Читать книгу Хрущевка на курьих ножках. Сказка-хоррор - Валерий Ларченко - Страница 2

Будильник у Мишки был советский, механический, «Слава». Тяжелый, как кирпич, и громкий, как пожарная тревога в аду. Мишка ненавидел его всей душой, но в эпоху после Великого Слияния электронным гаджетам доверять было нельзя. Смартфоны имели гнусную привычку в полночь превращаться в тыквы (особенно дорогие модели), а умные колонки начинали нашептывать древние проклятия на старославянском, пока ты спишь.

Механика была надежнее.

Мишка открыл один глаз. На часах было 6:45. За окном хмурое ноябрьское утро пыталось пробиться сквозь серые тучи над спальным районом Москвы. Всё выглядело как обычно: панельные девятиэтажки, грязный снег, переполненная парковка. Если не присматриваться, конечно.

Если присмотреться, можно было заметить, что вороны на березе подозрительно крупные и у них по четыре глаза. А дворник, дядя Алишер, метёт асфальт не обычной метлой, а странной, искрящейся штуковиной, больше похожей на пучок высоковольтных проводов, привязанных к черенку от лопаты. Метла тихонько подвывала при каждом взмахе.

Мишка вздохнул, сполз с кровати и поёжился от холода. Батареи были едва теплыми. Опять домовой бунтует.

Двенадцатилетний Михаил Воробьев был прагматиком. Он не помнил мира до Слияния. Для него было нормой, что перед тем, как перейти дорогу, нужно посмотреть не только налево и направо, но и вверх – не пикирует ли на тебя голодная Гарпия, сбежавшая из зоопарка. Он знал, что нельзя подбирать на улице красивые гребешки или монетки – это почти всегда ловушки мелких бесов. И он точно знал, что самое страшное в сказках – это не монстры, а отсутствие логики.

Мишка натянул свои любимые карго-штаны. Шестнадцать карманов. В каждом – что-то жизненно важное. В правом набедренном – мешочек с четверговой солью (от мелкой нечисти). В левом – лазерная указка (отвлекать кикимор, они ведутся как кошки). Во внутреннем кармане куртки – «Краткий справочник по выживанию в условиях фольклорной аномалии, изд. 4-е, дополненное».

Он вышел на кухню. Мама уже ушла на работу в круглосуточную аптеку – там теперь продавали не только аспирин, но и «Живую воду» (по рецепту, очень дорого) и настойку мухомора для берсерков-контрактников.

На столе лежал батон белого хлеба.

Мишка подошел к столу. Это был самый ответственный момент утра. Он взял длинную вилку для мяса.

– Эй, ты, – тихо сказал Мишка, обращаясь к батону. – Ты хлеб? Или ты персонаж?

Батон молчал. Он выглядел как обычный «Нарезной» за сорок рублей. Румяная корочка, легкий запах дрожжей.

– Молчание – знак согласия быть съеденным, – предупредил Мишка.

Он медленно поднес вилку к горбушке. Сердце стучало. В прошлом месяце сосед с пятого этажа купил баранки к чаю. Едва он надкусил одну, она завизжала дурным голосом: «Не ешь меня, Иван-дурак, я тебе песенку спою!». Сосед от неожиданности подавился и чуть не умер. Баранку потом ловили всей семьей три часа; она оказалась на редкость юркой и кусачей.

Мишка ткнул вилкой в батон.

Тишина. Только крошки посыпались.

– Фух, – выдохнул Мишка. – Пронесло.

Он быстро сделал себе бутерброд с колбасой (колбасу тоже проверил, на всякий случай потыкав ножом – мало ли из кого её сделали), налил холодного чая и подошел к батарее.

Оттуда доносилось отчетливое ворчание и стук, будто кто-то маленьким молоточком бил по трубе изнутри.

– Кузьмич, хорош стучать, – сказал Мишка, жуя бутерброд. – Весь стояк перебудишь.

