Читать книгу Царский империал - Валерий Морозов - Страница 3

День освобождения мамы из тюрьмы приближался неуклонно.

Пять подлых лет. Безжалостных, «от звонка до звонка». Срок неволи должен закончиться вот-вот, 22 августа 1949 года. В семье этого события ждали, разве относились к нему по-разному.

Баба Настя тоскливое это время ежедневно молилась на образа, подолгу не вставая с колен. Накануне до дна разворошила свой заветный сундук, размышляя, что из своего рукоделья можно подать дочери взамен казённой тюремной робы. Хотя бы на первый случай. А всего и было-то…

Разложенная по лавкам одежонка, хранимая «до лучших времён», источала волнующий аромат. Никакого нафталина и другой химии от моли бабушка не признавала и чарующий запах душистого табака с горьковатым оттенком степной полыни и толчёной гвоздики витал по жилищу.

Да и сундук, этот громоздкий, тяжеловесный «мастодонт», много лет назад сработанный из кедровой шпунтованной доски и обитый по углам чеканной узорчатой жестью, чает доброго слова. С малолетства он служил мне спальным местом до той поры, пока ноги не стали свешиваться в пустоту.

Но в эти августовские дни меня всё чаще мучила бессонница.

Я прекрасно помнил наши с мамой разговоры перед сном, какие-то общие домашние дела, совместный труд на совхозном коровнике, сенокос, походы за ягодами, непременный огород. И везде я был, как старший из детей, помощником и «правой рукой». Знал, она на меня надеется. Этого было вполне, чтобы я почувствовал на себе ту ответственность, что делает из ребёнка «не мальчика, но мужа!»

Отчётливо помню, как жарким летним полднем мы идём с мамой на озеро стирать половики. У нас по плечам висят рулоны самотканых дорожек, сработанных бабой Настей на утлом ткацком станочке из располосованного ношеного ремья.

Вот наконец и наше Песчаное озеро. Выпрыгнув из домодельных, на лямках, штанов, я с лихого разбегу ныряю в прогретую солнцем воду.

Мама, подоткнув подол за пояс, заходит на мелководье с одной стороны прибрежных мостков и драит половики булыжником хозяйственного мыла и щёткой. Я становлюсь с другой стороны портомойни и ковшом споласкиваю с них мыльную пену. Исподтишка задираю маму, брызгая на неё водой, она взамен уловчается мазнуть мне мыльной щёткой по губам.

Мы взахлёб смеёмся друг над другом, и работа наша тормозится.

Потом в четыре руки отжимаем отяжелевшие дорожки и расстилаем их сушить на зелёном берегу. Меня снова разбирает беспричинный смех, мокрые вёрткие половики выскальзывают из ладоней, мама притворно сердится. В завершении всех трудов мы блаженно откидываемся на тёплую ласковую траву, смежив веки от яростного в зените солнца.

– Уф-ф! – Мама отирает косынкой потное лицо. – Как скоро мы управились. Без тебя, сынок, я бы до вечера полоскалась. Ты мой драгоценный помощник и моя надежда. Я верю, когда ты вырастешь, станешь настоящим мужчиной! И да будет так! Давай, может, окунёмся напоследок?

И, не дожидаясь ответа, сбрасывает мокрый сарафан, заходит в воду и размашисто загребает к камышам. Я с берега наблюдаю её заплыв. Плывёт неспешно, крутясь со спины на живот, буквально купаясь в шёлковой воде и томном блаженстве. Но вот она выходит из озера, держа в ладони, словно фарфоровую чашку, снежно-белую кувшинку. Солнце тончайшим золотом обливает её стройную фигуру. Мерцают звёздные капли, стекающие с плеч, рук и ног. Умиротворение и глубинный покой излучают её глаза. Резко качнув головой, она отбрасывает мокрые кудри за спину, сыпанув серебряным шлейфом брызг. Беспечно, почти по-детски, улыбается и машет мне рукой…

Тихое, неведомо откуда взявшееся счастье окутывает мою голову. Тугой, удушливый ком подступает к горлу, и я вскидываю глаза прямо к солнцу, чтобы высушить подступившие слёзы и мама их не заметила.

И вдруг как-то разом ломается идиллическая картина дня. Начинает спешно набирать зловещей черноты дымчатая голубизна горизонта. Мы беспокойно оборачиваемся на какую-то панику и видим – по спуску к озеру бежит мой шестилетний брат Лёня. Машет руками и кричит:

– Мама-а, Димка-а, отец… – Падает, споткнувшись, тут же встаёт и горланит истошно, выпучив глаза: – Мама, война! Война началась! Димка, война! Папка велел сказать, что беда…

Много чего осталось в памяти, а вот черты маминого лица за эти годы стали угадываться смазанными и нечёткими. Я даже стал побаиваться, узнаю ли я её при встрече? Наверняка же она изменилась.

Леночку, младшую сестрёнку, новость наша, правду сказать, чуточку пугала. И немудрено. Ей шёл шестой годик, когда маму забрали органы. Думаю, в памяти сестры сохранились какие-то моменты, но как человека, каждодневно близкого, она запомнила едва ли. А последующие годы они не виделись совсем. Как и все мы, за исключением отца.

После войны он один решился поехать на «свиданку» к ненаглядной Полюшке. Оправдываться да замаливать свой грех. А дело заключалось в том, что и месяца не прошло после ареста мамы, как отец привёл в наш дом молодую чистокровную цыганку. Объяснил это тем, что из добрых побуждений приютил бездомную, отбившуюся от табора девчонку в качестве домработницы.

Но ведь общеизвестно, что «нет ничего тайного…»

И, в подтверждение истины, баба Настя нечаянным случаем застала эту пару в одной постели.

Тут же забрала младших ребятишек в свою избу и прекратила с «молодыми» всякое общение. У меня же остались какие-то обязанности по хозяйству в отчем доме, но ночевать я уходил к бабушке.

Новая жилица оказалась человеком незаурядным. Преступно молода (шестнадцатый год), стройна, отчаянно красива… «Но зато горда, ломлива, своенравна и ревнива». Быстро вошла во вкус и подмяла под себя не совсем здорового отца. Про её характер я бы сказал – недобрая. А приближение маминого возвращения настраивало её крайне воинственно.

И уж совсем малое касательство имело возвращение нашей мамы для Медеи, четырёхлетней дочки Рузанны. Она родилась как-то уж очень скоро после появления цыганки у нас в дому. Даже очарованному отцу было понятно, что этот ребёнок не его. Но что-либо предпринимать по этому случаю он так и не решился. Власть в доме уже была в чужих руках!

Девочку, с неласковой подачи матери, чаще называли Кало. По-цыгански – чёрная. Однако мне больше нравилось – Дея.

Незаурядность характера этой малышки по мере взросления стала настойчиво притягивать моё внимание. Природа наградила чужеродное дитя чёрной копной волнистых волос, разлётными бровками, стрельчатыми ресничками и голубыми (!), с чуточку надменной поволокой, глазами. Смуглость её была настолько густой, что кожа по сумеркам казалась почти чёрной.

При всей этой настораживающей природной ретуши Дея росла милым, доброжелательным и доверчивым ребёнком. Её голубой чарующий взгляд умиротворял, и она воспринималась нами как родная сестричка. Причём год от года становилось понятнее, что эта малышка со временем заставит парней разворачивать головы на все сто восемьдесят, пялясь красавице вослед. Я понимал это как никто другой, хотя и пугался огромной разницы между нами в возрасте. Десять лет! О какой симпатии к четырёхлетней девочке можно размышлять, кроме как покачать её на утлых верёвочных качелях.

Когда ей сказали, что вот-вот у нас появится ещё один член семьи, она, сдвинув бровки, помолчала и ответила:

– Это ещё не скоро. Может быть, по зиме…

Здесь мне необходимо кое-что прояснить. Хотя бы для самого себя. Во всё, с наскоку непонятное, надо вносить ясность, не так ли?

Когда Дея стала, пусть по-детски, картаво, но произносить осмысленные фразы, неведомое предчувствие заставляло меня верить ей. Даже в мелочах. А всё потому, что через какое-то время сказанное сбывалось, а что-либо потерянное находилось там, где она указывала.

Другие сродники почитали её разговоры за несуразный младенческий лепет, а какие-либо совпадения – за случайность, не потрудившись сопоставить сокрытое с очевидным.

Однако, как говорится, до поры.

И вот сейчас, после её слов, мне не мешало бы призадуматься, потому как задолго до этих событий определил для себя бесповоротно: «Дея просто так ничего не скажет».

От этих думок становилось грустно и ноги сами понесли меня на кладбище. Надо поведать нашу новость Лёнчику, моему незабвенному братишке, умершему в сорок шестом году от незнакомой болезни, истощившей его организм до крайности. Мы с ним были погодки. В 1944 году, когда маму взяли, мне было десять лет. Лёне почти девять. Леночке шёл шестой год. Младшие были очень близки друг другу, их даже звали иногда сдвоенным именем – Леналёня.

И пусть война до Зауралья не дотянулась, другие щупальца – голод, холод, беспросветная нужда и страх вытягивали из людей жизненные силы, а подчас и саму жизнь. Так случилось, что ещё одной жертвой тыловой пагубы стал наш дорогой Ленчик. На семью свалилось безмерное горе. Моё сердце рвалось ещё и от того, что видел, как убивалась по кончине братишки Леночка! Последние дни она отказывалась от еды и не отходила от его постели. В её объятьях он и скончался. Вряд ли подобное можно передать словами.

Маме проститься с сыночком не привелось. К тому времени отбывать клятой неволи ей оставалось ещё почти три года. Да разве отпустят…

1

Большой Сибирский тракт. Беря своё начало от туманных питерских пределов, петляя по пологим Уральским горам, минуя Кунгур, Екатеринбург и стремясь дальше в Сибирь, он делит наше раздольное село Камышино ровно посередине. Поселение, собственно, и образовалось когда-то исключительно благодаря этой магистрали.

Сибирский почтовый «трахт», или Царская дорога, стяжает славу самой протяжённой сухопутной дороги в мире. Девять с половиной тысяч километров! Из Поднебесной в Россию шли караваны с брикетированным чаем, контрабандным серебром в слитках, сухофруктами, опийным маком, шёлком, и звался этот тракт уже Московским.

А в Китай, навстречу утренней заре, гнали скот, везли сукно, ситцы, кожу, замки, медную посуду и прочий ходовой по тому времени товар. Именно дорога сыграла некогда неоценимую роль в освоении Урала, Сибири и прочих попутных территорий. Бессчётные обозы коверкали дорожное полотно колёсно-копытной тягловой силой. Миллионы ног оставили там свои следы. Купцы, путешественники, негоцианты, крестьяне, солдаты, наёмные рабочие, лихой беглый люд и длинные унылые вереницы колодников, волочащих свои цепи в сибирскую каторгу.

Многое помнит старый Сибирский шлях. Горькими слезами, а нередко и кровью политы обочины этой поистине Великой дороги!

Если обратиться лицом на восход, то домик бабушки Насти стоит по левую сторону тракта, которая ближе к нашему Песчаному озеру. Её пятистенок чуть не по окна врос в землю под тяжестью провисшей тесовой крыши, которая только и держится за счёт печной трубы.

Изба почти теряется в длинном ряду таких же невзрачных построек. Под окнами домов по всей протяжённости села от въезда и до окраины ещё в незапамятные времена высажено бессчётное количество кустов сирени, черёмухи, рябиновых и прочих деревьев. По весне этот зелёный воротник полон птичьей щебетни.

На задах, от жилых строений к озеру, тянутся огороды, разделённые промеж владельцев покосившимися плетнями. По субботам там, внизу, дымят небольшие рубленые баньки, притулившиеся почти вплотную к озёрному окоёму, оглашаемому гусиным гвалтом и от века поросшему по берегам сухостойным камышом.

В прекрасное довоенное время в бабушкиной лачуге мы жили вчетвером. Баба Настя, по-уличному Самсониха, её дочь Полина с мужем Иваном Рукавишниковым и новодельным карапузом Димкой. Это про меня. Молодожёны перенесли в кухню огромный бабкин сундук, ткацкий станочек и заняли её комнату с кроватью и комодом. Старая хозяйка приноровилась отдыхать посреди дня на сундуке, как на оттоманке, а ночевать на русской печи, за занавеской. Словом, «в тесноте, да не в обиде».

Я же обретался в просторной двухведёрной корзине, подвешенной к потолку, рядом с родительской кроватью. Эту люльку плёл для доченьки Полюшки ещё мой покойный дедушка Николай. Когда эта пестерюха стала мне мала, я вытеснил бабулю с сундука и спал на нём, подпёртый от падения ткацкой «машиной». Всё бы ничего, но когда мама объявила домочадцам о новой беременности, те взялись за голову. На семейный совет отец призвал и своего младшего брата Василия. Высокий белокурый симпатяга двадцати лет от роду, лихой детдомовский выкормыш, равно, как и мой отец. Проживался ветрогон у Нюры-плакальщицы и характер имел взбалмошный. В своё время не то что восьмилетку не закончил, а даже какой-нибудь маломальской профессии не выучился. Числился совхозным пастухом летом и сторожем на зерноскладе зимой. Как говорится, «не пришей, не пристегни!»

Однако ситуацией предстояло озаботиться всерьёз. После долгих хождений по инстанциям братьям всё же отписали нежилой брошенный дом барачного типа на два отдельных входа с торцов. По сути, один фундамент, стены, голые стропила и чертополох, застивший пустые проёмы окон. Дополнительно, в счёт будущей отцовской зарплаты, совхоз со скрипом выделил три куба обрезной доски для полов, сорок листов шиферу, поддон кирпича для ремонта печей и две подводы хвойной обрези и берёзового сухостоя для отопления.

Отец сговорил знакомых ребят, плотника с печником, сам впрягся и взял в оборот бездельника Ваську.

Долго ли коротко, но к моменту рождения Лёнчика гиблое домостроение превратилось в приличное жильё на двух хозяев. Таким порядком, новоселье мы уже справляли на более высокой части села и почти рядом с храмом Покрова Пресвятой Богородицы. Большую половину (две комнаты, кухня) заняла наша семья, а небольшая комнатка с печуркой и своим крыльцом досталась Василию.

Тот, покружившись по пустой своей комнате, запер её на замок и уехал в Свердловск – устраиваться на завод. Подзаработать деньжат, потому как у зазнобы его наметился живот, а свадьбу играть было категорически не на что. Всё дочиста подскребли на строительство!

Вот здесь самое время обозначить некую странность. Одними коренными земляками райцентровское народонаселение не ограничивалось. Однообразие жизни нашего Камышино когда-то давно взбудоражили люди пришлые. Чуждые по языку, несхожие по обличию.

И умолчать об этом никак нельзя.

За крайними домами Верхней улицы, в отдалении от села и у самой кромки Синеборья, вольно раскинулся цыганский табор.

Когда именно рядом с Камышино обосновался этот свободолюбивый народ, сказать не могу, но, как помню себя, вспоминаю и манящие костры их стойбища. Чужое самостийное кочевье совсем не имело признаков осёдлости. Цыгане не возводили капитальных строений, не делили землю на усадьбы и не обособлялись от своей общины семьями. Из подручного материала (благо лес рядом) мужчины сооружали (не сразу и назовёшь) полуземлянки, что ли. Половина жилья в земле, несколько венцов, обмазанных глиной, над поверхностью, дерновый накат и труба. Как-то переживали зиму, и не одну.

Летом рома раскидывали лёгкие шатры, и все поселенцы жили на воздухе. Носили воду из Синего ручья, варили пищу на открытом огне. Стирали свою одежонку и тут же сушили её на верёвках, растянутых меж сосновых стволов.

Издалека хорошо видно, как на отшибе пасутся, мотая гривами, стреноженные кони. Там же, задрав оглобли, сиротливо стоят крытые походные кибитки с приставными лестницами. Они также используются под «летние квартиры».

Гомон чумазой ребятни, окрики матерей, конское ржание, звон отбиваемых кос, лай собак, дым костров, песни, гитарные переборы… Всё это сливалось в удивительный звуковой фон неостановимой и шумной энергии жизни. Жизни чужой, непривычной и экзотической.

Нами созерцаемой, но не до конца понятной.

По роду деятельности я бы назвал цыганских мужчин шабашниками. Обосновавшись на одном месте и разбившись на бригады, они отправлялись в близлежащие деревни и предлагали свои услуги по ремонту и строительству. А мало ли прорех в деревенском хозяйстве?

Замена нижних сгнивших венцов в домах, вспашка огородов, кровля, сараи, погреба, заборы, загоны для скота, бани, рытьё колодцев, перековка лошадей, ремонт конской сбруи… «Знай работай да не трусь».

Молоденькие цыганки, сопливая ребятня, девчушки и ветхие старухи оставались на хозяйстве. Дети, готовка, уборка, стирка, живность. А женщины постарше, закинув на плечо перевязи с грудными младенчиками, разбредались на попутках по людным местам соседних городов и посёлков.

А то и прямо в Свердловск или Челябинск, промышлять по своему гадательному ремеслу.

Цыганские дети через пень-колоду посещали школу. Девочки учились максимум до седьмого класса, затем учёбу бросали и выходили замуж. А таборные мальчишки отменные забияки и оторвы, скажу я вам! С некоторыми я умудрялся дружить.

Россказни о коварстве, лживости, склонности к обману и воровству цыганского этноса в те годы не имели под собой таких уж явных, оснований. По крайней мере, мне так казалось. Ну не один же я наблюдал добрососедский и миролюбивый климат в отношениях моих земляков с поселенцами из табора! В церковные праздники мы вместе: и цыгане, и местные, собирались в храме одной большой православной паствой. Особой любовью у вольного народа пользовались Пасха и Рождество Христово. Своими покровителями они считали Николая Чудотворца и Св. Георгия. В эти святые дни, да и не только, неподдельное веселье кипит и фонтанирует струнными перезвонами, надрывными песнями и буйными плясками у костров! Торжества и гуляния у цыган бывают нескончаемыми!

