Читать книгу Опасный привал - Валерий Шарапов - Страница 2

Механик-водитель танка, не отрываясь от перископа, сипел:

– Адский мороз. Кто-нибудь, подышите, мои глаза примерзли. Ни черта не вижу. Метель.

– Мрак и туман, – пробормотал командир, открыл люк, вылез на верх танка, предварительно приказав замолчать.

– Молчу, – отрапортовал механик-водитель и тотчас замычал на мотив популярной сопливой песенки: – Молча ждать – кисло. Молча ждать – грустно… – И толкнул ногой радиста: – Инженер! Как, ты говоришь, называется это, что впереди?

Радист, фон Вельс – Александр Серж, по сути и образованию – инженер, ответил:

– Русские называют это гидроузлом. А конкретно это – водосброс.

Механик, баварец, попробовал выговорить:

– Опять этот ваш водо-…водосброс-… лина! – И сплюнул: – Водозбрызг!

Фон Вельс произнес по слогам, чисто, как на семинаре в Альбертине:

– Во-до-сброс, Кулемский гидроузел, – и продолжил по-русски: – Гидротехнические сооружения – в частности шлюзы, плотины, водосбросы – требуют особого контроля, с тем чтобы избежать подтопления, разрушения объектов и обеспечить безопасное шлюзование по всему маршруту…

Механик, забыв о том, что «примерз», дернулся, глянул с ужасом и недоверием. Впрочем, мужественно попытался повторить:

– Шу… шу-за-ва-ни… шль-ю-цовани! Химмельхеррготт. – Он щелкнул толстыми пальцами, снова толкнул: – Пруссачок, пива.

– Зачем? – спросил Александр.

– Рот прополоскать, от этих звуков. – Поразмыслив, решительно поправился: – Нет, водки! Русской. У тебя есть?

– Нет.

Командир сверху скомандовал:

– Отставить. Ждать сигнала.

Механик, оставив битву с русской фонетикой, переключился на критику немецкого командования:

– Сигнала, сигнала! Околеем тут до сигнала. Сейчас масло замерзнет – и встанем тут, как… Инженер, как это? Снежная могила?

Фон Вельс поправил по-русски:

– Су-гроб.

– Я и говорю. Зугроб. Снежная могила!

«Да сколько можно ждать этого сигнала? Еще немного без движения, под снегопадом и метелью – и будет в точности по его пророчеству».

Сзади остался этот чертов городишко с глупым названием. Куо-ли-маа. Лихо влетели в него, без боя, пронеслись по пустым улицам, да и какие это улицы – сплошные горы и овраги. И тотчас, без перехода, ухнули в низину. И на этом болоте встали, ожидая невесть какого сигнала. Зачем он? Ведь вот он, канал, а за ним почти тотчас, без перехода, нависает господствующая высота. Надо наступать, ведь где-то в тумане – говорят – таится какой-то русский бронепоезд, уже спешат на подмогу свирепые сибирские головорезы, которые не вязнут в снегу и питаются сырым мясом.

А ведь до Москвы – сорок пять километров, камнем добросить можно. «К Рождеству будем там, отогреемся. Как это по-русски: на печи, на полатях. Чтобы было тепло, как под маминой пуховой шалью». Нет! Как у камина в отчем замке в Канальхофе, Восточной Пруссии, – пусть не замок, а охотничий домик, зато уютный, пахнущий пихтой, с окнами на недостроенные шлюзы Мазурского канала. Александр с отцом приходили туда с чертежами, фон Вельс-старший строил воздушные замки, куда грандиознее родового: «Мы пустим воду! Она даст новую жизнь нашей земле!» Остались нетронутыми бетонные громадины, поросшие мхом и сорняком, немой укор мирным планам и мечтам. А работа фон Вельса – давать людям воду, жизнь. Но на войне больше нужны солдаты, чем гидротехники.

«Черт. Стоим. Пусто. Метель, дальше руки ничего не видно. Танк коченеет на морозе, люди коченеют в танке, стынет и масло, и кровь. Вот-вот – и точно зугроб. Отставить». Александр встряхнулся. Он уже размышлял, не ужаснуть ли мехвода фразой «Кругом вьюжные заносы сугробов», но сверху прозвучала наконец команда:

– Марш, марш!

– Ага, ща поехали, – отозвался механик вместо уставного «есть».

Танк с трудом и облегчением тронулся, лязгая подмерзшими траками, помчался по низине, снежной, гладкой, как простыня, – вперед, вперед! Пусть звенят поджилки от мороза, но танк, лихая консервная банка, несется, екая мотором как лошадь селезенкой и поднимая фонтаны грязного снега, то по обледеневшему болоту, то по заливным лугам. Видны сквозь метель какие-то бараки, вышки, постройки – вроде бы какой-то их концлагерь, что обстреливали вчера.

