответственных партийно-государственных постах в качестве неумолчной политико-пропагандистской трещотки стрекочет Троцкий. Словообильный Горбачев забалтывает перестройку. Попов, Собчак в бытность председателей столичных Советов (мэров) предаются интервьюированию. Яковлев переходит на телевидение. Paroles, paroles – словоблудливые roles, roles. Забвение практической работы – прагматический водевиль, перверсия…

По обострении болезни вождя страной руководит тройка; по кончине его руководство переходит к коллегиальному органу в лице семерки. Во всех комбинациях за исключением неинтеллигента Сталина, функционерного (военно-медицинского) интеллигента Куйбышева страной верховодят идеалоблюстители, словоизготовители – Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский – теоретики (без нашей социально-философской, политологической квалификации) оппортунизма, ревизионизма, реформизма. Чистые идеологи. Идеалисты.

Кто строил социализм? Неидеалист Сталин. По лубочным мизантропичным, волюнтарным практицистским рецептам «взять и сделать». Рецептам, тут же дискредитируемым теми же вдохновленными платоновскими героями, врывающимися в «прекрасное грядущее» через нелепый котлован, несуразный дом культуры с отсутствующим сортиром.

Сотворение новой земли, нового неба – опять же: не без омрачающего душка, не без отягчающей фарсовой перверсивности.

Отрешенность. Проведем обострение: что дает, куда ведет основное усилие интеллигентских забот, – правдоискание? К чему пришли наши маститые разыскатели вечных начал человеческого в человеке и мире – Достоевский, Толстой?

Первый – к возврату к «народному корню», «узнанию русской души», «признанию духа народного»[77], достижению свободы, освобождению от порабощения «хлебом», кенотизму, стремлению к царству Божию, вере в Добро, Красоту, Любовь.

Что провозглашается? Почитание непреложного, святого – основных назиданий, многочисленных «золотых правил», великих заветов.

Вещь в том, однако, что ни человек, ни человечество не живут по заветам, не исцеляют душу от скверны, не становятся на путь совершенства, не достигают «света» (в лучшем случае – «покоя»), не получают спасения – ни при жизни, ни (скорее всего) после нее. Сколько средь нас святых, праведных?.. Сколько причастных житию по евангельскому закону, Нагорной проповеди?..