Под благодушное настроение какого-то праздника случился у местных мужиков откровенный разговор с кочевыми поселенцами. Мы с Лёнчиком оказались при беседе с нечаянного боку.

– А как же расценивать ваше извечное попрошайничество, барон? – Спрашивали наши у таборного вожака, сбившись в тесную компанию у вечернего костра. – Считать ли это назойливое «выцыганивание» грехом? Русские смотрят на такой промысел однозначно. То есть осуждающе!

Грузный, золотозубый и седовласый баро[1] Алмаз Ворончаки пояснял собравшимся обратное. Говорил спокойно и убедительно. По слухам, у него за плечами высшее педагогическое образование.

– Словосочетание «Цыганский барон», чтоб вы знали, привнёс в обиход автор одноимённой оперетты Иоганн Штраус. До этого старших табора баронами не величали. Но я, правду сказать, именоваться бароном совсем не против! Это услаждает мой слух! – старый Алмаз смеётся, обнажая золото зубов и отирая слёзы короткими пальцами, унизанными перстнями. – Пусть вам не покажется странным, попрошайничество у цыган имеет сакральную составляющую. Причём в наибольшей степени, чем само по себе побирушничество. Ну, например. Если православный христианин подаёт милостыню, он ведь совершает акт милосердия, не так ли? Благодарит Спасителя за данные ему милости. Цыганки же, испрашивая подаяния, помогают вашим прихожанам творить добро, подвигая их на милостыню. В Писании же сказано: «Всякому просящему у тебя давай и от взявшего твоё не требуй назад…» Евангелие от Луки. Понятнее не скажешь!

– Интересно у вашей нации устроена жизнь, – не сдавались любопытные. – Под все случаи жизни подведены нормы и законы, вами же самовольно и придуманные. Скажешь, небось, что и воровать цыгане не умеют? Наговаривают на вас, а вы такие белые и пушистые?

– Тут другая история. Вот слушайте. В трагический пятничный день римские солдаты чинили непотребное. А именно, готовились казнить Иисуса Христа на горе Голгофе. Они купили для этой цели у местного старого кузнеца четыре огромных гвоздя. Ценность по тем временам редкая. Два для рук и два для ног невинного.

В это время мимо проходил цыганский табор. И шустрый цыганёнок, озорства ради, стащил один кованый штырь. Когда воины спохватились, было поздно. Вышли из положения просто. Сложили ступни обречённого одна на другую и прибили ко кресту оставшимся третьим гвоздём. Зайдите в любой католический костёл и там найдёте подтверждение моим словам.

Христиане же не хотят знать такой версии, говорят о четырёх ранах и в мою историю не верят. Но Господь ведь позволил православным христианам использовать крест в крестных ходах как символ победы над смертью? Так и цыганам Бог попустил немного воровать и мошенничать. Не от нужды, а как ритуальное действо и традиция. Рома могут жить в особняке и просить на хлеб и молоко, нисколько этого не стыдясь.

– И тут вывернулся! Ай да Алмаз! А тогда скажи, вот женятся цыгане в подростковом возрасте, это для чего?

– Почему не сказать, скажу. Так ведётся с незапамятных времён! Думается, аж от древних римлян! Они неизменно считали семью опорой государства и с дальним прицелом относились к браку. Корнелии Цинилле, к примеру, не исполнилось и двенадцати лет, когда она стала супругой шестнадцатилетнего Гая Юлия Цезаря! Это совсем не значит, что интимные отношения начинались в день свадьбы. Девочка просто жила в доме жениха, а к супружеским обязанностям приступала уже когда ей исполнялось шестнадцать-семнадцать лет.

Мы, конечно, не римляне, а цыгане, и призваны соблюдать традиции наших предков. Но и здесь всё просто как белый день. У молодых, ещё не достигших половой зрелости, но уже повязанных узами брака, не будет праздного времени на разгульное и порочное поведение. Этим и достигается прочность браков у нашей молодёжи. Цыганки никогда не уходят от мужей.

– Со стороны, однако, видно, что мужчины ваши не больно-то блюдут эту супружескую верность, а жён держат в ежовых рукавицах.

– Да! И всё же, невзирая на измены, разводов практически не бывает. Потому что у цыган мужчина – главный! Вы оглянитесь на ваших земляков. Покажите мне благополучную зажиточную семью, где хозяйством рулит женщина, а муж у неё на побегушках. Какой будет итог? Как у Пушкина – разбитое корыто! Есть возражения? Возражений нет!

– Чего ж вас, таких правильных и трудолюбивых, носит нелёгкая по земле и не найдёте вы постоянного пристанища?

– А вот это главный вопрос, на который есть однозначный ответ, и в то же самое время нет на него никакого ответа. Но есть красивая легенда. Когда Господь распределял земли для всех наций, Он не делал этого наобум. Присматривался, к какому ремеслу более радеет каждый народ. Рыбакам – поближе к водной стихии, животноводам – поля и пастбища, виноградарям и виноделам – тёплые края, охотникам и оленеводам – тундру, другим – потребное для них. Но цыганские огневые танцы, душевные песни, игра на множестве музыкальных инструментов, да и вся «шумная толпа» ярких, молодых, красивых, улыбчивых людей настолько впечатлила Создателя, что Он определил им для проживания весь мир! Езжайте в любое государство планеты, и вы обнаружите там цыганскую общину. Вольный кочевой дух искони живёт у рома в душе. Этот ветер странствий наследуется с появлением цыгана на свет и неискореним до конца жизни. Даже тот из наших, кто волею судеб построил дом и обрёл осёдлость, не скажет, что он до конца доволен такой жизнью. А если скажет – соврёт! Свобода – вот путеводная звезда цыганского племени! Ну не может этот народ принять главенство законов страны проживания над своими традициями и обычаями! Говорю это не в укоризну вашему районному начальству.

– Да кто ж вас притесняет-то? Вас же уравняли в правах! Какую ещё свободу вы ищете и от чего бежите?

– От себя! Исключительно от самих себя! Косных, замороченных, погрязших в безделье, пьянстве, склоках и ругани. Видит Бог, ни с кем не сравниваю и никого не хочу обидеть. Просто так дело обстоит, таким вот нехитрым образом!

Мужики, расходясь, дивились:

– Умён, собака! Не гляди, что цыган!

У баро Алмаза Ворончаки подрастал и давно уже достиг жениховского положения младший и, беря во внимание возраст главы семьи, последний сын по имени Гожо. Парню исполнилось почти четырнадцать лет. Ему загодя подобрали невесту из своих, пятнадцатилетнюю писаную красавицу по имени Рузанна. То обстоятельство, что война ещё идёт полным ходом, не заставило упорного вожака отменить свадьбу любимого сына. Наоборот, к этому событию шла основательная подготовка.

В цыганском сообществе издревле культивируются ранние браки. Родители могут помолвить, обручить своего мальчика с соседской девочкой ещё во младенчестве. Подростки сочетаются браком как можно раньше. При этом жених может быть и моложе своей суженой. Не редкость, когда на двенадцатилетнюю девчушку надевали фату и свадебное платье. Через нежелание и горькие слёзы. Согласия юной невесты никто никогда и не спрашивал.

Наши женщины дивились таким обычаям:

– Да как же такое возможно? Девочка подросток несёт на руках малыша, думаешь, с братишкой нянчится, а оказывается, это её сын!

– Цыганские законы написаны нашими предками, – поводя кривой курительной трубкой, отвечала старая цыганка Шанита. – И нам не позволено их нарушать или переписывать. Не нашего ума дело!

Чужой монастырь, что тут скажешь. И устав у них свой. Жёсткий, патриархальный, но соблюдаемый непререкаемо. Нарушение установленного порядка наказывается сурово. Вплоть до изгнания из табора! По слухам, как раз такая скандальная ситуация и назревала в неугомонном цыганском племени.

2

К исходу лета 1944 года мы уже понимали, что наша армия пересиливает вражьи полчища и победа, пусть не так быстро, но должна, просто обязана быть за нами. Война безжалостно нанесла огромный, непоправимый урон всей стране, да и каждой семье в отдельности.

В это лихолетье нужда и пагуба не миновала и нашу семью.

В 1942-м под Сталинградом погиб, так и не увидевши родившегося сынишку, разудалый весельчак Василий Рукавишников, мой дядька.

В июле 1944 санитарным эшелоном на станцию «Свердловск-товарный» доставили списанного «подчистую» отца. Демобилизованный при себе имел: полупустой рюкзак с сухим пайком, выписку из военного госпиталя, погоны рядового, две нашивки за ранения, медаль «За отвагу» и плохо заживающую осколочную рану в области живота.

На следующий же день, ввиду обострения, больного пришлось отправлять в территориальную больницу на долечивание. Не близко, в семи километрах от Камышино. Чтобы доставить фронтовика к врачам, мама просила помощи у баро Ворончаки. Хотя и у цыган основной табун был мобилизован на нужды фронта, но старый Алмаз в просьбе не отказал.

А вот проведывать больного мы с мамой отправились пешком. Впереди, постоянно оглядываясь и виляя крючковатым хвостом, бежит Тарзан. Беспородная ласковая псина, прибившаяся к нашему двору пару лет назад ещё щенком. Но смущал разум совсем не дальний путь.

Стыдно сказать, но, собираясь в больницу, нам совсем нечего было положить отцу в передачу!

– По болезни-то была бы к месту сметана, сливочное масло, мясной бульон… – Словно сама с собой рассуждала мама по дороге. – А мы, Димка, что несём? Бутылку выпрошенного в христах молока, отварной картошки да пять помидоров. Ягод, сказали, нельзя, зелени тоже. Раздражение вызовет в желудке.

А больше где что взять? Сами так же – если чего сегодня поели, то на завтра будет ли, неизвестно.

Это была чистая правда!

Мы с малышнёй, даже отведав сваренной мамой кое из чего похлёбки, ходили с постоянным ощущением голода. Меня не на шутку пугали обострившиеся скулы и синие круги под глазами у Лёнчика.

Отец хоть и выглядел истощённым, но всячески бодрился, не желая нас огорчать. Глядя на его согбенную худую фигуру, препоясанную по чреслам жёлтой, не раз стиранной марлей, в натужную весёлость не верилось совсем. Мама плакала, раскладывая снедь на скамейке больничного сада.

– По осени, Ваня, попробуем картошки продать, огурцов. Как в прошлом году, соберут по мешку с хозяйства – и в Свердловск на рынок, всё поспособней будет. Мяска у цыган купим, подкормим тебя, только поправляйся. А сейчас… сам видишь, тоска.

– Не казни ты себя, Поля! Не надо мне носить ничего, я же говорил тебе. От детей отрываешь, а зря. Фронтовиков тут нормально кормят, по «литерке». Так что сворачивай узелок назад, ребятишки дома смолотят за здорово живёшь!

Отец ворошит мне волосы и отрывисто смеётся через боль, ограждая локтем рану на животе.

– Расскажите лучше, как вы поживаете тут без нас, одни бабы да ребятишки? Дома и поговорить-то ладом не успели, как меня скрутило.

– Да как живём? Не живём, а изворачиваемся. Всё, что наработаем на ферме или в поле, сдаём государству. На хозяйства – налог, на участок – обязательный сбор. Понимаем, фронту надо помогать, но и о нас бы подумали. Вот рабочим хоть продуктовые карточки определили, а колхозникам – шиш с маслом! Оставили нас без соли, без сахара, без хлеба… Так вот и тянемся на одной картошке, да чего в лесу попадётся из ягод да грибов. А тут, до смешного, открыли в Троицке коммерческий магазин. Есть всё, что угодно. Цены выше довоенных в двадцать раз! А ты спрашиваешь…

Отец помолчал, понурившись, приобнял маму за плечи и встал:

– Вот погодите-ка, я сейчас.

Неровно ступая, сходил в палату и принёс газетный кулёк. Развернул, там голубели три куска колотого сахара. У мамы в глазах блеснули слёзы, а я судорожно сглотнул.

Где-то громыхала война, и, слушая Юрия Левитана по чёрной бумажной тарелке репродуктора, я мог бы представить, что творится на линии сражений, но ощутить в связи с этим глубокую тревогу не получалось. Мешали моей сопричастности фронту благостные картины наступивших золотых летних дней. В том числе и этот, трогательный и душевный (так всегда, когда мама рядом) день, проплывающий мимо нас по пути из больницы.

Знаете, бывают в жизни человека минуты тихого счастья, спустившегося на сердце неведомо откуда и без видимой причины. Или это только со мной случается? Не произошло же никакого значимого события, никто не принёс радостную весть, не предвиделось какой-либо долгожданной, счастливой встречи. Эта война, когда ещё она закончится… А вот поди ж ты!

Вдруг голову обволакивает просветлённое, ликующее восхищение этим благословенным и лучезарным днём! Днём, полным птичьей разноголосицы, солнечного света, голубого неба с белыми охапками облаков, шумливого шелеста ветра в верхушках дерев и тёплой, шёлковой травы, ласкающей мои босые ноги… Мама, вот она, рядом, моя ладонь у неё в руке, отец вернулся живой и идёт на поправку, Тарзан весело поскуливает, суетясь у ног, Лена и Лёня вот-вот и выбегут улыбаясь навстречу.

Как же это всё хорошо, Господи, как же здорово!

У меня перехватывает дыхание, я смеюсь и плачу беззвучно, переживая эти благостные минуты, услада пронизывает моё сознание до гримасы на лице и покалывания в левом боку.

– Что такое, Дима, что, сынок? Ты сам не свой, – беспокоится мама.

– Да нет, всё хорошо, – увожу я влажные глаза в сторону, показушно подпрыгивая на одной ноге. – Наступил, видать, на что-то…

– Так надень сандалики, чего ты их в руках несёшь? Давай присядем где-нибудь, и обуешься. Отдохнём заодно.

Удалившись от дороги в лесок, мы выбрали уютное местечко с давно рухнувшим стволом и образовавшим длинную лысую скамью, будто специально для нашего привала. Развернули узелок, от которого папа отказался напрочь, и съели по одной картошке с солью и по помидорине. Остальное завязали узлом. Это для наших малых.

– Если хочешь, съешь свой кусочек сахара, – шуршит газеткой мама.

С этим комковым сахаром я с раннего детства знаю одну забаву. Надо, по темну, встать перед зеркалом и, не смыкая губ, кромсать зубами этот сладкий камень. Тогда голубыми сполохами и молниями наполнится пещера рта и ты почувствуешь себя Ильёй-громовержцем! Это, скажу я вам…

– Не, мам. Вечером попьём чаю все вместе. С малышами и бабушкой.

Мы готовы были тронуться дальше, как где-то в стороне раздался не то зов, не то стон, далёкий и очень невнятный. Насторожился и молча нырнул в чащобу Тарзан. Пришлось затихнуть и прислушаться.

Звук повторился. Тягостная, жалостливая, зовущая и одновременно обречённая нота.

Наши души дрогнули состраданием, и, услышав заливистый лай Тарзана, мы ринулись сквозь заросли.

– Телёнок! – Вскрикнула мама. – Смотри, Димка, телёнок!

Я не сразу и различил коричневое тщедушное существо, запутавшееся в непролазном мусорном кустарнике. Передние ноги согнуты в мосластых коленях, белолобая голова притянута кручёной бечевой почти к самой траве. Задними ногами телок ископытил приличную яму в земле, пытаясь освободиться от хомута верёвочной петли, захлёстнутой на его хилой шее.

Мама, ломая ногти, распустила-таки грубый, хитро завязанный узел, и телёнок, качаясь от слабости, выпрямился. Мы видели глаза этого малыша! Они были полны слёз благодарности и безоглядной преданности незнакомым людям за спасение от неминуемой погибели.

Бедняга тянулся к нам мокрой мордой и пытался лизнуть руки, оглаживающие его ребристые бока.

Обнаружив кровоточащую рану, протёртую арканом, мама была готова заплакать, но тут же улыбалась удачно и счастливо состоявшемуся спасению. Сколько времени бедолага провёл в этом верёвочном капкане, неизвестно. Я прошёлся по длине верёвки и обнаружил на дальнем её конце полуметровый кол, намертво застрявший в путанице зарослей.

Стало понятно, выгоняя телёнка на траву, хозяин или хозяйка вбили этот стопор не совсем надёжно. Норовистый малыш, потянувшись за свежей зеленью, выдернул колышек и отправился куда глаза глядят. Вот и очутился где не гадал. Бычок вышел вместе с нами на просёлок и остановился в недоумении, смешно раскорячив неустойчивые ноги. Будто соображал, в какую сторону следует двигаться дальше.

– Это, наверное, с Окунёво чей-нибудь, – проговорила мама. – Или колхоза Ворошилова. А ну, пошёл давай домой! Быстро!

Мы улюлюкали, махали на несчастного сумкой, хлопали в ладоши. Я сломил длинный прут, со свистом крутил им над головой и с треском бил по земле. Телёнок же, недоверчиво скосив взгляд на орущих людей, ещё минуту назад ласково его оглаживающих, отбежал метров на десять и встал оцепенело. Поднял мордочку и срывающимся детским баском протяжно промычал, словно спросил: «Почему-у-у?»

Я настойчиво тянул за руку маму, готовую снова заплакать. Она шла и постоянно оглядывалась. Телка из-за кустарника не было видно, а до дома оставалось уже совсем немного.

У калитки с пустыми вёдрами и коромыслом стояла баба Настя, собравшись, видно, к колодцу. Лёнька и Леночка выбежали нам навстречу и кинулись истово обниматься с мамой, будто век не виделись. Наблюдал эту сцену улыбаясь, но что-то отвлекало моё внимание, а что, непонятно.

Так бывает, когда человек спиной, затылком, подкоркой, шестым чувством осознаёт взгляд со стороны, направленный именно на него. Из-за угла соседского дома, склонив упрямую голову с шишечками рогов, стремил на нас полные укоризны глаза белолобый телёнок.

Как по команде, за мной обернулись остальные и замерли в молчании. Первой опамятовалась баба Настя. Взяла одно из вёдер и, побрякивая дужкой, поманила им телёнка. Тот вытянул шею и спокойно подался за хозяйкой во двор. Когда заперлись изнутри, всех снова настигла молчаливая пауза. Один вопрос терзал сознание – что теперь со всем этим делать?