Впереди, где поднималась дамба и виднелся убогий варварский шлюз, треснуло. Странно тихими показались эти взрывы – один, второй, третий. Как если бы кто-то, свихнувшись, вздумал глушить рыбу в декабре.

Разве это может остановить танковую лавину? Но метель распахнулась как занавес – и все увидели: медленно, горбами накатывается навстречу, вздымается вода. Текла, лилась черная вода при минус тридцати, месиво из льда, грязи, обломков деревянных строений. Сначала казалось, что она надвигается еле-еле и сейчас иссякнет, даже не дойдя до них. Но она хлынула в низину, внезапно мощно ударила в борт машины. Танк развернуло как игрушечный, ледяное месиво хлестнуло по смотровым щелям. Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину – и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Вот как чувствует себя белье в стиральной машине. Александр как дурак закрывался руками, боясь хлебнуть ледяной воды (или простыть?!), и… обязательно утонуть прямо… прямо в танке. Но его дернули за шкирку – не вверх, а в преисподнюю. Это механик, добрая душа, волок его через свой аварийный люк в днище.

Они выскочили на поверхность из ледяной воды, отплевывались, и слюна тотчас стыла, раздирая губы. По всему полю барахтались в гибельной жиже танки, из них выскакивали люди, корчась как горящие, мокрая одежда немедленно примерзала к броне, они рвались вперед и падали. Насколько можно было видеть сквозь метель – вмерзшие в землю танки, причудливые, торчащие где как. Кое-где, умирая, бесполезно взревывали двигатели – вой стоял на Кулемских болотах.

– Бежим, бежим, – мычал механик.

– К-куда? – У Александра коченели мышцы челюсти, гортань, но упрямый баварец то ли стонал, то ли сипел и тянул его за собой, и они-таки выбрались из залитой водой низины. Невольно обернулись и чуть не превратились в столпы: комбинезоны замерзали, сковывая движения.

Тут снова закружила метель, и вдруг стало ясно, что городок-то не пустой. Грязная волна шла на дома, из них выскакивали люди, все копошилось как муравейник. Александр видел, как какая-то баба поднимает над головой вопящего ребенка, потом волна накрыла обоих, схлынула – и никого не осталось. Из затопленных сараев выплывали куры, болтались и вмерзали в воду. Выла, захлебываясь, собака – наверное, на цепи, не могла освободиться.

– Потоп, – просипел Александр, – все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло, от человека до скота, и птиц[1]…

Механик вдруг захохотал, хрипло, будто каркая:

– И гады, инженер! Мы гады, мы выжившие лягушки! – Он тыкал пальцем туда, где среди льда корчились их товарищи, пока лед не сковывал их окончательно.

Почему-то наступила тишина, лишь издали доносился грохот боя, и за плотной завесой метели снова не было видно ни зги. Последняя истерика истощила механика, он прошел совсем немного, на прямых ногах, и так же, не сгибая колен, прямо, как бревно, рухнул в ноздреватый снег.

Александр, скрежеща комбинезоном, упал на колени, пытался его растормошить, поднять, волочь, но понял, что это бесполезно. Дальше он бежал уже один. Ну как бежал – ему казалось, что бежал, на самом деле еле переставлял ноги, сдирая кожу о заледеневшие штанины. А в голове металось комичное: «Да это просто Кранц![2] В июне. Сейчас бы коньяку и под плед…» Мысли путались, ресницы слипались, он брел вслепую, и тут прямо из снега выросли двое. Они копошились с какими-то проводами у насыпи, протягивали, переругиваясь, чиркали спичками. Такие толстые, белые, одетые… «Как это называется? Ту-луп. По-лу-шу-бок. ШУБА».

Тепло!!! Добыть, любой ценой добыть! Терзать зубами, душить руками, сдирать одежду вместе со шкурой!

Он бросился на них – то есть потащился, сгибаясь по режущим ветром. Может, услышав звон льда, которым он оброс, русские обернулись, показали свои свиные хари, красные, распаренные – утрудились, вспотели! Один небрежно поднял автомат, Александр понял, что сейчас все кончится и не видать ему тулупа. С трудом задрав руки, он ревел и пер на них, рискуя нарваться на верную очередь, – но вдруг невесть откуда грянул выстрел, затем второй. Русский упал, упал и второй, и по спинам, по маскхалатам начали расплываться алые пятна.

