Читать книгу Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Галин - Страница 5

Принцип репараций, утвержденный в соглашении о перемирии, гласил, что Германия возместит весь убыток, причиненный немцами гражданскому населению союзников и их имуществу. Однако после заключения перемирия европейские представители Антанты потребовали включить в репарационные платежи, помимо ущерба гражданских лиц еще и косвенные убытки, и военные расходы, тем самым, по сути, превратив репарации в контрибуцию.

Британская комиссия по исчислению репараций, составленная из ведущих представителей правительственных, деловых и научных кругов (отражая мнение Объединенных торговых палат и Федерации британской промышленности) исчислила общую сумму только прямых расходов союзников на войну в 24 млрд ф. ст., проценты по этой сумме составляли 1,2 млрд ф. ст. ежегодно. Таким образом, общая сумма репараций исчислялась в 40 млрд ф. ст. (177 млрд долл.)⁶⁸ Министр финансов Франции определил общую сумму немецких компенсаций в 200 млрд долл. с выплатой в течение 34 лет⁶⁹, американцы остановились на – 22 млрд долл.⁷⁰

Ллойд Джордж назвал эти цифры: «дикой и фантастической химерой»⁷¹. Общая сумма компенсаций, которую требовали Лондон и Париж⁷², была эквивалентна 265–300 тыс. тонн золота⁷³, и в 2,5 раза превосходила величину довоенного национального богатства Германии⁷⁴, или в 200 раз – сумму, которую французы заплатили немцам в 1871 г. и которую французы считали тогда чрезмерной⁷⁵. Тем не менее, 27 февраля 1919 г. «англичане и французы пожелали невозможного, требуя, чтобы Германия оплатила всю стоимость войны…»⁷⁶.

Лидеры обеих оппозиционных партий британского парламента: либералов и лейбористов, обещали заставить Германию заплатить за все «до последнего фартинга»⁷⁷. Не отставала, по словам итальянского экс-премьера Нитти, «наглая и невежественная пресса, которая обманула общественность, убедив ее в том, что Германия может платить 20 или 25 миллиардов долларов в год»⁷⁸. Общество «не удовлетворено термином «предел платежеспособности», который может означать все и ничего…, – заявлял газетный магнат Нортклиф, – Опасаюсь серьезных волнений в стране по этому поводу»⁷⁹. За безусловную выплату репараций выступил даже такой консервативный и авторитетный журнал, как «Экономист»⁸⁰.

Во Франции министр финансов Л. Клоц, по словам Ллойд Джорджа, «возбуждал неосуществимые надежды» и с упорством «всегда отстаивал взгляд, что Германия может и должна заплатить полностью… Весьма способные люди, как Тардье (будущий премьер-министр) и другие почтенные французские государственные деятели, в том числе Думер, впоследствии президент республики, разделяли этот взгляд»⁸¹.

Ллойд Джордж сам виноват в этих непомерных требованиях, заявлял в ответ Кейнс: «Они заплатят за все», он сделал лозунгом своей избирательной кампании. «Политический инстинкт не подвел Ллойд Джорджа. Ни один кандидат не мог противостоять этой программе»⁸². «Не к чему порицать политических деятелей, – оправдывался Ллойд Джордж, – Если они не поведут за собой общественное мнение, которое лишь одно дает им авторитет, они непременно потерпят неудачу»⁸³. «Мы, – пояснял Ллойд Джордж, – явились в Париж уже связанные неоднократными заявлениями по поводу мирных условий, обеспечившими нам поддержку народа и его готовность идти на жертвы, что только и дало нам возможность продолжать борьбу до полной победы»⁸⁴.

Европейские «премьер-министры далеко не обладали полнотой верховной власти, – подтверждал Хауз, – Разбудив во время войны народные страсти, – а это являлось изведанным средством воюющих сторон, – они породили франкенштейнское чудовище, перед которым они теперь сами были беспомощны. Они могли идти на компромисс, если они были достаточно искусны, но уступать им не позволили бы»⁸⁵.

Действительно, на всем протяжении конференции английская и французская пресса обвиняла своих премьер-министров в том, что они обманули доверие своих избирателей «позволив Германии легко отделаться»⁸⁶. А лидеры оппозиции, по словам Ллойд Джорджа, «проявляли исключительную готовность воспользоваться любым недовольством среди сторонников правительства, чтобы вступить в сношение с недовольными и добиться свержения кабинета»⁸⁷.

При этом союзники сами признавали невозможность удовлетворения Германией всех претензий победителей. Этот факт фиксировала ст. 232 Версальского договора, в которой отмечалось, что «союзники и ассоциированные члены признают, что ресурсы Германии… неадекватны требованию компенсации всех потерь и убытков»⁸⁸. Финансовый советник президента Вильсона Н. Дэвис, оценивал текущие платежеспособные возможности Германии в 3 млрд. ф. ст., а максимальные, с частичным покрытием в немецких марках, в 6 млрд ф. ст. При этом в американском меморандуме отмечалось: «целесообразно ли с политической точки зрения потребовать от Германии такую большую сумму…, все это может в конце концов повлечь за собой отказ от мирного договора и привести к нарушению всеобщего мира»⁸⁹.