– Он жить у нас будет? – спросила наконец Лена. – А как его зовут?

– Надо подождать, – предложил я. – Кто-то же начнёт искать пропажу! Может, объявление на воротах вывесить?

– Пока хозяева объявятся, эту скотинку придётся кормить. А чем? – мама повернулась к бабе Насте, словно ждала от неё ответа.

– Ничего тут не придумаешь, кроме как Мишку Колченого звать.

Мама замахала руками:

– Ещё чего! Этого только не хватало! Ты всё забыла, что ли, мама? Даже не напоминай мне про него!

– Какой-никакой, а всё же зоотехник. Телок-то слабенький. Рана вон у него. Околеет, не ровен час… Димитрей, пойдём-ка со мной на колодец. Будешь вороток крутить.

Вот здесь нужно сделать отступление.

Если судьбы окружающих людей становятся тебе интересными, события минувших лет интригуют, а секреты, передаваемые взрослыми из уст в уста, будоражат любопытство, подваливай исподтишка к старым людям. Если по-умному подольститься к деду или бабке, много занимательного могут поведать словоохотливые старики.

До того, что сами потом конфузятся от обилия выболтанной информации:

– Да ну тебя, Димитрей! Заговорил совсем старую, а я и рада стараться… Язык-то без костей!

Задолго до войны Михаил Мурзин слыл в Камышине фигурой колоритной. Статный, кудрявый балагур и гармонист, девятнадцати неполных лет, стал завидным кавалером в округе. Несмотря на среднюю успеваемость в школе, ему удалось попасть в первый состав студентов открывшегося в 1930 году Уральского ветеринарного института в городе Троицке. Учли ещё и то, что кандидат был круглым сиротой. Если не считать престарелой тётки по покойному отцу.

Эстафету первого парня на деревне принял его приятель, мой дядька, Василий Рукавишников. Это были те ещё два друга – хомут да подпруга! Покуролесили в своё время знатно!

После третьего курса Михаил прибыл домой на летние каникулы. На деревенском горизонте появился совсем другой человек, в корне отличавшийся от вихрастого хохмача и пустозвона Мишки Мурзина. У заезжего студента волосы на пробор, туфли, двубортный костюм, галстук! И шлейф тройного одеколона за плечами. Остановился пижон у тётки Агафьи, своей единственной родственницы.

Местные девки на выданье щёлоком вымыли головы, вытащили из сундуков лучшие платья, нарумянились и развернули плечи, вздёрнув грудь. Но нет! Этот козырный туз выпал на руки Полюшке, дочке Самсонихи и, как выяснилось позже, моей будущей маме. Всё у Полины и Михаила шло складно. Ходили парою в клуб на танцы и в кино, гуляли до заряниц и, на зависть остальным девушкам, уже подумывали о свадьбе. Поля соглашалась ждать ещё год, пока жених закончит обучение, но…

Ах это проклятое «но»!

Сколько судеб поломал этот противительный союз! Какие обнулил сокровенные мечты и у кого разрушил радужные надежды? Не сосчитать!

По нечаянной оказии оказавшись в Троицке, Поля завернула к жениху в общежитие. И застала там…

Случай этот, заурядный до тривиальности, не стоил бы и упоминания, но на неё обрушился как огненный опустошительный смерч. Ни слова не говоря, развернулась и уехала назад. Он не догонял…

Скоропалительно дала согласие Ивану Рукавишникову, что дольше всех добивался её руки. Люди перешёптывались недоумённо на такую перемену, удивлялись, но и только. Быстро сыграли скромную, незаметную свадьбу. Через нужное время родился я, а сколько-то погодя вернулся в Камышино и Михаил Мурзин.

Окончив учёбу, он прибыл на работу в наш совхоз, некогда направивший его в институт по квоте. Молодой специалист занял сразу две должности – ветеринарного врача и зоотехника. Заимел в правлении собственный кабинет и голову держал гордо. Пробовал найти какой-то случай, чтобы объясниться с мамой, но навстречу ему выломился из дверей мой громоздкий отец и всякое желание вмешиваться в чужую жизнь у визитёра пропало окончательно.

Что следовало за всем этим?

Мама на дух не желала его видеть, не то что разговаривать. Первое время Мурзин держался на виду, но тяга к национальной русской забаве, неистребимая от юности, постепенно обострилась и взяла верх. Люди ещё с той лихой поры помнили молодого гармониста и не уставали звать Михаила на праздники и семейные застолья. Усугубляла дело холостая семейная неустроенность, ну и… бесконтрольный запас спирта в ветлечебнице.

И вот однажды, под старый Новый год, зоотехник «…не дошёл до дома с дружеской попойки» и ткнулся в сугроб недалеко от своего жилья. Его случайно заметила соседка, подняла хай, а уже мужчины затащили бедолагу в избу. Обнаружилось, что по дороге «фершал» где-то увяз в снегу, сронил с одной ноги валенок, да так и не отыскал.

Растирали окоченевшее тело по старинке – снегом и шерстяным носком грубой вязки. Кое-где аж кожу повредили. Отошёл, но последствия оказались серьёзными. Из больницы вернулся уже без левой ступни. Его пропесочили по партийной линии и записали куда-то строгий выговор. Спирт определили под контроль агрономши, завзятой правдоискательницы и по совместительству председательши товарищеского суда чести.

Однако до увольнения дело не дошло. На прежних должностях Мурзина оставили. А где замену найдёшь? Уволить просто, а кто работать будет?

Михаил сделал для увечной ноги подобие ортопедического ботинка из кожи и дерева, но хромоту ликвидировать не сумел. Немедленно к несчастному зоотехнику прилипло прозвище – Колченогий. Мужиков по имени Михаил на районе как собак нерезаных, а колченогий один. Сразу ясно, о ком речь. С началом войны Мурзин получил бронь от призыва на фронт.

Значит так! Сама своя Самсониха махнула рукой на мамины обиды и предрассудки и пошла к ветврачу одна. Рассказала историю с телёнком во всех подробностях, но на ухо, соблюдая всяческую осторожность.

– Третий день на исходе, никто телка не ищет, рана на шее глубокая и загнивает. Что с ним делать – ума не приложу.

– Чем-то кормили-поили?

– Разминала ему варёную картошку в тёплой воде, но плохо пьёт. И дать ему больше нечего. Окочурится не дай Бог… Надо, Миша, чтоб ты поглядел.

– Кроме ваших, про телёнка ещё кто-то знает?

– Откуда? Они в тот день чуть ли не потемну заявились. Боимся и рот открыть, время-то какое! И тебя упредить хочу, не обмолвись при случае.

– Ладно. Утром подойду. Часам к семи. Ребятишек упреди, чтоб не разнесли по деревне. А лучше забери их к себе и накажи молчать про телка.

На следующий день все проснулись очень рано, почти вместе с мамой. А она уходит в бригаду на полевые работы к шести. Попили пустого чаю с драниками и разошлись. Но кто-то же должен остаться на хозяйстве? Все взгляды обращены ко мне.

Я согласно киваю головой, хотя оставаться одному боязно до трясучки.

Напугав, громыхнула калитка, и во двор спиной вперёд ввалился зоотехник, волоча за собой небольшую тележку. Это была, гордо сказать, передвижная зооветеринарная лаборатория.

На колёсах от старой детской коляски прикручен невеликий фанерный ящик с инструментами и медпрепаратами. На боку сундука неровно нарисован синий крест – символ ветеринарной медицины.

– Давай показывай, – не здороваясь, проговорил гость.

Мы прошли к сарайчику, но врач внутрь меня не впустил, оградив рукой. Минут через пять вышел и, царапая в затылке, спросил:

– Лопата есть?

– Как не быть, – я принёс ему из сеней штыковку.

– А теперь пойди в избу и займись чем-нибудь. Закончу – позову.

Из окон виден только угол сарая, и я не стал мозолить глаза, наблюдая за доктором. В те годы старших слушались беспрекословно. Спустя какое-то время и незаметно для себя я даже задремал сидя. Встали-то раным-рано!

На ноги меня взметнул резкий стук в оконную раму. Я пулей вылетел во двор.

Ветеринар протянул мне увесистый свёрток, туго закрученный в мешковину, и сказал, покашливая и уводя глаза:

– Телёнок был не жилец, пришлось его утилизировать. Снеси этот кусок в погреб, а вечером отдашь матери. И главное! Ни словом, ни намёком не вздумайте открыть кому-нибудь тайну об этой животине. Никому и никогда, если не хотите неприятностей. Вы не видели никакого телёнка в глаза и точка!

Мурзин с трудом выкатил тележку с ящиком за ворота и, хромая, подался восвояси. Мнилось, что в ящике упрятан весь остальной телёнок.

До самого вечера меня бил мелкий озноб. Не мог даже близко подойти к сараюшке. Казалось, стоит открыть дверь, и я увижу там ужасное! Стены и потолок заляпаны кровью, на полу разбросаны отрубленные голяшки с маленькими копытцами (почему-то три), на загородке висит содранная шкура телёнка, под ней лужа натёкшей крови, а в углу валяется отрезанная голова с выпученным фиолетовым глазом.

Мы отважились войти в загон, лишь когда вернулась мама.

Я рассказал ей всё, как было. Огляделись в полутьме. Ничего похожего на то, что мне мерещилось. Место, где лежал телёнок, припорошено старой соломой. Никаких следов экзекуции, только чудится, будто запах какой-то другой и зловещая тишина, вгоняющая в оторопь.

– Он, что же, с собой всё забрал? – спрашивала мама прерывисто.

Я потянул её за руку в огород, как только вспомнил про лопату. Мы тупо смотрели на кусок свежевскопанной земли, забросанной всяким хламом для маскировки, прекрасно понимая, что стоим над захоронением. Сбегав за лопатой, я неглубоко копнул и тут же поддел край мокрой коричневой шкуры.

– Тут требуха, – догадался я. – А мясо он, видать, увёз в тележке.

– Забросай всё как следует землёй и давай попробуем об этом забыть.

В погреб меня не послала и сама не решилась спуститься посмотреть свёрток. Было и так понятно, что там лежит криминальный оковалок мяса. Поздно вечером, собравшись вместе, долго обсуждали случившееся.

Бабушка горестно вздохнула: «Не виноват медведь, что корову съел. Не права корова, что в лес зашла». Спорили, плакали и не могли смириться с этой трагедией. Но, понимая, что назад вернуть ничего нельзя, уговорились молчать.

– Бог не выдаст – свинья не съест! – поставила точку баба Настя. – На всё Его святая воля!

К полудню следующего дня на санитарной повозке привезли отца.

Он выложил на стол пригоршню таблеток, полбутылки «бриллиантовой зелени», пластырь и, высоко задирая рубаху на животе, утверждал, что выздоровел окончательно. Заметив наши понурые морды, озадачился:

– А ну-ка сели все по лавкам. Живо! Начнём с хозяйки. Выкладывай, Пелагея, в чём дело и что случилось. Я слушаю! Ну!

– Мы с Димкой шли из больницы и нашли телёнка… – всхлипнула та.

– Какого ещё телёнка?

Мама зашлась плачем и долго не могла продолжать.

3

Цыганский вожак Алмаз Ворончаки был вне себя от гнева! Верные люди доставили баро «пренеприятнейшее известие!». Почти полгода длилась подготовка свадьбы его любимого сына Гожо Ворончаки, и дело шло к завершению. Вложено немало трудов и средств, если посчитать. Цыганский обычай требует размаха в таком торжестве как свадьба. А это, понятно, даётся нелегко в любое время, а тем более когда война. Но…

Опять это злосчастное «но». Возмутителем размеренного течения жизни табора оказался (причём предсказуемо) молодой цыганский повеса по имени Лекса, по фамилии Ланчай. Он никак не мог или не хотел определиться со своим холостым положением и до нынешних двадцати лет находился, что называется, в вольном поиске. Воспитывала внука-ветрогона бабушка, старая гадалка Шанита. Родители праздного прожигателя жизни, по неведомым и тщательно скрываемым причинам, отсутствовали в неизвестности. Также необъяснимо, как молодой человек миновал мобилизационную кампанию.

В любом человеческом сообществе, от толпы до ячейки числом три, наверняка есть персонаж, который видом своим и поведением постоянно нарушает устоявшиеся традиции. А то и принципиально действует поперёк и вопреки. Лекса Ланчай – именно тот случай!

Природа одарила парня жгучей цыганской красотой и славой первого в округе ловеласа. Издалека бросается в глаза его красный кожаный жилет. Под ним ярко-синяя рубаха с просторными рукавами, полными ветра, и воротом нараспашку. Расстёгнута специально чуть ли не до пупа, чтобы в глаза любому встречному-поперечному бросалась витая, двойного плетения золотая цепь.

Узкая талия перетянута широким узорчатым ремнём с кованой бляхой. Брюки заправлены в хромовые сапоги, а из правого голенища нарочито виднеется резное кнутовище казачьей нагайки, смахивающей на гибкое тело гадюки. Хромачи подбиты подковками по-особому. Ко всем его завидным качествам Лекса ещё отменный чечёточник и гитарист.

Смуглое, точёных пропорций лицо обрамляет мягкая короткая борода. Усики, в нитку толщиной, изламываются в надменной полуулыбке. Волнистые, угольного окраса волосы до плеч падают на лицо, и Лекса раз от разу горделиво откидывает голову, будто в знак непримиримости к укоризне, исходящей от кого бы то ни было. Бывало, что он усмирял свою непослушную шевелюру широкополой велюровой шляпой с лентой, и тогда было видно, как в его левом ухе лунным сполохом мерцает плоская серебряная серьга.

Но главным инструментом притяжения к себе женского внимания служат, и ему это было прекрасно известно, большие голубые глаза.

Такой цвет среди черноволосых и черноглазых сородичей не что иное, как природная аномалия.

Удивлённо приподняв тонкую, словно нарисованную бровь, он благодушно обнажал в улыбке белокипенный ряд зубов и с коварной медлительностью опускал на избранницу обволакивающий гипнотический взгляд, от которого у девушки не то что мутилось в голове, но и предательски подкашивались колени.

Его не любили – ему покорялись!

Праздничный день Пасхи пришёлся на раннюю весну. Но рассвет разгорался на чистом небе, значит и день обещал быть солнечным. После литургии православный народ вывалил из храма, но расходиться не спешил. Поздравляли друг друга с праздником, обнимались.

Вот здесь Рамир, коротконогий горбун, давний и верный порученец таборного вожака, остановил родителей пятнадцатилетней Рузанны Джелакаевой и сообщил, что главу семьи приглашает к праздничному столу сам баро Алмаз Ворончаки. По мариме, цыганскому закону, женщинам не дозволяется сидеть за одним столом с мужчинами, и супруга покорно отправилась восвояси.

Глава семьи без подсказок понимал, что отказываться от такого предложения – себе дороже! И, помявшись для виду, кивнул согласно.

Беседа была недолгой.

Баро не допускал и мысли, что дела могут пойти не так, как нужно ему. Результатом остались довольны все присутствующие. Но когда отец сообщил Рузанне, что они ударили по рукам с вожаком и одобрили её вступление в брачный союз с четырнадцатилетним Гожо, та лишь презрительно ухмыльнулась. А в ответ на все увещевания заявила:

– Этот сопляк мне и на дух не нужен! Вы спросили Гожо, у него как, женилка-то хоть выросла? Жениться он собрался, недомерок! Свадьбе не бывать, запомните! Себя решу, а за этого шибздика ни в жизнь не пойду!

Так сказала. Что сделала совершенно напрасно.

Родитель обозлился на такую реакцию и выпорол дочь арапником, приказав неделю не давать ей из еды ничего, кроме хлеба и воды. Ему-то эта сделка была как никогда выгодна. Она на порядок поднимала статус его семьи, это первое. А во-вторых, мерцала призрачная возможность хоть немного поправить финансовое положение через совместную негоцию.

Рузанна недолго пребывала в безысходной подавленности. Не в её это характере. Ещё не улетучились из памяти короткие встречи и невинные заигрывания с Лексой. Душными ночами мерещился и не давал уснуть взгляд его пронизывающих голубых очей.

Чаровник ничего не обещал, но девушка прекрасно видела в его взгляде горячую заинтересованность её броской внешностью. Не заметить этой проскочившей между ними искры и обмануться было невозможно.

Ещё не понимая, чем может обернуться задуманный план, Рузанна рискнула напрямую приступиться к предмету своего тайного обожания.

Через подружку отправила Лексе письмо, полное слёзных признаний в любви и безоглядной решимости следовать за ним.

Хоть на край света, хоть за край!

Свидания назначались втайне от посторонних глаз, на дальнем краю Синеборья, возле заветной пожароохранной вышки. Долго ли, коротко, молодые горячие тела всё же не миновали безрассудного сближения, не потрудившись просчитать последствий. А они с течением времени не замедлили всплыть на поверхность.

Вездесущая таборная знахарка Мирелла, служившая у Баро Алмаза домашним доктором и травницей, первая заметила у будущей невесты Гожо Ворончаки признаки зарождающейся беременности. Уж кому-кому, а опытной повитухе не было нужды спрашивать Рузанну:

– Что это с тобой, милое дитя?

Все характерные признаки, от тошноты до тяги к солёному, говорили ей больше, чем любые откровения. Жизнь-то вся на виду!

Сдвинув платок на затылок и пустив по ветру уже седеющие косы, Мирелла на бегу поймала за рукав Рамира, который куда-то торопился, заваливаясь горбом на сторону. Задыхаясь от беготни, выложила порученцу шокирующее известие. Тот остолбенел:

– Да не может такого быть!!!

Акушерка взглянула на коротышку с таким презрением, что ему, буквально контуженному страшной новостью, оставалось лишь хлопнуть себя по ляжкам и, развернувшись, засеменить обратно, к хозяину на доклад.

Суть очередной провинности Лексы моментально доложили на ушко лично баро Алмазу. Реакция доселе спокойного и уравновешенного вожака была сродни вулкану, извергающему громокипящую лаву проклятий.