Уже на четвереньках фон Вельс ринулся к ним, набросился, снимая тулуп с одного, одновременно выворачиваясь, выползая из собственного ледяного комбинезона-гроба, влезая в чужую теплую одежду.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся – и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, всё взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали. Но автомат у одного мертвеца все-таки забрал, прикинул, откуда стрельба, – и шутя, не глядя, благодушно даже выпустил очередь.

Кто бы спросил его: зачем? Ведь наверняка это свой, раз лупил по русским. Да кто знает. Он просто стрелял в ответ, не целясь, наугад. И попал. Послышались стоны и хныканье, точно ныл подстреленный заяц. Александр заглянул за снежный навал – там корчился мордой вниз какой-то тощий человек, плакал, выл, кусал снег, оставляя кровяные следы. И ругался… по-русски?!

«Русский? Стрелял по своим?!»

И был он не один. За него цеплялась, тонко скулила какая-то укутанная баба, скорее девчонка, платок сбился, торчали смерзшиеся кудряшки, на руках – сверток. Вокруг раненого и бабы, спаявшись как комья в снежной крепости, торчали еще несколько сопляков – не поймешь, мальчишки ли, девчонки, – все в одинаковых разбухших тулупах, в мокрых застывших валенках. Тоже попали в воду, теперь замерзают, иные уже окоченели. Александр сгоряча крикнул:

– Вы кто?

Один из «снежков», мальчишка, глянул на него запорошенными снегом глазами, с видимым и огромным усилием поднялся, выпрямился, даже вытянулся во фрунт. И его хриплый шепот прозвучал как голос пастора за стеной в исповедальне, только в нем были и лед, и смертельная усталость:

– Не стреляйте, мой господин. Побойтесь Бога. Мы сами замерзнем.

И фон Вельс не сразу понял, что мальчишка тоже говорит по-немецки. Чисто, старомодно, с библейской правильностью. Он немец, этот мальчик?

С чего-то вдруг – наверное, от тепла, – его разобрала злость: он разорался, тотчас вспомнил все матерные слова, врезался в этот комок из полусдохших, смерзшихся тел, стал тормошить, заставляя шевелиться. И некоторые даже встали, и пытались поднимать других. Лишь курчавая отпихивалась, мыча:

– Фашист… убийца, – и не отдавала из рук сверток.

Оттуда, из глубины грязного мокрого тряпья, чуть слышно постанывали.

Александр оставил ее в покое, поднял какого-то мелкого, белого и уже твердого человечка, прижимая к себе. И они пошли невесть куда, и шли целую вечность, пока из-за метели не вывалились огромные, как белые медведи, фигуры, и была их тьма-тьмущая. Видать, дошли те самые, сибирские. Люто ругаясь, они скидывали с себя тулупы, закутывали в них детей, некоторые оживали, другие умирали. Один мужик, здоровый, лицо ярко-красное, глаза-щелки, похлопал по плечу:

– Оставь, браток.

Александр понял, о чем он говорит, но ребенка из рук не выпустил. Здоровый снова сказал:

– Амба ему.

Фон Вельс машинально переспросил:

– Was ist «amba»? – Но, по счастью, то ли ветер дул в другую сторону, то ли язык окаменел, сибиряк расслышал только последнее слово и подтвердил:

– Амба. Держись, папаша. Или кто ты им? – и, забрав тельце, протянул Александру флягу. – На вот, глотни.

Осовевший от водки и страха Вельс видел, что не достреленный им человек ожил, да еще как. Его перевязывали, а он бился в бабской истерике и орал:

– Свои! Своих же! Детей!

Наконец тот же краснорожий добряк ухватил его за глотку, насильно влил из фляжки и заставил проглотить. Тот хлебнул, но все выл невнятно:

– Воды, всем воды, все хлебнут!

Кто-то пожалел:

– Бедолага-то, господи. Во накатило-то.

Кучерявая льнула к идиоту. Всех троих – раненого, девчонку и ребенка на ее руках – укрыли одним тулупом. И все-таки Александр видел, как сумасшедший таращится, глядя в упор, глаза черные, одновременно жалобные и злые, как у подстреленной дворняги. И баба его смотрела так же, только глазки из-за щек у нее были еле видны.

Александр, чуть оскалившись, погрозил обоим пальцем. Ему-то что? Он не стрелял по своим. Он вообще ни в кого не хотел стрелять.

Тут что-то ткнулось под бок. Фон Вельс глянул – это был тот самый мальчишка, который говорил с ним по-немецки. Видно, что отогрелся, пришел в себя, переодели его в сухое – он и порозовел. Глаза светлые, острые, умные, смотрит исподлобья, рыжеватые брови домиком состроил. Кривит губы, вот-вот закричит: «Враг, хватайте!»

Мальчишка ничего не сказал. Александр распахнул чужой тулуп, прижал к себе чужого ребенка, принялись греться.