Стук прекратился. Из-за батареи высунулась маленькая, покрытая серой пылью и паутиной рука с длинными узловатыми пальцами. Она требовательно пошевелила ими в воздухе.

– Молока нет, – отрезал Мишка. – Вчера всё вылакали. Есть сгущенка, будешь?

Рука показала большой палец.

Мишка достал из шкафчика блюдце, налил немного сгущенки и поставил под батарею. Послышалось довольное чавканье. Домовой Кузьмич был существом вредным, склочным и вечно недовольным, как пенсионерки в очереди в поликлинику. Но без него было нельзя. Если домового не кормить, он начинал пакостить по-крупному: прятал ключи в унитаз, завязывал шнурки морскими узлами или, что хуже всего, начинал ночью выть песни группы «Король и Шут» прямо в вентиляцию.

Дожевав завтрак, Мишка накинул куртку, проверил, легко ли выходит из кармана баллончик с перцовым газом (освященным в церкви, двойного действия) и вышел на лестничную площадку.

Там его уже ждала Ленка.

Ленка жила в квартире, напротив. Ей было одиннадцать, она была на голову ниже Мишки, но энергии в ней было, как в маленькой атомной электростанции, работающей на сбоях. Ленка носила ярко-желтую куртку, шапку с кошачьими ушами, в которые были встроены наушники, и абсолютно не чувствовала страха. Точнее, чувствовала, но он ей нравился.

– Привет, зануда! – радостно крикнула она, подпрыгивая на месте. На её рюкзаке болтался брелок в виде маленького резинового черепа, который светился в темноте.

– Я не зануда, я подготовленный, – буркнул Мишка, запирая дверь на три замка (один обычный, два – с рунами от взлома). – Ты домашку по матеше сделала?

– Не-а, – легкомысленно отмахнулась Ленка. – Я вчера пыталась приручить дворовую Жар-птицу. Помнишь, ту облезлую курицу, которая у помойки светится? Я ей хлебных крошек насыпала, а она мне чуть палец не оттяпала. Огненная тварь! Смотри!

Она сунула ему под нос указательный палец, замотанный пластырем с миньонами.

– Лен, ты идиотка, – констатировал Мишка. – Это не Жар-птица. Это голубь, который нажрался радиоактивных отходов на свалке за заводом. Папа говорил, их там целая стая.

– Зато светится красиво! – не унималась Ленка. – Слушай, а ты слышал, что ночью было? У Петровых с седьмого этажа опять унитаз разговаривал. Водяной к ним по стояку пробрался, требовал, чтобы они ему ванну с пеной набрали и уточек пустили. Дядя Коля его вантузом полчаса гонял.

– Обычный вторник, – пожал плечами Мишка. Он нажал кнопку вызова лифта.

Их дом был старой панельной «брежневкой» в девять этажей. Лифт в нем был под стать дому: скрипучий, вонючий, с сожженными кнопками и зеркалом, в котором отражение всегда выглядело на десять лет старше и печальнее. Стены кабины были исписаны маркерами: «Цой жив», «Машка – дура» и свежими надписями типа «Леший – лох, верни сотку» или «Куплю зубы дракона, дорого, тел. 8—926…».

Лифт приехал подозрительно быстро. Двери разъехались с таким звуком, будто кто-то очень старый и больной глубоко вздохнул.

– Пешком пойдем? – предложил Мишка. Ему не нравилось, как мигает тусклая лампочка внутри кабины. Она мигала не просто так, а словно азбукой Морзе передавала сигнал SOS.

– Да ну, с девятого этажа тащиться! – фыркнула Ленка и первой заскочила внутрь. – Я еще спать хочу. Поехали!

Мишка неохотно зашел следом. Пахло в лифте сегодня особенно гадко: смесью старой мочи, дешевого табака и почему-то прелой хвоей, как в лесу после дождя.

Ленка нажала кнопку первого этажа. Кнопка была черной, оплавленной по краям, с едва различимой цифрой «1».

Двери закрылись. Лифт дернулся, словно в конвульсиях, и поехал вниз.