Блистая золотом зубов, хозяин себя не сдерживал:

– Подлец! Злодей! Голову оторвать мало! Напакостил Гожо, значит нагадил мне! Как теперь людям в глаза смотреть?! Рамир! Немедленно арестовать этого шкодливого кота и запереть до моего распоряжения! Какое позорище, бедная моя голова!

Баро хлестал себя по небритым щекам и не отирал старческих слёз.

– Пощады не будет никому, клянусь своей сединой! Узнаете, как цыганский закон попирать! Табор сниму с места к чёртовой матери, слышите! На вечер назначаю общий сход и крис[2]! Оповестить всех до одного!

Женщины, видя этот экстаз, завыли в разноголосицу и бросились перед хозяином на колени, терзая волосы и простирая руки в мольбе. Мирелла пыталась отпаивать Баро травяным отваром, но он отвёл её руку и, уронив седую голову на грудь, удалился к себе.

Судным вечером на таборном стойбище высоко пылал костёр возмездия. Никого посторонних не подпускали и близко. Только свои. Но… Блуждающие отблески, отзвуки и отголоски цыганского судилища докатились-таки до ушей камышинских женщин. Ровно на следующий день по сарафанному радио стали известны все подробности таборного суда.

Горячие события минувшей ночи, тайно передаваемые из уст в уста, не успели ещё остыть и утратить драматической достоверности. Воистину, «говорили с уха на ухо, а было слышно с угла на угол!»

Таборные поселенцы, собираясь на сход, живо общались меж собой, и вокруг костра клубилась приглушённая мешанина из русского и цыганского наречий. На небольшом возвышении поляны установили солидную скамью садового дизайна, благоприобретённую из какого-то парка.

На ней, как на судейском горнем месте, должны восседать трое хранителей нерушимости цыганского закона: баро Алмаз Ворончаки и двое заслуженных и облечённых доверием табора стариков.

Старцы имеют полное право высказывать своё мнение и предлагать меру наказания или поощрения, но самое последнее, крайнее слово остаётся, конечно же, за вожаком. Но вот троица вершителей судеб явилась народу, и на собрание опрокинулась тишина. Первой дали слово повитухе Мирелле.

Та, прижав к груди икону в знак кристальной честности и быстро лопоча по-цыгански, выложила землякам всю правду о прелюбодейной связи Рузанны Джелакаевой и Лексы Ланчай. Но, к удивлению суда, большинство присутствующих не возроптали с негодованием, не сотрясли воздух проклятьями и не проявили справедливого возмущения. И это говорило ровно о том, что сказанное Миреллой вовсе никакая не новость, а секрет болтуна Полишинеля. Всё просто.

Плотное, бок о бок, проживание всех обитателей лагеря не оставляло возможности что-либо скрыть от посторонних глаз. А обо всём ли, что знаешь, можно говорить открыто?

У баро Алмаза вздулись желваки:

– Что?! – кричал он, воздев над головой кулаки. – Что это значит? Все знали про эту связь, и не нашлось ни одной собаки, чтобы меня упредить? Так, я спрашиваю? Ра-мир! Быстро доставить сюда этих паскуд!

Двое пацанов-переростков вывели из сарая Лексу со связанными за спиной руками. Тот, не изменяя своей природной надменности, улыбался во все имеющиеся, то и дело встряхивал гордой головой, отбрасывая свисавшие кудри от лица. Немного погодя Мирелла привела мокрую от слёз Рузанну.

– На колени! – рявкнул Алмаз, и парни силой придавили ответчика к земле. Подружка его упала добровольно.

– Гожо! Подойди сюда, сынок.

Тот выбрался из-за спин соплеменников и встал у судейской скамьи. Баро склонился к старикам, что-то проговорил им негромко, и те согласно кивнули в ответ.

Повернувшись к собранию, вожак оповестил:

– Ромалэ, решением цыганского суда Лекса Ланчай, причинивший зло моему наследнику, оскорбивший мою честь, поправший наши устои и традиции, приговаривается к позорному острижению волос. И пусть это сделает тот, кому Лекса нанёс непоправимую обиду. Гожо!

Несостоявшийся жених вынул из кармана заготовленную механическую машинку для стрижки волос и, зловеще пощёлкивая рычажками, твёрдо взял осуждённого за шею. Под тягучее гудение толпы уверенно прогнал от середины лба и до затылка просеку в роскошной чёрной шевелюре Лексы. Заодно срезал и полбороды с левой щеки.

Тот не противился, лишь, как и прежде, кривился усмешкой. Рузанну стричь Гожо не отважился, лишь, подойдя к ней, постоял молча и плюнул ей в подол. Всем показалось, что на этом процесс и закончился. Кто-то уже засобирался восвояси, как снова поднял руку Алмаз Ворончаки.

– А теперь, дети мои, выслушайте окончательный вердикт. Властью, данной мне вами, подсудимые Лекса Ланчай и распутная подруга его Рузанна Джелакаева отлучаются от нашего племени и подвергаются изгнанию из табора в течение двадцати четырёх часов.

Тут же выбежала в круг знахарка Мирелла и, задрав чуть не до грудей цветастые свои юбки, ловко накинула их на обезображенную голову Лексы. Тот вскочил с колен, отшвырнув её и мотая остатками кудрей, заорал:

– Не-е-ет! Ты за это заплатишь, старая тварь! Ходи и оглядывайся!

На ответчике не было лица. Он знал, нет ничего позорнее для цыгана, чем коснуться нижней юбки женщины. Этот срам, это позорное пятно, отпущенное принародно, обрекает на бесславное поругание всю его оставшуюся жизнь. Вот здесь Лекса уже не мог сдерживать слёз.

Поднял глаза к небу и завыл по-волчьи.

Не выдержала накала экзекуции над внуком и покинула судилище его бабка, старая гадалка Шанита. Демонстративно запалила свою кривую курительную трубку, полоснула напоследок судей мстительным чёрным оком и, повернувшись задом к «уважаемому» собранию, покинула сход.

У баро Алмаза на все эти дивертисменты не дрогнул ни один мускул. Являя собой непробиваемую крепостную стену, он изрекал:

– Чтобы уйти от позора, насмешек и издевательств со стороны, сохранить наше национальное достоинство и честь, данной мне властью приказываю табору сниматься с места. Время на сборы – неделя!

Народ возбуждённо загудел, завыли бабы и послышались возгласы:

– Этого не хватало!

– Зима на носу!

– Не успеем собраться!

– Ты погорячился, ром баро!

– Я сказал! Сход окончен! Лачи рят![3]

4

Неожиданно рано прибежала с фермы запыхавшаяся мама и упала перед отцовой кроватью на колени.

– Что? Что случилось? – отец в исподнем вскочил на ноги и, подняв маму с пола, тряс её безвольные плечи.

– Бабы… Бабы сказали, что Мишку Колченогого в милицию забрали! Кому-то мясо продал, а люди прознали и донесли… Ваня, я боюсь…

– Едрит вашу мать! – резко оттолкнул жену, и та чуть не завалилась, едва уцепившись за спинку кровати. – Я как в воду глядел! Ведь говорил же, идите с Димкой в отдел, расскажите всё как есть! Нет, они, вишь ли, секретничать надумали, неслухи! Теперь и я с вами попадаю в сообщники! Вы что, НКВД провести хотели?! С кем надумали в игрушки играть! А? Где ты есть, сопляк? Полезай немедля в погреб и уноси этот сраный кусок на скотомогильник! – Отец побелел лицом и стал неузнаваем.

От дурного предчувствия сердце моё оборвалось, и я метнулся во двор. Из-под откинутой крышки погреба пахнуло могильной сыростью. Прошло почти пять дней и от оковалка уже начал пробиваться через мешковину гнилостный запашок. До этой поры никто не отважился даже достать его из погреба, не говоря уже о том, чтобы употребить в пищу.

Прижимая к животу тяжёлый скользкий свёрток и озираясь по сторонам, я еле перевалил бугор далеко за краем села, где туча воронья, кружась, обозначала место захоронения больного скота. Тарзан путался под ногами, то и дело заглядывая мне в лицо. Понимал, что творится неладное.

Найдя небольшую рытвину, я с облегчением бросил туда скорбный груз и закидал мусором. Утоптал ногой улику и, свистнув пса, ушёл не оглядываясь.

А когда вернулся…

Калейдоскоп последующих событий дробит моё восприятие на мелькающие фрагменты, как будто бы киномеханик в клубе запустил ленту с утроенной скоростью. Взглядом успеваю лишь фиксировать сменяющиеся картины, догадываясь, но не постигая до конца сути происходящего.

Перед воротами стоит ЗИС-5 с деревянной кабиной и крашеной зелёной будкой вместо кузова. Мотор у «Захара» тарахтит. Рядом курит усатый водитель и провожает меня равнодушным взглядом.

Неподалёку от ворот на привязи трясёт гривой чужой гнедой жеребец, запряжённый в двухколёсную одноколку с брезентовым верхом.

На крыльце дома сидит баба Настя и, зажав голову ладонями, раскачивается из стороны в сторону. Её успокаивает, оглаживая по спине и нашёптывая что-то на ухо, Леночка.

Тарзан пересекает двор и оглядывается на меня, будто зовёт за собой в огород. Лёня, братишка, боязливо выглядывает из-за угла сарайчика. Калитка настежь, над раскопанным захоронением кучно стоят люди.

Отец, опершись на лопату, что-то неразборчиво объясняет военному человеку в фуражке с синим верхом. Тот старательно записывает сказанное в развёрнутую планшетку. На офицере дутые галифе, сапоги, защитного цвета гимнастёрка с длинным подолом, перетянутая ремнём и портупеей. У правого бедра кобура. Начальник строг лицом, глядит исподлобья и задаёт вопросы вполголоса, едва разжимая губы.

Чуть в отдалении мнётся охранник, молоденький солдат в выцветшем обмундировании, то и дело подбрасывая сползающую с плеча «трёхлинейку».

Мама, остолбенев от страха, держит платок у рта, боясь запричитать. Толстый незнакомый дядька в чёрном гражданском френче цепко держит её как главную подозреваемую за кофту, словно боясь, что та сбежит от грядущего правосудия.

Дальше ещё стремительнее!

О нашем куске мяса следователю уже известно. Меня принуждают сознаться, куда я его снёс. Толпой идём на скотомогильник.

Отец раскапывает, а затем снова закапывает тухлую улику. Потайное место зарисовывается в планшетке. Незнакомец в чёрном френче ставит подпись как свидетель.

Возвращаемся назад в гробовом молчании. В сторонке, один на один, офицер приглушённо опрашивает заплаканную бабу Настю.

И наконец!

Охранник, словно по тайному сигналу, внезапно подхватывает маму за бока и силой заталкивает в зелёный фургон. Пленница успевает лишь затравленно оглянуться на всех нас. Солдат скрывается за ней следом и захлопывает дверь изнутри.

«Захар», обдав оцепеневшую родню пылью и выхлопным смрадом, трогается прочь, проглотив кабиной запрыгнувшего почти на ходу следователя с планшеткой.

Застоявшийся жеребец со ржанием разворачивает бричку и рысью уносит довольного хозяина чёрного френча в сторону образцового колхоза имени Ворошилова Климента Ефремовича.

Августовский закат прямо на глазах теряет своё пламенное могущество, и сумерки быстро, почти ощутимо, начинают сгущаться.

Мог ли я тогда предположить, что нечаянная встреча в лесу с четвероногим несмышлёнышем круто изменит жизнь нашей семьи? Мало того, мечом правосудия располовинит её, как говорится, на «до» и «после».

Ну а если коротко…

Управлением продовольственного снабжения Советской Армии на сельскохозяйственные предприятия была спущена разнарядка. Подобные документы в военное время были равнозначны строжайшим приказам!

«В связи с подготовкой крупных наступательных операций Советской Армии и участием в них больших людских резервов необходимо в короткие сроки обеспечить пятнадцатисуточный запас мясной продукции.

Для создания запасов мяса для фронта предлагается содержать живой скот в полевых конторах “Заготско-та”. По достижении весовой пригодности следует немедленно отправлять гурты на передвижные скотобойни».

Человек в чёрном френче оказался председателем колхоза им. Ворошилова. Из-за крайнего дефицита рабочих рук он раскрепил молодняк крупного рогатого скота по дворовым хозяйствам. Телят пасли старухи да ребятишки. Думается, что белолобый бычок и затерялся в лесу как раз через факт недосмотра и ротозейства.

Следствие завершилось споро.

Показания Михаила Мурзина были полны затаённой злобы и мести когда-то отвергнутого мамой изменщика. На суде он говорил, не сводя с бывшей возлюбленной глаз и не пряча улыбки:

– Полина Рукавишникова не только украла этого телёнка, но и привлекла к хищению несовершеннолетнего сына. Пользуясь нашими прошлыми любовными отношениями, уговорила меня бычка заколоть, мясо тайком продать надёжным людям, а деньги поделить. Она же научила всех родных молчать и в воровстве не сознаваться. Кусок, который я оставил для её семьи, она пыталась скрыть от следствия, чтобы избежать наказания, которого заслуживает как зачинщица. А я поддался на её уговоры по пьянке…

Напраслина и клевета сделали своё гнусное дело. Суд за одно слушание вынес вердикт:

На основании Постановления Народного Комиссариата обороны от 3 марта 1942 года «О мерах наказания за хищение и разбазаривание военного имущества» и руководствуясь п. 1 данного Постановления, а именно:

в) Установить на военное время: за хищение Своровство) предметов военного и продовольственного снабжения армии подвергать виновных лишению свободы не менее чем на пять лет с удержанием стоимости украденного.

Итог: Мурзин Михаил – за пособничество в хищении – три года колонии, Рукавишникова Полина – за воровство – пять лет. «По законам военного времени». Неразбериха, поспешность, бездоказательность – родные дети этого «времени».

Нам не дали даже проститься…

* * *

По приказу баро Алмаза Ворончаки цыганский табор снимался с места.

К строке Лермонтова: «Смешались в кучу кони, люди…» так и хотелось добавить: «и плач, и ропот в этой смуте слились в протяжный вой!»

А всё потому, что многие из таборных были недовольны таким приказом вожака. Считали его поспешным, непродуманным и отданным под влиянием личной, сиюминутной обиды. Представьте себе – самый конец августа, на носу сентябрь. Во-первых, дождь и слякоть, во-вторых, у нас об эту пору и снегопады не такая уж редкость. Ну и зима, что называется, катит в глаза!

Храпели застоявшиеся лошади, грузились в телеги скудные пожитки, плакали женщины, высоко взметал искры прощальный костёр. В ходе расставания с насиженным местом рома крестились и земно кланялись провожавшим их камышинцам.

Правда, некоторые цыганки ставили себя по отношению к приказу явно вопреки, норовили отделиться от основной массы и остаться на покидаемом стойбище. Но таких образовалось число малое, на убеждение плетью податливое, и вскоре караван кибиток и колонна пеших людей в полном составе тронулись в сторону Синего бора.

Неожиданно над неровным строем в один надрывный, тоскующий голос взлетел протяжный, словно вой над усопшим, страдальческий запев. Затем ещё два-три женских голоса поддержали и повели дальше. Вот уже и весь табор подхватил запевал, и полилась диковинная, щемящей красоты песня! Раньше не приходилось слышать подобной печальной мелодии, и от этого судорожно сжималось сердце.

Вероятно, это звучал какой-нибудь цыганский панихидный распев, слёзный гимн расставания с чем-то оставленным, но бесконечно близким и дорогим. Плывущая над уходящим караваном пронзительная и печальная песня постепенно ослабевала, отдалялась и затихала, пока не истаяла совсем.

Провожающие местные старухи стояли кучкой, отирая слёзы концами платков, и не спешили расходиться по домам. Мы с ребятнёй, окружив догорающий костёр, молча ждали, когда последний язычок пламени стрельнёт трепетной искоркой и дым, скрутившись в сизую змейку, растает в пасмурном осеннем небе.

Пугала и настораживала странная закономерность – все несчастья обрушивались на нас купно, а семья разваливалась на части порознь!

Судите сами. Первая беда – похоронка на геройски погибшего в боях под Сталинградом Василия, моего дядьки. Бедового весельчака, так и не увидевшего своего сынишку, родившегося у Нюры-плакальщицы.

Потом вернулся домой списанный подчистую и израненный отец. Мы все были рады, что вернулся живой, но он считал себя лишней нагрузкой на семью, если не сказать, обузой. Большую часть дня проводил в постели, похудел и зарос бородой. До поры, пока не устроился завхозом в среднюю камышинскую школу. Затем эта история с телёнком и мамин арест.

От этого переживания заболела и слегла бабушка. Пришли и на Настю беды да напасти'. Трое детей остались без взрослого догляду.

Я как старший обязан был озаботиться бедственным положением семьи и упросил заведующего фермой взять меня на коровник подсобником. Коровьим «золотарём». Взяли. Насквозь пропах этим промыслом, но зато мог приносить домой положенную мне бутылку молока. Дальше – больше!

Едва поправившийся отец внезапно ошарашил домочадцев непостижимой выходкой – привёл в дом молоденькую цыганку, поселил её в пустующую комнату Василия и объявил домработницей! Этому демаршу предстояло стать знаковым в нашей судьбе, но поначалу его посчитали простым сумасбродством главы семьи. Как бы не так!

Одним из пасмурных дней начала октября, почувствовав себя более или менее в норме, отец рискнул отправиться в Синий бор поискать грибов. По своей крестьянской закваске он слыл на это дело мастаком и знал, что идёт в предзимний лес не попусту. Многие грибники уже с середины сентября отмежевались от «тихой охоты», мол, в лесу уже «нечего ловить». А зря!

Например, маслятам, укрытым палой листвой и осыпавшейся хвоей, совсем почти не страшны утренние заморозки. Также рыжики и рядовки выживают до первых затяжных морозов. А самые стойкие грибы – вёшенки! Этим и снег нипочём. Собьются в тесную семейную кучку на упавшем дереве или пне и согреваются собственной теснотой и теплом гниения старой древесины.