Сначала все было нормально. Они проехали восьмой, седьмой… Мишка смотрел на этажный указатель над дверью – ряд мутных пластиковых окошек с цифрами, под которыми загоралась лампочка.

Шестой. Пятый. Четвертый.

На уровне третьего этажа лифт вдруг резко ускорился. Лампочка в кабине начала бешено моргать, а потом и вовсе погасла. Они остались в полной темноте, если не считать слабого свечения Ленкиного брелка-черепа.

– Ух ты! – восхищенно сказала Ленка в темноте. – Аттракцион!

– Заткнись, – напряженно сказал Мишка. Он нашарил в кармане фонарик.

Лифт не просто ехал вниз. Он падал. Стены кабины вибрировали, раздавался жуткий скрежет металла о металл, к которому примешивался еще один звук – низкое, утробное рычание, доносившееся откуда-то из шахты.

– Мне кажется, мы уже проехали первый этаж, – заметил Мишка, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да ладно? – Ленка прижалась к нему плечом. Ей тоже стало не по себе.

Тряска усилилась. Мишку подбросило, и он больно ударился головой о потолок. Фонарик выпал из рук и покатился по полу, бросая безумные тени.

Внезапно падение прекратилось. Резкий удар – и кабина встала как вкопанная. Скрежет смолк. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только их собственным тяжелым дыханием.

– Приехали, – прошептала Ленка. – Это паркинг? У нас же нет подземного паркинга.

– У нас много чего нет, что теперь есть, – мрачно ответил Мишка, поднимая фонарик.

Двери лифта начали медленно, с натужным стоном, открываться.

Они ожидали увидеть бетонные стены подъезда, грязный кафель, может быть, даже подвал с трубами и кошками.

Но за дверями была не тьма подъезда.

Там был туман. Густой, белесый, холодный туман, пахнущий сырой землей, грибами и чем-то сладковатым, гнилостным.

Мишка посветил фонариком вперед. Луч света не смог пробить туманную завесу дальше чем на пару метров. Но этого хватило, чтобы увидеть, что пол перед лифтом был не бетонным. Это была утрамбованная земля, покрытая скользкими, черными корнями деревьев, толщиной с человеческую ногу. Корни извивались, переплетались, уползая куда-то во мглу.

– Это не первый этаж, – констатировал очевидное Мишка. – И даже не подвал.

– Круто! – выдохнула Ленка, её глаза горели нездоровым любопытством. – Это же, наверное, тот самый «Нижний Мир», про который в чате дома писали! Говорят, оттуда баба Нюра с первого этажа свои соленья таскает, поэтому они у неё такие вкусные и светятся в темноте!

– Ленка, назад! – Мишка схватил её за капюшон куртки, потому что она уже занесла ногу, чтобы выйти из кабины.

Но было поздно. То ли Ленка поскользнулась, то ли что-то дернуло её за ногу, но она с визгом вывалилась из лифта прямо на скользкие корни.

– Ай! Моя коленка! – захныкала она, пытаясь встать.

Мишка, ругаясь сквозь зубы, выскочил следом, чтобы помочь ей подняться.

И в этот момент двери лифта за их спинами с лязгом захлопнулись. Лампочка внутри на секунду вспыхнула и погасла окончательно. Кабина дернулась и уехала вверх, оставив их одних в холодном, туманном подземелье, которого не должно было существовать под их обычной московской панелькой.

Где-то совсем рядом, в тумане, раздался громкий, влажный хруст. Как будто кто-то огромный с аппетитом перекусил чью-то берцовую кость.

А потом из мглы послышался вкрадчивый, шелестящий голос:

– Чую, чую… Русским духом пахнет. Свеженьким. Мягоньким… Давненько ко мне гости с верхних этажей не заглядывали.

Мишка покрепче перехватил баллончик с перцовым газом. Ленка перестала хныкать и включила на телефоне фонарик.

– Кажется, мы сегодня опоздаем на первый урок, – сказала она очень тихо.