Наш грибник уже прилично поднабил кошёлку осенними дарами и тронулся было восвояси. Однако же…

Что его дёрнуло пойти не старой дорогой, что вела в Камышино с вырубок, а завернуть на брошенное цыганское стойбище? Если он хотел на этих руинах найти что-либо годное для хозяйства, то напрасно. Там уже всё было разорено до основания. Оставались рухнувшие загородки и провалившиеся землянки.

Расшвыривая палкой остатки хлама и не узрев ничего, на чём можно остановить внимание, отец уже повернул было к дому, как вдруг насторожился. Краем уха зацепил что-то вроде отдалённых детских всхлипов. Сдавленный плач повторился. Звук привёл его к землянке на краю стойбища, косо прикрытой рухнувшим забором. Пожалуй, только у этой хижины сохранилось подобие двери, из-за которой и слышался приглушённый плач.

– Есть кто живой? – Постучал он носком сапога по влажным доскам. Всхлипывания затихли. Тогда он рванул ручку на себя. – Кто тут, отзовись!

Навстречу ему, полусогнувшись под притолокой и отирая слёзы, вышла совсем юная девушка, явно цыганской наружности, и тут же упала на колени. Сложив грязные ладони перед собой, надрывно и умоляюще просила отца:

– Дядька, миленький, спаси Христа ради! Меня хозяйка погнала с квартиры. Я здесь ночевала, околела совсем. Что хочешь буду работать у тебя. Полы мыть, огород копать, детей нянчить. Помру ведь здесь… Возьми-и…

Вот так появилась у нас в дому изгнанная из табора несостоявшаяся невеста Гожо Ворончаки Рузанна Джелакаева. А из милостиво приютившей её семьи красавицу турнули, как выяснилось позже, за мелкое воровство. Такое вот сокровище пригрел наш отец, не просчитав, понятно, последствий. Девка красивая, не отнять. А что до остального…

Баба Настя тут же, не говоря ни слова зятю на его беззаконие, скрутила в узел наши детские вещички и увела весь молодой выводок к себе в избу. Перечить очарованному «холостяку» было бесполезно. Разве потом, с безопасного, как говорится, расстояния, она высказала ему всё, что думала об этом мезальянсе. Было много справедливых укоров, которые пришлось проглотить отцу от тёщи.

Тем более что и недели не прошло, как «домработница» покинула комнату покойного Василия и навострилась ночевать на половине владельца. Тем самым поменяв свой статус с няньки и поломойки на гражданскую жену. «Молодые» жили на скудные разовые подработки хозяина, периодически, однако, не отказывая себе в шумных возлияниях. В такие вечера девушка на весь околоток демонстрировала свои вокальные умения.

– Вот ведь беспутная девка, а какой чудный голос даден Господом, – говорили Самсонихе соседки. – Что за прелесть эта «Невечерняя». Ей бы в Москву, в театр цыганский, а она тут, в Камышине, ошивается.

– Почему-то больше распевает под «Стаканчики гранёные упали со стола…» – парирует баба Настя. – Сами увидите, ничем хорошим это у них не кончится. Недаром говорят: «Девка парня извела, под свой норов подвела».

Через какое-то время у Рузанны стал заметен выступающий животик, и отец полыхнул юношеским румянцем в ожидании младенчика. Наивно полагая, что его рождение надёжно скрепит этот непрочный союз с молодой и бедовой цыганкой. Но когда, под самый Новый 1945 год, «девушку» срочно увезли со схватками в родильный дом, а вернули уже с новорождённой девочкой, он оторопел в недоумении.

Баба Настя не без удовольствия оглушила дорогого зятя прописной истиной о том, что беременности в четыре с небольшим месяца, закончившейся рождением полноценного ребёнка, в природе не бывает! По крайней мере, о подобном нигде, даже в насквозь мифологическом цыганском эпосе, никак не упомянуто.

Стало быть, искусно скрываемая цыганскими юбками беременность натурально является плодом печально известных отношений новоиспечённой мамаши с одиозным плясуном Лексой Ланчай!

За что оба и были наказаны изгнанием из табора.

Однако из больницы Рузанна прибыла ровно как к себе домой и на правах хозяйки, поведением своим демонстрируя чуть ли не законное право и на жильё, и на самого владельца этого жилья!

Девочку назвали Медея. Родилась она ровно 31 декабря 1944 года. Нам показали её. Миниатюрный ангелочек, нарисованный чёрным грифелем с двумя ярко-голубыми прочерками в районе глаз.

– Как теперь с ними быть, – потерянно бормотал новоиспечённый опекун, теребя бороду, – ведь не выгонишь! Что люди скажут?

Баба Настя чуть ли не ходила по воде от высокомерия:

– Раньше надо было думать пустой своей башкой! Ещё милиция вот доберётся до тебя за сожительство с малолеткой. От красы небесной распустил сопли-то, теперь вот наматывай их на кулак и локоть кусай! С лица-то воды не пить, а борода уму не замена!

От мамы наконец-то пришла первая весточка с номерным обратным адресом. Она, бедная, успокаивала нас, что у неё всё хорошо, работает на линии, шьёт трёхпалые рукавицы нашим бойцам на фронт и считает дни до нашей встречи. Отдельно каждому прописала по несколько тёплых слов. Отец прочитал письмо вслух, доведя детей и бабушку до слёз, и оставил конверт у себя. После войны он соберётся поехать по этому странному номерному адресу, чем вгонит всех нас в долги и страшную нужду.

В сентябре Леночка пошла в первый класс в горестном одиночестве – не было рядом любимого брата Лёни. Мы с ней учились в разных сменах, да и жили по разным домам: я – в комнатушке дядьки Василия, Лена с бабой Настей в родовой избе. Грустно и однообразно дни сменялись неделями…

Единственным ярким и несказанно радостным явлением в наших серых буднях, явилась долгожданная Победа! Люди смеялись и плакали, встречая родных, возвращающихся воинов. Радовались за счастливчиков даже те, кто потерял своих близких в эти страшные годы. Ещё долго всеохватное ликование владело земляками, но весна подстёгивала, а запущенное хозяйство требовало незамедлительного приложения сильных мужских рук.

5

Постепенно жизнь нашей семьи обрела какую-никакую остойчивость. Отец днями был занят хозяйственными делами при средней школе. На завхозе много ответственности – отопление, ремонт инвентаря и самого здания, уборка территории, уход за школьным садом и закреплённым за учениками огородным наделом. Вся надежда на школьников. Зачастую сомнительная и не всегда себя оправдывающая.

Усталый и удручённый, хозяин неохотно (как казалось) возвращался домой к своей… Семье? Подопечным? Приёмышам? Квартирантам?

Странная эта ячейка общества занимала большую половину дома. Я же, срезав замок, обосновался через перегородку, в комнате покойного дядьки Василия. Такая позиция давала мне возможность примечать и осмысливать разные события чужой жизни, не вмешиваясь однако в сам процесс.

Рузанна, вне всякого сомнения, взяла над отцом безраздельную власть. От некогда громогласного и решительного фронтовика Ивана Рукавишникова осталось безвольное и покорное существо мужского пола, вызывающее даже у непосвящённых чувство сожаления и разочарования. По догадкам, ему и в супружеском-то ложе было отказано. Ночевал на кухне. Я жалел отца, но помочь ему чем-либо, кроме скрытого сочувствия, возможности не имел.

Скандалы за стеной вспыхивали всё чаще, и мне под сердце даже закралось предположение, что вот от жизни такой отец не надумал бы уехать куда-нибудь без оглядки или не совершил чего пострашней. Перспектива остаться наедине с этой цыганской фурией не сулила ничего хорошего. Из отрывочных наблюдений картина складывалась неприглядная.

Рузанна открытым текстом объявляла отцу, что никогда не любила его, а притворялась, и обманывала с беременностью в надежде на крышу над головой и еду. Ну да, просчиталась, но жить будет и дальше, пока не добьётся встречи с любимым Лексой, и уедет с ним, как только их общая дочка чуть подрастёт. Сделать с ней Иван ничего не сможет, понимая, какая статья ему грозит, если её заявление попадёт в руки органов. Свидетелей достаточно.

Заветный и желанный Лекса на горизонте так и не объявлялся, чем время от времени приводил оставленную подругу просто в бешенство. А уж сорвать своё зло ей было на ком! И больше всего бунтовало моё сердце, когда этот шквал ругани и тумаков обрушивался на девочку. В запале мать кричала:

– Кало, это ты во всём виновата! Ты главная причина моих несчастий! Забеременев тобой, я лишилась семьи, табора, любимого! Меня выгнали с позором и чуть наголо не остригли! С твоим появлением счастье оставило меня! И с каждым днём надежда на свадьбу удаляется в неизвестность. Что мне остаётся? Куковать тут с тобой и с этим больным стариком весь оставшийся век? Ну уж нет, не на ту вы нарвались. Брошу вас к чёртовой матери и пойду искать свою цыганскую долю!

Странно, но я не слышал, чтобы Дея в ответ на нападки Рузанны плакала. Больше того, она всё заметнее отдалялась от матери и даже неприкрыто чуралась общения с ней, стараясь не замечать её истеричного поведения, насколько это у малышки получалось. Но говорить о какой-то нормальной любви между мамой и дочкой тут не приходилось совсем.

А однажды случилось непредвиденное.

В Камышине объявилась старая таборная гадалка Ша-нита, бабушка Лексы Ланчай. Кровное родство с правнучкой Медеей неведомым образом подвигло её на это нелёгкое путешествие. Она остановилась у кого-то из знакомых старух, а наутро появилась у нас в дому.

На тот час я, Леночка и Дея ютились в избе у бабы Насти и пили чай. Поочерёдно с сестрой у нас получалось брать малышку с собой, лишний раз уводя её от непредсказуемых выходок матери. Лена, тоскуя по братишке, просто прикипела к трёхгодовалой девочке и довольно часто проводила с ней свободное время, чем только потрафляла Рузанне и её бездумному времяпрепровождению.

Мы не сразу и опамятовались, что за цыганки отпирают нашу калитку и заходят во двор. Бабушка вышла им навстречу. Прищурившись, узнала ненавистную разлучницу Рузанну и неприветливо спросила:

– Это ещё что за новости! Зачем явились?

Вперёд выдвинулась старая Шанита.

Несмотря на преклонные годы, старуха ещё вполне сохраняла горделивую осанку. Крупная фигура гадалки, обёрнутая выцветшими юбками, смотрелась и величественно, и комично одновременно.

Две седые косицы переброшены на грудь, цветастый платок повязан небрежным узлом на затылке, ноги в суконных ботах «прощай, молодость», на шее потемневшее монисто в семь старых серебряных монет, синяя блуза на пуговицах и поверх всего женского одеяния… мужской коричневый пиджак с накладными карманами.

Вынув изо рта изогнутую курительную трубку, гадалка сказала:

– Самсониха, прошу, не ругайся. Ведь ты же помнишь меня прекрасно. И жили мы когда-то дружно. Рассуди сама – у тебя внуки, и ты любишь их. А Медея моя правнучка, и я тоже тоскую по ней. По-цыгански, ты мами, и я мами. Ты бабушка, и я бабушка. Поэтому говорю тебе, не препятствуй!

В её голосе сквозили металлические нотки.

Баба Настя покорно выпустила маленькую ладошку Деи из своей руки. В подсознании жива ещё осторожность и даже боязнь вступать с цыганами в конфликт.

Они, гадалки, по слухам, с лукавым в сговоре.

На следующий день моя сестрёнка снова пришла к девочке, и они увлеклись своими тихими играми во дворике. Тарзан, извечный их спутник и участник всяческих забав, вертелся около.

И так случилось, что Лена нечаянно стала свидетельницей отъезда старой гадалки восвояси.

Но перед этим она уединилась с малышкой за закрытыми дверями, откуда были слышны не то молитвы, не то заклинанья. Прощаясь, старуха прижимала к себе девочку, целовала, плакала и бессчётно крестила худенькое тельце. Взялась было за калитку, намереваясь уходить, но её перехватила Рузанна и горячо принялась о чём-то просить.

Мелькал в руках белый конверт, видимо, письмо, что в слезах и мольбе пыталась вручить Шаните несостоявшаяся зазноба её непутёвого внука. Помешкав в сомнении и пыхтя трубкой, старуха всё же приняла письмо и сунула во внутренний карман пиджака.

Издалека было видно, как рослую, широко шагающую старую цыганку у края бывшего таборного стойбища поджидала одноконная бричка. Лица того, кто управлял повозкой, было не разглядеть.

Шанита взобралась на сиденье и тронула возницу за плечо.

Раздался негромкий посвист, лошадь всхрапнула, развернула таратайку и красивой иноходью вынесла её на Сибирский тракт.

Казалось бы, какой вывод можно сделать из этих скупых наблюдений? Однако баба Настя знала одно непререкаемое заветное поверье. «Как ни хорони концов, они наружу выйдут».

– Для чего, думаете, Шанита приезжала? – спрашивала она на другой день нас с Леной. – Страсть как соскучилась по правнучке? Да щас! Помирать, видно, собралась, старая ведьма. Боюсь, что чары колдовские свои она на правнучку переложила. Видели, у малышки на шее медальончик появился на золотой цепочке? Верный признак! Все колдуньи соблюдают этот обряд. Без передачи своих приворотных навыков кому-либо они помереть по-человечески не могут. Мучаются, а смерть не приходит и всё! А то, что Леночка говорит про письмо, так здесь никаких карт не надо раскидывать и гадать особо нечего. Рузанна, эта блудня беспутная, всё никак не спишется со своим хахалем Лексой, вот и уговаривала бабку весточку ему передать. А спросить, нужна она ему теперь? Холостой, он что бешеный! Небось, давно уже с другой хороводится! Этакое-то помело!

Нечаянная радость – письмо от мамы!

После покаянного визита отца в колонию письма стали приходить строго на имя Самсоновой Анастасии Дмитриевны, то есть нашей бабушки. В последнем конверте, кроме обычных вопросов о нашем житье-бытье, содержались и жёсткие слова, обращённые к отцу.

Передать их зятю, с нескрываемым удовольствием, взялась баба Настя.

«Срок мой пошёл наконец-то на убыль.

Это оставшееся время даётся тебе, Рукавишников, для размышления на тему, куда девать свой обосранный хвост в виде цыганской прибыли. Вместо того чтобы стать опорой своей семье, ты завёл себе новую. Выпустил вожжи из рук, сбросил детей на руки не совсем здоровой моей мамы, а сам утешался порочной любовью.

Не сделал ничего, чтобы предотвратить или как-то облегчить страдания моего дорогого Ленчика. Смерть его – возмездие и укоризна на твою беспутную голову до скончания века!

Неволя научила меня кое-чему, и я уже совсем не та безвольная баба, что без сопротивления сдалась властям. Ставлю тебе ультиматум, и он прост как белый день!

К моему возвращению чтобы ни тебя, ни предмета твоей страсти вместе с нагулянной байстрючкой в нашем доме и духу не было! Женился на цыганке – стал цыганом. Вот и скатертью дорога! А где вам жить – ищите, как говорится, и обрящете! Кочуйте с Богом!

В ином случае я вам устрою “весёлую” жизнь!

Не откашляетесь!»

* * *

Миновала ещё одна зима, и тёплые майские денёчки вернули людям радость общения и улыбчивость. Соседи будто заново обретали друг друга после зимнего отшельничества и подолгу не могли наговориться. Вскапывали прогретую землю, жгли прошлогоднюю ботву и, утирая пот со лба, радовались новому весеннему течению жизни, её извечному крестьянскому зачину.

Этой весной 1949 года я закончил восемь классов и ежедневно пребывал в размышлениях: поступать ли мне в автомеханический техникум в Челябинске, продолжать ли учёбу в средней школе, либо…

В общем и целом, было над чем задуматься!

Леночка успешно закончила начальную школу, и это обстоятельство ничуть не отвлекло её от привычных забав в тесной компании с Деей и Тарзаном. Наоборот, эта весёлая троица только сдружилась тесней! Нашу чернушку уже и не назовёшь малышкой, в последний день года ей должно исполниться пять лет. Это, конечно, не возраст, но при общении с ней создавалось впечатление, будто беседуешь с вполне взрослым человеком.

Изменилась девочка и внешне. Природная смуглость понемногу сошла, кожа осветлилась и стала нежно-кремовой, словно Дея, опережая всех ровесников, успела хорошенько загореть на солнышке. Даже удивительно, в её облике необъяснимо притягательно буквально всё! Неспешность в движениях, взвешенность и рассудительность в общении, искренняя улыбка, простосердечие, кротость и, конечно же, красота!

Именно это внешнее свойство человека стоит особняком от всякого рода характеристик. Есть возрастные разграничения красоты: детская, в расцвете лет, былая… И только! А всё дело в том, что у истинной красоты отсутствуют параметры оценивания. Красив человек, и точка!

По отношению к Медее, правда, применимо одно нейтральное определение красоты – нездешняя! И это никак не противоречит моему ненаучному наблюдению.

Я даже чувствовал себя немного виноватым в том, что какой-то гранью своей души влюблён в эту девочку. Что неправомерно само по себе, но вот! В то время, да, я был очарован Деей и готов в этом признаться!

И не тем умильным восхищением, что даруется детям от взрослых, типа «у-тю-тю!», а настоящим чистосердечным порывом. Кто сказал, будто разница в десять лет не даёт мне права на взаимную душевную привязанность? Мне от неё ничего не надо, а значит, любовь моя настоящая и безгрешная. Досадно лишь, что в пятнадцать лет такие переживания необычайно остры!

И ещё в одном я должен повиниться.

Особенности в формировании личности нашего приёмыша, а точнее, опережающие темпы развития её умственных способностей первым заметил у малышки, оказывается, вовсе не я, а моя дорогая сестрёнка.

Как-то я спросил Лену:

– Слушай, я примечаю, что ты, отправляясь играть с Деей, берёшь что-то из учебников. Домашку, что ли, попутно делаешь?

– Нет, Митя. Совсем нет. – Лена даже зарделась от волнения. – Знаешь, я боюсь тебе об этом говорить. Это, в общем-то, наш с Деей секрет.

– И не говори никому, а мне скажи. Я же твой брат. И если секрет надо сохранить, то я обязуюсь.

– Ладно. Всё равно ещё немного, и этого уже нельзя будет скрыть. Где-то с полгода назад я просто из любопытства спросила её: «Дея, хочешь научиться читать и писать?» Предложила, а сама себя ругаю за поспешность. Это сколько же времени займёт наше обучение?! И ты знаешь, что она мне ответила? «А я уже умею, только не знаю букв». Это в три с половиной года! Я, конечно, не поверила, но на следующий день принесла ей азбуку. Один раз я произнесла звуки на каждую букву, затем она повторила. По картинкам складывали слова. Подарила ей свой старый букварь и кубики с алфавитом. Встречаемся утром, она меня манит пальчиком. Из кубиков выложено – ЛЕНАХАРОШАЯ. Натурально, в одно слово! Пишет, как слышит. Я чуть не заплакала от такого признания.

– Погоди, Лен. Говоришь, это было полгода назад? А что же сейчас?

– Боязно сказать… всю программу начальной школы проглотила с лёту. Рассказывает мне то, что я уже успела забыть! Знания в её голову заходят без задержки и там закрепляются намертво. Такой, знаешь, чистый разум, всё, на что упал взгляд, записывается, как на патефонную пластинку. Книги листает быстро. Решила её проверить. И правда, читает страницу, как фотографирует, целиком. И тут же выдаёт содержание. Спрашиваю её: «Как ты это делаешь, Дея?» – «Как следует не знаю, но когда открываю книгу, читать начинаю не глазами, а всей головой. Будто мурашки оживают под кожей. Прямо до затылка. Книгу закрою – всё помню! Само-собой выходит».

Договорились пока мамку её не посвящать, а как этого избежишь? Может, ты с Рузанной поговоришь? И с отцом? Дею, наверное, в школе пора показать. Или батюшке?

– Если не доктору! Ведь это не укладывается ни в какие рамки, согласна?

– Вот чего и боюсь. Тут как-то Дея мне заявляет: «Лена, вот ты говоришь по-русски. Я и мама по-цыгански. А есть ещё какие-то другие разговоры? Ну, когда по-другому говорят?» Представляешь?! Что же теперь, нести ей мой новый учебник по английскому для пятого класса? Но и это ещё не всё! Помнишь, приезжала к нам её прабабка Шанита? Дея очень переменилась после их встречи. Я даже не пойму, как теперь себя вести с ней. Мне порой кажется, что старшая не я, а она! Даже теряюсь от этого. Недавно говорит мне: «Лена, ты знаешь, кто привозил к нам бабушку Шаниту?» – «Откуда же мне знать. Наверное, какой-нибудь цыган из табора?» – «Нет, Леночка. Это приезжал мой отец! И он, бедный, побоялся увидеться со мной…»

6

Миновало лето. Потом пролетело заветное число 22.08.1949 г. – день окончания срока маминого заключения. От неё в последнее время никаких известий так и не было. Следом поспешно отгорел и сам август, уступив место грустному дождливому сентябрю. Мы с сестрой, известным порядком, наладились в школу. Лене предписано в пятый класс, мне – в девятый.

Не поехал я ни в какой Челябинск, не осмелился покинуть сестру и бабу Настю до поры, пока мама не вернётся домой. Не оставил и подработки на коровнике, потому как отец, понукаемый хозяйкой, со своими-то проблемами еле справлялся.

Рузанна на наши с Леной уговоры о том, что девочке с её способностями пора бы показаться в школе, пройти прослушивание и, возможно, начать обучение, встала вопреки почти воинственно.

– Нечего ей делать в школе, – заявила она. – Ей уготована другая судьба!

Занималось раннее воскресное утро.

Однако этот соблазнительный случай не давал мне права подольше поваляться в постели. В животноводстве не бывает выходных дней, и где-то около пяти утра я стал одеваться, чтобы отправиться на коровник. За окном ещё темно и посёлок накрыт сумеречным куполом гулкой до звона предутренней тишины. И тут!

Меня чуть не подбросило от настойчивого стука в дверь. На крыльце, дрожа всем телом, стояла испуганная Лена, а у её ног суетливо и с привизгом крутился Тарзан. Лицо сестры исковеркано гримасой отчаяния.

– Митя, Митя, беда! – кричала она, задыхаясь от бега. – Дея пропала!

– Как пропала? Что значит пропала? Ну-ка успокойся, и по порядку!

– Отец под утро разбудил нас с бабушкой. В окно стучал. Говорил, что днём они обедали с Рузанной, выпивали вино. Потом он опьянел и ушёл спать, а хозяйка одела Дею и сказала, что они пойдут прогуляться. Был ещё белый день. Потом, поздно вечером, отец протрезвел, сходил «до ветру», а вернувшись, ни Деи, ни Рузанны в доме не обнаружил.

Время, сказал, близилось к полуночи. Ждал часов до трёх ночи, потом пошёл к нам с бабушкой.

Забыв обо всём на свете, мы ринулись двором в другую половину дома. Отец сидел на кровати, уронив похмельную голову в ладони:

– Так я же Ленке всё рассказал, что добавить, не знаю. Погодите, разве вот что… Помню, в один из дней подъезжал ко двору верхом на лошади мальчишка-цыганёнок. Передал Рузанне детские вещи для дочки. Вроде бы от прабабушки Шаниты подарок. Однако есть ли тут какая-то связь, не уверен. Димка, сходил бы ты в контору, на телефон. Надо, наверное, в милицию заявить? Всё-таки люди пропали. Заявление подать… Но раньше, чем через три дня, всё равно искать не станут.

– Митя-а, что делать-то? – заплакала Лена.

Здесь я понял, надеяться не на кого, надо срочно что-то предпринимать. Обняв и немного успокоив сестру, попросил её найти любую вещь девочки. Обувь, кофту, неважно. Лишь бы ту, в которой Дея была одета в последнюю встречу.

Я брал ответственность на себя. Перед глазами вставал героический облик легендарного пограничника Никиты Карацупы с его розыскным псом Индусом. Вся моя вера и надежда теперь была обращена к Тарзану. Тот, словно понимая, что от него хотят, засуетился пуще прежнего.

Нашли кофточку и вязаную шапочку Деи. Я держал вещи перед собачьей мордой и просил:

– Тарзанчик, милый! Дея пропала. Надо её найти. Где наша Дея? Где? Ищи, ищи!

Пёс лихорадочно крутанулся вокруг себя и ринулся к двери. Нам оставалось лишь последовать за ним. Собака тащила прямиком к Синему бору, постоянно оглядываясь и поджидая нас. Петляли сначала по вырубкам, затем двигались берегом Синего ручья, пока не стали попадаться совсем незнакомые места. Углублялись всё дальше в бор, тёмный и сырой от туманной мороси. Лена заметно насторожилась и стала боязливо озираться.

В наши сердца закрадывалось сомнение, поисковый энтузиазм таял на глазах. Лишь уверенный ход Тарзана придавал нам бодрости, и останавливаться было никак нельзя. Неожиданно пёс рванул в чащобу на такой бешеной скорости, какую только позволяли развить его собачьи лапы! Молча, забыв про нас и про всё на свете, моментально исчез из виду!

Мы с Леной замерли в нерешительности. Догнать собаку было нереально. Оставалось только прислушиваться. Вокруг тишина, и лишь порывами гуляет шелестящий шорох в сосновых верхушках. Разгорячённые лица наши остывали и становилось знобко.

Ну вот, наконец-то!

Заливистый лай Тарзана раздался совсем в стороне от направления, которого держались. Не теряя ни секунды, мы устремились на собачий призыв. Умница, он изредка взвизгивал, помогая нам выйти к месту его причала. Лесной массив начал сгущаться и становился похож на заросшую мусорным кустарником Берендееву заимку. Озираемся затравленно, раздвигая спутанные побеги. Минута, другая… и нам открывается картина, забыть которую не удастся до конца дней!

Вначале мы заприметили пса.

Тарзан метался возле тонкой одинокой берёзки, почти затерявшейся в зарослях чащобы. Он то припадал на брюхо, молотя по траве хвостом, то вскакивал, надсадно взвизгивая. Обнюхивал, как показалось, какой-то ворох тряпья. Мы подбежали ближе… Это была Дея!

Девочка, сжавшись в комочек и завалившись немного вбок, сидела на корточках. Голова в неестественном извороте уронена на острые коленки. Ручонки её чьей-то жестокой волей заведены назад, за ствол берёзки, и там связаны по запястьям тряпичным поясом. По землистосинюшному лицу ползали муравьи.

Мы поняли, что она мертва.

У Лены подкосились ноги, и она, зарыдав, рухнула на колени. Меня швырнуло в мелкую противную лихорадку, и сердце захолонуло ужасом. Трясущимися руками и чуть не зубами освободил от узлов затёкшие фиолетовые ладошки и положил скрюченное тело на землю. Лена, захлёбываясь слезами, сняла с себя кофту и сунула Дее под голову.

Неведомо откуда пришли на память действия, к каким прибегают спасатели. Быстро распахнув ветхое пальтишко несчастной, я припал ухом к тщедушной груди. Повисла зловещая тишина, и даже лес перестал шуметь. И в этой гулкой тишине я учуял редкие и слабые, словно капающая вода, толчки маленького и упорного сердечка!

– Лена, она жива! Она без сознания! – орал я, между тем неумело вдувая в рот и нос Деи свой воздух и неистово разводя и складывая её руки. И вдруг… малышка, отвернувшись от моих настырных губ, надрывно, со слезами, закашлялась и приоткрыла невидящие закатившиеся глаза.

На всю округу задорно лаял Тарзан, Лена обнимала голову бедняжки и горячо целовала в щёки, я растирал её опухшие от перевязи запястья, шмыгал носом и рукавом смахивал слёзы со своих щёк. Нервический смех вперемешку с радостными слезами отражал наш восторг обретения.

Как же ты напугала нас, малышка! Дыши, дыши! Приходи в себя! Какое же облегчение понимать, что ты жива!

Между тем меня краем сознания одолевало подозрение, что где-то рядом должна быть и Рузанна. Озираясь, я даже крикнул вглубь чащи: «Э-эй, Рузи!» Слабое эхо скомканным отзвуком вернулось к нам. Становилось тревожно от ощущения, что здесь произошло что-то нехорошее, и хотелось поскорее покинуть это мрачное место. Ещё немного, и день уже начнёт клониться к сумеркам. Надо думать, как убираться восвояси.

– Ну что, ангел мой, как ты? – спросил я Дею шёпотом.

В ответ она, приоткрыв веки, молча посмотрела на меня долгим печальным и безысходным взором. Лучистые голубые глаза её поблекли. Вот здесь меня буквально пронзило давнее, но неизбывное видение.

Таким же взыскующим, потерянным и щемящим взглядом смотрел нам вслед бедный заблудший телёнок, словно спрашивая людей, бросивших его: «Почему-у?» Судьбы этих несчастных существ показались мне сейчас необычайно схожими. Выброшенные безрассудным случаем в чужеродную и неприветливую среду, они оказались на самом краю погибели. И горький спазм снова был готов перехватить мне горло.

Однако время поджимало, и я проговорил срывающимся голосом:

– Сейчас мы пойдём домой. Собери все свои силы. Ты сможешь!

Дея беззвучно кивнула. Я понял, если она через боль в горле и говорить не в состоянии, то двигаться не сможет и подавно.

Мне снова припомнился удалой пограничник Никита Карацупа, вынесший на себе раненого товарища, и плечи мои развернулись. Лена подсадила девочку мне на закорки и я, согнувшись вперёд для удобства своей драгоценной ноши, пошагал за безмерно радостным Тарзаном.

Было нелегко, но я шагал, и сквозь пот, заливавший мне глаза, я вдруг увидел всю в золотых бликах закатного солнца маму, выходящую из озера, и голову мою вновь, как и тогда, окутало ощущение тихого, несказанного счастья. Она говорила мне: «Я знаю, сынок, когда ты вырастешь, станешь настоящим мужчиной! Да будет так!» Похвалила бы, наверное, и сейчас.

Ни разу не присев, я донёс-таки до нашей фельдшерицы почти безжизненное тельце, смущаясь ещё и тем, что впервые прикоснулся к губам девочки. Пусть это было во спасение, но под сердце закралась неведомая взрослая неловкость и замешательство.

Утром несчастное дитя с температурой сорок и тяжёлой одышкой отправили в территориальную больницу.

* * *

За месяц, что прошёл со дня пропажи Деи и её матери, никто из цыганской родни их так и не хватился. Сложно было предположить, что случилось с Рузанной. Слухи по Камышину пошли всякие, вплоть до того, что мать убили, а дитё умертвить не посмели, побоялись брать грех на душу. Однако достоверно всю правду знал лишь один человек, и это, конечно же, сама Дея.

Но сможет ли, вернее, достанет ли у неё сил рассказать о том, что произошло в тот страшный день?

С большим опозданием, но малолетней брошенкой, как и внезапным исчезновением её матери всё же заинтересовалась милиция. От нас заявления не поступало, но кто-то из местных «доброхотов» упредил правоохранителей. Пока наводили справки, пока раскачивались, пока…

В один из дней к дому подкатил мотоцикл с коляской, и участковый увёз на допрос в райотдел нашего отца. Как человека, тесно причастного к судьбам Рузанны и её дочери. Вернулся он поздно вечером и пешком. Из его рассказов и слухов, разносимых по селу позднее, составилась приблизительная картина жизненного устройства наших персонажей.

После изгнания из табора бедовый цыган Лекса Ланчай обосновался в селе Окунёво, нашего же, Камышинского района. Это недалеко, в десяти верстах. Купил там за бесценок ветхий домишко и приснастился в местную кузню подручным коваля. Практиковался на замене подков лошадям.

Некоторое время спустя к нему переехала и бабка, таборная гадалка Шанита. Объясняла это тем, что не смогла жить в разлуке с любимым внуком.

А если по правде, то она, живя в таборе, просто не вынесла притеснений со стороны вожака, да и возраст давал себя знать. Отшумело, видать, разгульное кочевое житие! Пришла пора задуматься о вечном.

Ветреный внук после позорной ссылки долгое время гарцевал в гордом одиночестве. Но от такой семейной неустроенности и холостого положения загрустил было. Тут бабка Шанита и напомнила ему о визите в Камышино и о своём желании родниться с правнучкой Медеей. То есть, выходило по всему, с дочкой Лексы.

– Помнишь, ты подвозил меня на бричке к старому нашему стойбищу? И не захотел тогда повидаться с Рузанной и дочкой из гордости? Помнишь?

Он, конечно же, не забыл этой поездки, но кипел и ерепенился в том ключе, что нет и никогда не было у него никакой дочери! Ругал старую, лезешь, мол, куда тебя не просят!

Вот здесь, словно козырного туза из рукава, достала гадалка адресованное внуку письмо от бывшей подруги с любовными признаниями.

– Я сделала в тот визит всё что смогла! Твоя дочь, Медея, станет и прорицательницей, и целительницей. В пору замужества она будет стоить огромных денег. За неё тебе станут предлагать золото! Если ты поведёшь себя умно, то продашь этот живой бриллиант за деньги, которые не можешь себе и представить пока! После такой сделки ты вправе набирать потихоньку свой табор и со временем стать ром баро! Задумайся над этим, мальчик мой.

Лекса письмо принял, прочитал и, по всей видимости, озадачился. Легкомысленный вахлак, он, конечно же, не поверил в басни Шаниты о грядущем обогащении.

Также не умел предугадать, и какие разочарования его ждут после того, как он ответит на это письмо!

7

За окном лютовала зима.

Холода стояли жуткие, недаром осенью рябины уродилось просто невпроворот. Когда морозы ослабевали, им на смену спешили метели. Но седьмой день из этого злобного декабря запомнится нашей семье, как говорится, на всю оставшуюся! Мы наконец-то встретились с нашей, такой долгожданной, мамой! Она появилась внезапно, тихо и незаметно для окружающих, внеся невыразимую, бурную радость в наш дом.

Причём прибыла именно тогда, как и говорила нам Дея: «Это ещё не скоро. Может быть, по зиме…»

С клубами низового морозного воздуха, без стука отворив дверь, в бабушкину избу вошла женщина. Одета была основательно, сразу видно, что не вот через дорогу перебежала, запахнувшись в полушубок. На гостье большие валенки, подбитые литой резиной, ватные простроченные штаны и телогрейка под брезентовым ремнём.

Голова вместе с плечами повязана крест-накрест клетчатой шалью грубой фабричной вязки. Солдатские трёхпалые рукавицы. В руках женщина держала чёрную дерматиновую сумку, за спиной висел полотняный рюкзак, в народе прозываемый «сидор». Лица не разглядеть из-за инея, опушившего голову до самой макушки.

Мы все замерли оторопело.

Вдруг странница как-то легко, буквально двумя неуловимыми движениями вышагнула из валенок, отбросила сумки и рукавицы, стянула платок и тряхнула короткой стрижкой.

– Ну, здравствуйте, дорогие мои!

В потолок ударил торжествующий вопль!

Охнула и схватилась за сердце баба Настя. Робко, словно сомневаясь, подошла Леночка. Я, как мог, крепко обнял всех троих. Мы долго так стояли, обнявшись и тихонько плакали от неизмеримого счастья.

Тягостные, но такие счастливые моменты!

Брякнув о столешницу сумкой, мама загадочно улыбнулась, оглядывая нас. Из чёрной бездны кошёлки стали появляться вещи невиданные.

Сахар-рафинад, ливерная колбаса, связка баранок, промасленные банки консервов с иностранными надписями, фиолетовый негнущийся пласт мармелада, печенье, банка сгущённого молока, два белых, замёрзших в камень, пшеничных калача и закрученные в газету четыре куска хозяйственного мыла!

Уже много позже мы поняли причину задержки возвращения мамы из заключения. Она просто не могла приехать без подарков детям! Пришлось какое-то время работать уборщицей в захудалом кинотеатришке Хабаровска. Мы смотрели на привезённое роскошество округлившимися глазами. Но больше, с каким-то новым интересом, глазели на маму.

Да, это была наша мама и… немного другая женщина. Постарше. Похудевшая. И нет той буйной копны пепельных волос… Но когда она улыбается, уходят всякие сомнения!

Переодевшись в халат и умывшись с дальней дороги, мама пошарила в кармане своей телогрейки и достала пачку «Беломора». Спички в её дрожащих пальцах прыгали и ломались.

– Мама, дети, вы уж простите меня, волнуюсь очень. Ставьте чайник, а я покурю в сенцах. Будем чай пить и рассказывать о судьбе. Каждый о своей!

Зимние вечера длинные, и у нас в избытке имелось времени, чтобы слушать рассказы мамы о её долгом и беспросветном житье в колонии. Было и ей что послушать, ведь пять лет разлуки! С довеском!

Таких горьких, нескончаемых лет!

Как бы ни стремилась мама побывать у Ленчика на кладбище, совершить этого никак не удавалось из-за снега. Мы, правда, попытались. Подошли по санной колее к самому погосту. Кладбищенские ворота открыты для новых «поселенцев», но тот край, где могилка Лёни, заметён минувшими лютыми буранами почти до макушек крестов. Пробраться туда, по пояс увязая в сугробах, нечего и думать.

Мама прошептала коротенькую молитву, перекрестилась, и мы отступились до весны.

Соседи и знакомые возвращение Поли Рукавишниковой приняли доброжелательно, потому что знали и тогда, пять лет назад, что засудили её, оклеветанную, поспешно и не за понюх табаку. Сочувствовали и в то же время радовались, видя её постоянно улыбающейся всем встречным. Она просто горела выстраданной свободой и выглядела счастливой!

Известный в России сиделец и писатель Варлам Шаламов говорил о таком радостном возбуждении: «Это слишком русское счастье – радоваться, что невинному дали пять лет. Легко могли дать десять, а то и вышак».

Днями мама, держа наперевес справку об освобождении, словно допуск в новую жизнь, занималась, что называется, восстановлением статуса свободной гражданки. Но счастливого случая не выпадало. Не взяли даже дояркой в знакомый с прежних пор коровник.

На свидание с отцом она отправилась через день после приезда. Хотела встречи с ним строго один на один. Видимо, очень важным считала этот разговор после долгой разлуки, отягощённой ещё и коварной изменой. Мы как могли осторожно объяснили ей ситуацию с пропажей его «домработницы» и рассказали печальную историю, случившуюся с девочкой. Странное впечатление произвёл на маму наш рассказ. Спросила тихо:

– Сколько ребёнку годочков?

– Под Новый год исполнится пять лет.

Она вдруг замолчала в странной задумчивости и закурила папиросу. Словно впала в какое-то забытьё. В год ареста Леночке тоже было пять лет. Как о самой младшей в семье, именно о ней, наверное, было пролито немало материнских слёз! От тягостных этих воспоминаний не освободиться, пожалуй, вовек. Решительно тряхнув головой, мама оделась и молча вышла.

Мы помнили, что в письме, присланном из колонии, она довольно жёстко отчитала бывшего супруга за измену и пригрозила выгнать его из дома вместе с нагулянным цыганским выводком.

С внешне похожим намерением она и отправилась на встречу с отцом.

Но ведь как круто меняет иногда своё направление линия судьбы! Каким неведомым образом обыденные вещи быстро принимают новое значение, а иногда и с точностью до наоборот! Какой, скажите, логикой можно объяснить подобное, когда здравая для этой цели решительно не годится?

Мама долго не возвращалась, и мы даже начали волноваться, не идти ли к ней на выручку, как вдруг…

Они с отцом, не сказать счастливые, но явно довольные и согласные, предстали перед нами, смущённо улыбаясь и уводя в сторону глаза. Не вдаваясь в лишние подробности, объявили о своём решении жить, как прежде. Плача друг у друга на плече, согласились простить все прошлые прегрешения и соединить свои судьбы заново!

А понимали они, что единожды разбитое, а потом склеенное – заведомо недолговечно? В данный момент явно нет!

С отцом всё ясно, а какие грехи могли скопиться у мамы в неволе? Думается, однако, что дело именно во всепрощающей женской натуре. Радость освобождения, желание забыть тяготы и невзгоды, вернуться к той, почти забытой мирной семейной жизни, эти порывы вдруг обрели реальный вид на будущее. И мама, похоже, сдалась.

Понятно, гордую голову терзали сомнения, но трепетное женское сердце раскрылось навстречу искреннему раскаянию отца. С возможностью объединения семьи хотелось покорно примириться как с Божиим соизволением. Ведь неизвестно, станет ли лучше, если разругаться вдрызг?

После она говорила бабушке:

– Знаешь, мама, мне словно голос был: «Смирись, девка, с гордыней. Не о возмездии думай, а о семье и детях!» Ты не поверишь, прямо вот так, сверху! Я так оробела, что перечить и не смела…

– На всё Его святая воля! – отрешённо отвечала баба Настя.

Мама обнимала её за плечи и казалась мне немного виноватой.

* * *

Под Новый, 1950 год пришло уведомление о выписке Деи из больницы. Мы с Леной обрадовались и отправились в райотдел к «нашему» следователю договариваться насчёт дежурного ГАЗика. Машину с водителем он разрешил, но вдогонку туманно намекнул:

– Вы как, опекунство над девочкой будете оформлять или родственников станете разыскивать?

В ответ нам было нетрудно закидать его своими вопросами:

– Это мы должны их разыскивать? Разве дело уже закрыто? А что известно о пропаже её матери? Она вообще жива?

Вот тут майор, похоже, пожалел, что затеял этот разговор не ко времени и, сняв телефонную трубку, театрально изобразил срочнейшую занятость.

Не допуская никаких возражений, мама отправилась в стационар вместе с нами. Дея, страдалица наша, перенесла жесточайшую крупозную пневмонию. Времени на восстановление здоровья девочки потребовалось много, а жизненных ресурсов у неё имелось – кот наплакал. Лечащий врач, Николай Николаевич, вместе с персоналом невольно удивлялись стойкости хрупкого организма. На момент поступления в реанимацию ей не давали и ничтожного шанса на возвращение к жизни.

Доставили-то её с температурой под сорок, патологией дыхания, обмётанную герпесом и без сознания!

Пока нянечка готовила Дею к выписке, врач пригласил нас в кабинет за документами. Закончив с бумагами и рекомендациями по дальнейшему уходу за девочкой, он вдруг взял подбородок в кулак и задумался.

– Вот что ещё, дорогие мои, следует вам сказать. За время лечения ребёнка я сделал некоторые любопытные наблюдения. Мне думается, что Медея от рождения наделена некими удивительными способностями. Не скажу волшебными, но чем-то очень похожими. Вот вам один пример. Когда её привезли, я был дома. Мне позвонил дежурный врач и сообщил, что случай трудный. Приехав в больницу и едва сбросив куртку, подошёл к поступившей девочке. Осмотрел, дал необходимые распоряжения и только тут обнаружил, что забыл накинуть белый халат, поторопился.

На другой день, когда Медея пришла в себя, я навестил её в реанимации. И что вы думаете? Она мне говорит: «А я вас знаю. Вы главный». – «Почему ты так решила?» – «Вчера надо мной все стояли в халатах, а вы были в костюме!»

Как вам? Но я же точно знаю, она была без сознания! Ещё велел реаниматологу следить за её языком, чтоб не запал!

Ещё случай, неделю назад. В три часа ночи кричит истошно: «Четвёртая, четвёртая! Мальчик, четвёртая!» И стучит в стену ладошкой.

Пока сёстры сообразили, что паникёрша лежит в пятой палате, а четвёртая за стеной, пока бросились туда, пока то да сё… У мальчишки уже предсмертные хрипы. Успели. Укол, кислород, откачали. Ну, как это вам?

А что совсем удивительно, читает судьбу по ладоням! Откуда такие познания, я просто удивляюсь! Советую родственникам тщательно присмотреться к девочке и помочь ей в образовательном плане. Показать учителям, составить, возможно, какую-то программу ускоренного обучения. Подумайте над этим.

Вдруг засмеялся:

– А то, я смотрю, кое-кто из персонала к ней чуть ли не в очередь с вопросами о личной жизни и судьбе! С открытыми ладонями!

Мы с Леной улыбались и пожимали плечами недоумённо, мол, что вы такое говорите? Вот это новость, прям удивительное дело!

Скрипнув, открылась дверь, и нянечка легонько подтолкнула внутрь тщедушное создание в голубом байковом платьишке.

Увидев нас, Дея сказала с поклоном:

– Здравствуйте все! – и сразу кинулась к Леночке.

Та долго держала её, прижав к груди, и не прятала слёз. Я сидел рядом на стуле, зажав в охапку ворох зимней одежонки, приготовленной к выписке, и пытался проглотить горький ком, душивший меня от созерцания этой худобы и измождённости. Одни огромные голубые глаза во всё лицо!

Дея метнулась ко мне, взяла в ладони мои щёки и поцеловала в лоб.

– Здравствуй, Деметр, спаситель мой!

Смело подошла к маме и сказала:

– Это наша старшая мама Поля. А я Медея.

И, выждав мгновение, обе враз слились в крепком объятии! Единым внутренним порывом, словно разлучённые по рождении кровные мать и дитя!

– Какая ты миниатюрная! Где ты взяла столько сил, детка, чтобы выкарабкаться из этого несчастья? – спрашивала мама, улыбаясь.

– Я была маленькой, но не была ребёнком! – отвечала Дея, вновь изумляя нас недетской полнотой смысла в своих ответах.

А Николай Николаевич только руки развёл в подтверждение, мол, а что я вам говорил?! Прощаясь, он поцеловал необычную свою пациентку в макушку и проводил нас почти до машины, где уже психовал от долгого ожидания хмурый водитель-милиционер.

Молча тронулись по зимней дороге в продуваемом боковой позёмкой «ГАЗике», теснясь друг к другу и согревая Дею своими телами.

А она вдруг тихо сказала:

– Доктор сейчас стоит и глядит в окно. Ему очень грустно. Я вижу.

От момента возвращения Деи из больницы неразбериха событий, которая всех нас удручала, стала приобретать что-то близкое к порядку. На другой же день приехал дознаватель с бланком допроса наперевес. С явным намерением снять с девочки показания по делу пропажи её матери.

Уж не наши ли каверзные вопросы подвигли следствие к действию?

Видя нежелание Деи вести разговор с незнакомым дядькой, мама категорически воспротивилась их протокольной беседе. Она за короткое время так прикипела к малышке, что Леночка (я заметил) стала с обидой недоумевать, видя их тёплые отношения. На мой взгляд, зря.

Малому и несчастному, конечно же, даруется наибольшее внимание. Пусть Дея и отлична от нас по крови, но родилась и выросла в тесном общении и согласии с нашей семьёй, а потому легко и естественно стала для всех нас родной внучкой, дочкой и сестрёнкой. Не стану скрывать, чем-то немного большим лично для меня, а чем… пока не умею выразить.

Мама положила ладонь на милицейские бумаги:

– Послушайте, гражданин начальник, – по казённому навыку обращалась она к следователю. – У вас, вообще-то, нет законного права допрашивать ребёнка младше семи лет без присутствия хотя бы одного из родителей. Или других, приравненных к этому статусу, лиц. Например, усыновителя, опекуна или, на худой конец, психолога. Никто из нас, на эту минуту, не является ни тем, ни другим ни, тем более, третьим. Думаю, вам нужно уехать и дать согласие на доверительную беседу в тесном кругу семьи. Мы найдём способ разговорить девочку. Какие откроются подробности, я обязуюсь следствию их озвучить.

Милиционер даже возражать не стал. Протянул набросанный на клочке бумаги номер телефона, молча вышел. Завёл свой трескучий мотоцикл и умчался прочь.

– Вот теперь ты понимаешь, Дея, что они не отступятся, пока не установят все детали произошедшего, – говорила мама, обнимая девочку. – Я понимаю, как тяжело тебе возвращаться в тот день, но надо найти в себе силы. Иначе, в интересах следствия, они могут забрать тебя от нас. Что? Хочешь по секрету? Ну хорошо. Давай уединимся.

Мама позже говорила, как трудно было вызвать Дею на откровенность. Пришлось сначала рассказать свою историю несложившейся любви, предательства и грехопадения. Вот только тогда…

Через душевные терзания, через нежелание ворошить эту горечь, через слёзы на груди у мамы Поли, с трудом вытягивая из памяти полузабытые детали и обрывки разговоров, Дея смогла всё-таки довольно связно открыть всю картину того страшного дня. Оставим их вдвоём и дадим успокоиться.

Я, в свою очередь, постараюсь изложить эту историю, доверенную мне простодушно. А то, что удалось разузнать из других источников, рассказчику только в помощь.

8

На закате хмурого сентябрьского дня отец, проводив домой школьников и припозднившихся учителей, запер здание школы на замок и отправился восвояси. На подходе ко двору увидел, что Рузанна беседует с незнакомым мальчишкой – цыганёнком, а к изгороди присупонен гнедой жеребец.

Не успел хозяин и рта открыть, как пацан впрыгнул в седло и снял коня с места в карьер. На вопрошающий взгляд сожителя Рузанна отвечала спокойно:

– Вещички детские для Кало привёз. Подарок от бабушки Шаниты к зиме. Кофточка вот, шапка вязаная с варежками… Ничего особенного.

– Чего же он усвистел как ошпаренный? – Кивнул всаднику вдогонку.

– Так вечер же, темнеет, вот и умчался чаворо.

Лукавила Рузанна. Что там эта шапка с варежками! Какая ещё кофточка?

До самого сердца прожигало спрятанное на груди долгожданное письмо от мил-дружка Лексы Ланчая. Посыльный сорвался, видимо, от лишних вопросов, а значит, был посвящён в секретность происходящего.

Следующий день был воскресный.

С утра топили баньку на берегу Песчаного озера и мылись по очереди. Рузанна, что бывало с ней довольно редко, напекла блинов и выставила на стол бутылку самогона. Отец дивился такой заботе, был улыбчив и обходителен. За стол сели вдвоём.

Девочку после бани сморил полуденный сон.

За праздной болтовнёй и выпивкой хозяин и не заметил, как потерял связность речи, согласованность движений и очутился в кровати.

– Спи, годжо[4], – сказала Рузанна, – а мы с Кало пойдём прогуляемся.

В который раз, оставшись одна, женщина достала заветное письмо и, поцеловав выученные наизусть строки, прочитала последнее: «…буду ждать тебя в эту субботу к двум часам дня у пожарной вышки за Синим ручьём. Ты должна помнить это наше место. До встречи».

Были сборы недолги. Цыганка, побросав в рюкзак самое необходимое из одежды для себя и Медеи, какие-то безделушки из дешёвой бижутерии и прихватив до кучи семейные нищенские сбережения, разбудила дочь.

Дея нехотя одевалась и всё спрашивала, зачем надо куда-то идти, когда неудержимо хочется спать. Мать молча выволокла её за порог, и они пошагали не оглядываясь в сторону от села, к Синему бору. Добрались до заветной вышки даже раньше назначенного времени, но Лекса уже был на месте. Привязав лошадь к перекладине, сидел на бревне и раскуривал трубку. Увидев Рузанну с девочкой, он хлопнул руками по ляжкам и вскочил, рассыпая искры из чубука.

– Дура! Ты кого привела? Что за ребёнок? Откуда эта девчонка?

– Лекса, милый, побойся Бога! Это же наша с тобой дочь, Медея! Кровь твоя и плоть! Я же писала о ней! Ты что, забыл наши ночи? Посмотри на её глаза, нарочно так не придумаешь! Да она просто твоя копия! Не видишь?!

– Безумная ты баба! Сроду не было у меня никаких детей, и не смей мне приписывать, чего и в помине нет! Веди обратно тому, с кем ты нажила её за эти годы. – Он отвязывал коня, всем видом показывая, что этой затее со свиданием тут же незамедлительно придёт конец.

– Любимый, умоляю, – Рузанна упала перед своим господином на колени, руками уцепившись за полы его знаменитой красной жилетки. – Я не смогу без тебя жить, Лекса, ты же знаешь! Всё сделаю, как ты скажешь, только не оставляй меня здесь! Обратный путь мне закрыт, и я просто погибну.

Цыган, освободившись от цепких рук подруги, вспрыгнул в седло:

– Ладно. На пару часов слетаю к одному приятелю, должок заберу. Потом вернусь сюда. За это время отведи девчонку назад и возвращайся. И без фокусов мне! Иначе, – он вынул из-за голенища нагайку, и погрозил, – сама знаешь! Хочешь начать со мной новую жизнь, делай как я говорю. Мы скоро уедем из этих мест навсегда, к морю, и я совсем не хочу, чтобы за нами тянулись хвосты из таборных унижений, – скосил глаз на Медею.

– Лекса! – Рузанна почти повисла на стремени. Её глаза были полны отчаянного страдания и мольбы. – Скажи, ты вернёшься?

– Делай, что сказано! – Он отпихнул её ногой в грудь и пришпорил коня. Женщина истово крестила воздух вослед удаляющейся фигуре всадника и смахивала слёзы рукавом.

Немного успокоившись, обернулась к дочери:

– Вот и пришёл наш с тобой час, Кало! Идём со мной. – Она взяла девочку за руку и направилась от вышки в густые заросли, что под нависшими сосновыми кронами казались непроходимыми дебрями. – Ты всегда была препятствием моей любви к Лексе. Забеременев тобой, я лишилась его внимания, и счастье оставило меня. Что-либо доказывать ему бесполезно, он признаёт только покорность. Мы с тобой вроде мать и дочь, а любви между нами не было и в помине. Люди другой нации стали тебе родней, чем я. Ты не сумела стать цыганкой и поэтому перестала быть нужной цыганскому племени! Всё это время моя дочь Медея только мешала мне, и вот сейчас я хочу эту помеху устранить. Бог простит мне этот грех, потому что совершаю его во имя любви, которая дороже чьей-либо жизни. Хоть твоей, а хоть и моей!

Она торопливо и стараясь не встречаться с дочерью взглядами, придавила её к земле. Та опустилась на колени и покорно позволила завести свои ручонки назад, за ствол тонкой берёзки. Рузанна, стянув их там матерчатым поясом в два тугих узла, встала в полный рост и отряхнула юбки:

– Прощай, Кало! Мы с Лексой уезжаем далеко. Выживешь, не пытайся искать меня. Нас больше ничего не связывает. Я ухожу, прости…

Какое-то время спустя я осторожно спрашивал Дею:

– Скажи, что ты чувствовала, когда мать уходила, оставив тебя буквально на погибель? Плакала, звала её, проклинала…

– Как раз нет. О смерти мыслей не приходило ни на секунду. Я свою судьбу знаю далеко вперёд. Плохо, что не только свою, – долгим, исполненным глубинной печали взглядом окинула меня Дея. И продолжала. – А в тот момент я испытала облегчение. Вот наконец-то всё и кончилось. Ушла безрадостная нужда жить вместе. Хотя, не скрою, её было немного жаль.

Я ведь знала, куда она уходит. И что её ждёт.

Не скрою, мне не терпелось уразуметь, каким таким неведомым образом у Деи получается своевольно проникать в чужую жизнь и предвидеть будущее? И когда моё любопытство вырвалось-таки наружу, она ответила:

– Но это же просто. Вся информация о человеке написана на нём самом. Лицо, голос, радужка глаз, линии на ладонях, ногти, волосы, дата рождения и много ещё чего. Надо лишь уметь считывать эти сведения и сводить к итогу. Да, у меня получается, но как, неведомо. Я этого иногда даже пугаюсь.

– А мне ты можешь рассказать дальнейшую судьбу?

– Существует запрет, равносильный закону – своим не гадать! Но как раз у тебя по судьбе всё хорошо, поэтому скажу самую малость. Жизнь твоя и работа будет связана с морем. Для этого ты будешь учиться и добьёшься высокой должности. На этом всё, Деметр! И, пожалуйста, больше не спрашивай, хорошо?

– Да, мой ангел. Спасибо!

* * *

Когда Лекса привёз в дом почти забытую любовницу, этот трефовый интерес для Шаниты не стал неожиданностью. Она же сама порадела этому событию – ездила навестить родную душу, правнучку, письмо от Рузанны передала своей рукой. Всё это в надежде на воссоединение не сложившейся в те годы семьи. Но привёз-то он Рузанну одну, без девочки! Возник вопрос:

– А где же Медея?!

Рузанна отговаривалась тем, что отвела дочь в семью бывшего сожителя, как и приказал Лекса. Да она и сама видела в этом прямой резон. Дея очень привязалась к новой родне. В этой семье она родилась и выросла. Атмосфера дружелюбная, все о ней заботятся, потому дочка и пожелала остаться там. Причём с большим удовольствием. Если исключить эту ложь во спасение, в остальном была сказана чистая правда!

А спустя неделю открылось непостижимое!

Рано утром старая цыганка Шанита, отшагав десять километров из Окунёво до Камышино, пришла в милицию и с порога вывалила дежурному по отделу чистосердечное признание. Прошли к следователю в кабинет.

Истово винилась гражданину майору в том, что она, выжившая из ума старуха, Шанита Ланчай, насмерть отравила растительным ядом свою несостоявшуюся невестку Рузанну Джелакаеву. Сбором белены чёрной и вёха, то есть цикуты. В чём сознаётся властям открыто и не таясь.

Оперативники вместе с Шанитой выехали на место.

Действительно, в доме было обнаружено бездыханное тело молодой женщины с подозрительными кровоподтёками на лице и руках. Возникало сомнение, что такие пятна и ссадины могли проявиться от принятия травяного яда, о котором твердила подозреваемая. Во время осмотра места происшествия следователь приподнял на жертве блузу, и взору присутствующих открылись синебордовые полосы, сплошняком покрывающие спину и бока женщины. Предположительно, следы от кнута или нагайки. Все разом оглянулись на Шаниту.

Та, поняв свой провал, закрылась ладонями и молча опустилась на лавку.

Дознавателей, конечно же, насторожило отсутствие Лексы, сожителя покойной. Его было необходимо задержать для дачи показаний. Но отыскать не могли ни в кузнице, ни на конюшне, ни у собутыльников, на которых указали соседи. Что приходило на ум милиционерам?

Если фигурант ударился в бега, к этому его должна побудить веская причина! И она, эта причина, наличествует прямо здесь, в качестве неподвижного тела его подруги.

Отсюда становится понятным наивное намерение старой гадалки отвести подозрения от любимого внука и взять вину на себя, придумав историю с отравлением.

Такое поведение пожилых цыганок дело обычное. Давняя таборная традиция перетягивать на себя вину молодых цыган, застигнутых на преступных махинациях.

Нашёлся и предмет истязаний, завалившийся под лавку. Важный вещдок, нагайка. Осмотрев её боевое оснащение, свинцовый биток на конце, отметили в протоколе как «ударное холодное оружие». Однако от этих размышлений картина преступления ясней не становилась. Что явилось причиной конфликта, и как это привело к трагедии?

По рации вызвали машину «03». Запросили проведение судебной медэкспертизы. Лексу Ланчай объявили в розыск. Поверхностно допросили каждого из наших домочадцев. С отца взяли подписку о невыезде.

Не откладывая разбирательство в долгий ящик, следователь сумел-таки разговорить старуху. Хитростью вывел её на откровенность, и вся история, словно фотоснимок в проявителе, стала приобретать видимые очертания.

Накануне своего окончательного отъезда к морю молодые закатили отвальное застолье. Шанита плакала, понимая, что её бросают одну, а правнучку оставляют на воспитание чужим людям. Как ей теперь быть? Ехать к Самсонихе на поклон? Но Рукавишниковы совершенно свободно могут не отдать девочку. Оформят опекунство и всё. Тогда уж подавно не добиться!

Пеняла новобрачным, отказывалась от вина и корила их за бессердечие. Но брюзжание старухи только лишь раздражало взрывной характер «невесты». Не в силах больше выносить справедливой укоризны, захмелевшая и напрочь утратившая осторожность Рузанна истерически выкрикнула в пьяном и бесшабашном кураже:

– Не надо тебе, старая, никуда ездить! Нету Кало в Камышине. Я её в лесу оставила. Привязала к дереву и ушла. Её, небось, и в живых уже нет! Ради любимого я от всего на свете отрекусь, не то что от дочери! – Тянулась с пьяным поцелуем к суженому.

Надо было видеть враз обезумевшего Лексу! Голубые глаза его округлились почти до выпадения из орбит, и белки налились багровым. Словно в неостановимой зевоте, открывался и закрывался скривившийся рот, но оттуда не выходило ни слова! Побелев лицом, он моментально протрезвел!

И тут же литой молодой кулак влетел несчастной прямо в переносье и сшиб её с ног. С разворота и без разбора он бил сапогами в податливые бока, в голову… Выдернув нагайку из-за голенища и осатанев, стал с плеча охаживать тело, извивающееся на затоптанном полу.

Старая Шанита вскинулась прямо на воздетую руку с кнутом. Остановила с мольбой. Плётка упала к ногам. Лексу била нервическая дрожь, ладони тряслись, грудь вздымалась учащённо.

Старуха, уцепив его за жилетку, вывела за порог. Он мерял шагами двор туда-обратно, пытался закурить, рассыпал табак и шарил по карманам спички. Понемногу отходил.

Шанита направилась в дом, и минуту спустя оттуда раздался душераздирающий вой. Лекса ринулся внутрь… Старуха сидела у бездыханного тела Рузанны, держала на коленях её мёртвую голову и, подняв мокрое лицо в потолок, истошно выла.

9

За последнее время все наши страсти улеглись в пухлую, с завязками, милицейскую папку под названием «Дело № 9/34». Да и сама папка, должно быть, уже покрылась пылью в тесном хранилище с табличкой «Архив». Но надолго, если не навсегда, останутся в памяти события этих прошедших лет. Как-то так случилось, что количество людей, ещё недавно тесно взаимодействующих с нами, стало заметно убывать.

Следователи по акту передали родителям тело их погибшей дочери Рузанны Джелакаевой, а те, уже у себя в таборе, совершили погребение по своим цыганским обычаям. Туда же, под Магнитогорск, в новое цыганское стойбище, отправилась на поклон к баро Алмазу Ворончаки и старая гадалка Шанита, бросив, по сути, ветхий домишко, где случилось страшное.

Лексу Ланчая, по решению суда, заковали в наручники и отправили в колонию на семь лет. Бабка его, рыдая, рвала на голове седые космы, хлестала себя по щекам и проклинала всех на свете. Понимала, что обратно любимого внука ей уже не дождаться.

Я, грешным делом, долго думал, что могло подвигнуть Лексу на такое звериное, буквально, озлобление? На запредельный градус ненависти? Что спровоцировало циничного ветрогона возбудиться до полной потери самоконтроля?

Человек родился с серебряной ложкой во рту, окружённый заботой и любовью родных. С малых лет не имел ни в чём отказа и укорота. У цыганского мужчины, в сравнении с женщинами, регистр привилегий более широк, чем избалованный юноша безраздельно и пользовался. Из своей привлекательной внешности извлёк столько же безнравственной выгоды, сколько страданий причинил многим неповинным душам.

А спустя годы не то чтобы спохватился, а решил попробовать обычной семейной жизни. Сблизился с бывшей любовницей. Мысль о дочери, внушаемая со стороны женщин, похоже, глубоко засела в очерствевшем сердце и стала неотступным раздражителем.

Уж самому-то себе он просто обязан был признаться в том, что тайные встречи с Рузанной вполне могли завершиться её беременностью. А публичное непринятие им факта отцовства – всего лишь дань природной фанаберии и врождённой привычке ни за что не отвечать.

К мысли о дочери, проникшей в его разум, стал неожиданно для себя привыкать. И, что абсурдно, даже задумываться над разрешением этой странной ситуации, задаваясь вопросом: «По какому такому недоразумению эта семья в три человека (он, Рузанна и Медея) оказалась искусственно разделённой?»

Я не исключил бы и тайного чувства любви к малышке, возникшего спонтанно и неосознанно, в чём Лекса никогда бы и никому не признался из непомерной природной гордыни и необузданного цыганского свободолюбия. Но, как бы он ни пытался увернуться от поселившегося под сердцем чувства кровного родства с девочкой, избавиться от него не получалось, отчего и взбунтовалось ретивое на известие о жестокой расправе женщины над безвинным дитём. И вот тут уже не было сил остановить бешеную ярость, обрушившуюся на несчастную губительным смерчем!

Соглашусь, что вряд ли я точно воспроизвёл ход раздумий забубённого цыгана. Недаром люди говорят с укоризной: «Чужу беду руками разведу». И осложняет дело то, что «чужая душа – потёмки».

Ну а если я не прав, у Лексы есть семь долгих лет на то, чтобы привести свои размышления о жизни в относительный порядок.

Мы тоже, в свой черёд, хлебнули горя от этих перипетий.

Безвозвратно потеряли нашу драгоценную бабу Настю. Просто удивительно, какая толпа земляков шла за гробом старушки, сколько было сказано ей при прощании тёплых слов!

– Какой ещё инфаркт? – судачили на поминках соседки меж собой. – Жизнь такая, окаянная! А война? А голод? Сколько лет она, бедная, тащила на себе всю эту ораву ребятишек!

После ареста мамы и кончины Лёнчика это был третий сокрушительный удар по семейству. Похоронили бабушку рядом с внуком. Погост наш почти безграничен. С самого основания заложен на дальнюю перспективу. Баба Настя, бывало, оглядывая ещё незанятую пустошь, говорила:

– Эвон, сколько места! Поверх земли меня уж никак не оставят!

Леночка, окончив восьмилетку, поступила в медицинское училище в Челябинске и уехала к месту учёбы. Ей определили место в общежитии. Без спазма в горле не могу вспоминать момент расставания сестры с Деей!

Они, сцепившись в объятьях и обливаясь слезами, будто с кровью отрывали друг от друга сросшиеся за эти годы души!

В итоге из восьми активных действующих лиц осталась ровно половина: отец, мама Полина, Дея и я. Тарзан не в счёт. Впрочем, себя я тоже с полным правом могу считать «уходящей натурой», постепенно выпадающей из повседневной жизни семьи. Всё потому, что осенью меня призовут в армию. Как говорила баба Настя – «на действительную!»

Когда прохладными черёмуховыми днями мая закончился учебный год, отец и мама только вздохнули облегчённо. Один, потому что мог вплотную заняться ремонтом здания школы, другая ободрялась тем, что мыть два этажа за сотней с лишним ребятишек придётся реже. Отец в своё время говорил с директором на повышенных тонах, и тот со скрипом, но согласился принять маму школьной уборщицей. Однако перестраховался на том же кругу и добавил в приказе: «…с испытательным сроком».

Сроки, впрочем, давно все вышли, и техничка тётя Поля со шваброй наперевес уже третий год слывёт грозой местного школьного хулиганья.

Дее на тот момент шёл десятый год. В школе её, не стану утверждать, что любили, но и не чурались. Точнее сказать, от близкого дружеского контакта уклонялись. А как иначе? Она с любой стороны не такая, как все!

Педагогический совет проверил знания Медеи и позволил ей осваивать учебную программу пятого класса. Она на три года опередила своих сверстников, чем, собственно, и отдалила себя от них.

Пятиклассники, в свою очередь, подтрунивали над «мелюзгой», но с опаской. Зубоскалили промеж себя: «Скажите, пожалуйста, какая умная нашлась!»

И здесь ни с кем дружбы у девочки не получалось. Но с программой она справилась «на отлично» и вполне заслуженно перешла в шестой класс.

Вдобавок ко всему, её загадочная персона стала мишенью для преувеличенных слухов о том, что держаться от Медеи Джелакаевой надо подальше. Она хоть и маленькая, а цыганской ворожбой и колдовством владеет вполне уверенно. Обидишь её чем-нибудь, потом горько пожалеешь!

И порукой тому случай с одноклассником, разгильдяем и оторвой, Зубовым Колькой. Мамаша его, Зубова Мария, притащила сына за шиворот к нам во двор и чуть ли не в слезах выкрикивала Дею. Из путаного рассказа гостьи стало понятно следующее.

В один из дней, к концу занятий, Колька расшалился не в меру и какой-то скабрезностью необдуманно задел цыганское самолюбие. Сказал что-то презрительное насчёт длинной, до полу, юбки. Ответ был получен им незамедлительно, на который хулиган просто взвился от гнева и с размаху влепил Дее пощёчину!

Присутствующие открыли рты, в классе повисла гулкая тишина.

Девочка устояла на ногах, уцепившись за парту. Тряхнула головой и вперила в обидчика пристальный взгляд своих голубых очей. Колька как-то разом обмяк, стал пятиться от этого сверлящего и неотступного взора, запнулся и упал на задницу! Одноклассники зашлись издевательским смехом.

– Но этим дело ведь не кончилось! – шумела Зубова Мария. – Рука-то онемела и обвисла! Что ты с ним сделала, скажи? Он теперь не только уроки выполнять, но и ложку взять не может! Инвалидом хочешь его оставить, колдунья?! Думаешь, управы на тебя не найдётся?

Мария трясла сына за пиджак, где безвольно моталась недвижная рука. Колька стоял, опустив голову, и смахивал слёзы левым рукавом.

Дея подошла поближе и улыбнулась им обоим:

– Коля, посмотри на меня, – проговорила тихо.

Тот, кривясь, поднял голову, их взгляды встретились.

– Давай с тобой мириться! – она протянула ему раскрытую ладонь.

И тут… Ко всеобщему изумлению, Колька протянул ей в ответ только что безжизненно болтавшуюся правую руку! Именно ту, которой нанёс девочке невыразимую обиду! Вот что это, скажите вы мне?!

Настоящая правда, однако, заключается в том, что Рузанна с самого младенчества посвящала дочь в тайну цыганских обрядов. И, как впоследствии выяснилось, цепкий детский разум многое из внушаемого накрепко затвердил.

А кто, скажите, доподлинно знает результат мистической встречи внучки с прабабушкой Шанитой? А кому известна магическая сила золотого оберега, что спрятан у девочки на груди? Вот и дело-то!

Чувствуя на себе настороженные взгляды, Дея не очень любила ходить на занятия. Да, ощущала себя «не в своей тарелке», но держалась со всеми просто и независимо. Выполняла все задания добросовестно, и от учителей к ней претензий не было.

Свободное время больше проводила в нашей районной библиотеке. Обложившись в читальном зале книгами по медицине и лечению лекарственными травами, часами вела записи в толстенную тетрадь, не замечая, с каким интересом наблюдают за ней работники библиотеки. В той заветной амбарной книге бережно хранились и рецепты травяных сборов, записанные ещё неверным почерком бабы Насти. Сама Дея в то время и писать-то не умела, а бабушка говорила ей: «Вырастешь, спасибо скажешь!»

Мне доподлинно неизвестно, влияют ли незаурядные умственные способности на черты лица и формы тела человека, этими способностями обладающего? Может ли кипучий интеллект влиять на физическое и физиологическое взросление и ускорить его? Наверняка же нет.

Но Дея! Это же просто очевидное подтверждение моих догадок. Или цыганские девочки взрослеют и внешне оформляются намного раньше славянских сверстниц? Недаром же так рано выходят замуж! Она, смотрите, и ростом, и фигурой уже вровень со своими восьмиклассниками. А главное! Имеет надо мной безраздельную власть! Как-то незаметно прибрала к рукам мою неокрепшую суверенность. Правда, из корыстных побуждений она этим влиянием не пользуется, а в остальных случаях я безропотно покоряюсь.

Не могу унять сердечного восторга, глядя на эту набирающую юной девичей стати красавицу, переживающую на данный момент короткий и удивительный период взросления – между девочкой и девушкой. Вижу её каждый день и обнаруживаю всё новые оттенки, как в суждениях, так и во внешнем облике.