Советник президента Хауз вообще считал бесполезным пытаться исчислять величину репараций: «Несомненно, что они были больше того, что Германия могла бы уплатить без разрушения экономической организации Европы и поощрения германской торговли за счет самих союзников. Весь мир только выиграл бы, если бы Германия сразу уплатила своими ликвидными средствами»⁹⁰. К подобным выводам, приходил и Кейнс: «страны Европы находятся между собой в такой тесной экономической зависимости, что попытка осуществить эти требования (выплаты репараций Германией) может разорить их»⁹¹.

Для Европы, утверждал Хауз, «лучше признать Германию банкротом и взять с нее столько, сколько она фактически может заплатить…»⁹². В противном случае, предупреждал Кейнс, непосильные репарации приведут: либо к победе большевизма в Германии, что «вполне могло бы стать прелюдией к революции повсюду…, и ускорило бы страшный союз Германии и России»; либо к «победе реакции в Германии, которая будет рассматриваться всеми, как угроза европейской безопасности, как угроза плодам победы и основам мира»⁹³.

Видный американский экономист Т. Веблен еще в 1917 г. заклинал государственных деятелей Запада, в случае если они одержат победу, не подвергать Германию непосильным репарациям и торговому бойкоту – не запускать традиционный механизм возбуждения национальной вражды⁹⁴.

Выход из положения нашел Клемансо, который предложил вообще не включать в договор, какой-либо определенной суммы. «Мсье Клемансо… выступил с заявлением, что о какой бы сумме, в конечном счете, ни договорились эксперты, для предъявления счета Германии эта сумма окажется значительно меньше, чем ожидает французский народ, а поэтому никакой кабинет, который принял бы ее как окончательную, не смог бы удержаться. М-р Ллойд Джордж…, с готовностью присоединился к этой точке зрения»⁹⁵.

«Если бы в договоре была указана цифра в 2,5 млрд ф. ст., – пояснял свое согласие Ллойд Джордж, – ни одно из союзных правительств не удержалось бы, потому что ни один парламент в союзных странах… не санкционировал бы такую низкую цифру»⁹⁶.

В итоге в Версальском договоре относительно величины репараций было записано только то, что: «Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных союзниками и ассоциированными членами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников»⁹⁷. Статья 235 договора предусматривала выплату 1 млрд марок к 1 мая 1921 г., после чего будет определена общая сумма репараций⁹⁸.

При распределении репараций, Ллойд Джордж предложил поделить их в соотношении: 50 % – Франции, 30 % – Англии, остальным странам – 20 %. Клемансо потребовал 56 % и «не центом меньше», Англии оставалось – 25 % и 19 % – всем остальным⁹⁹. По итогам торгов Франции досталось 52 %, Британской империи – 22 %, Италии – 10 %, Бельгии – 8 % и т. д.

В феврале 1921 г. общая сумма репараций была определена в 226 млрд золотых марок (54 млрд долл.). В мае 1921 г. на Лондонской конференции она была снижена до 132 млрд марок ~ 6,4 млрд ф. ст. (31 млрд долл.), что в 3 раза превышало национальный доход Германии в 1913 г., или в 5,6 раза – среднегодовой национальный доход в 1920–1923 гг. В основе расчетов срока выплаты репараций лежала «постоянно сумма, которую Германия сможет уплатить», максимальный срок принимался в пределах 30–35 лет. Так как «При более длительном сроке нарастающие проценты превысили бы сумму ежегодных взносов в счет основного долга»¹⁰⁰. Срок был установлен в 37 лет, с 5 %-ной пеней на просроченные платежи, ежегодный объем выплат составлял 4 млрд золотых марок, т. е. 10 % ВНП 1920–1923 гг.

Назначенные Германии выплаты в несколько раз превышали ее платежные возможности, отвечал на это Кейнс, который пришел к выводу¹⁰¹, что максимальная сумма репараций, которую Германия могла выплатить, составляла всего 2 млрд ф. ст.¹⁰² Эта сумма была озвучена за год до Кейнса в Меморандуме британского министерства торговли от 26 ноября 1918 г., который определял всю сумму репараций (как прямых, так и косвенных) в 2 млрд ф. ст., при этом отмечалось, что «остается еще, однако, установить, возможно ли практически взыскать такую большую сумму с центральных держав…, взыскание этих сумм будет связно с очень серьезным экономическим давлением на центральные державы в течение долгого времени»¹⁰³.

При этом, еще до начала выплаты репараций, Германия должна была удовлетворить ряд первоочередных требований победителей. Целая серия статей была посвящена ликвидации немецкой собственности за рубежом. Представление о них давала ст. 217 договора устанавливавшая, что «союзники и партнеры оставляют за собой право конфисковать и ликвидировать все имущество, претензии и интересы, принадлежащие на дату ратификации договора гражданам Германии или контролируемым ими фирмам, расположенным на их территориях, колониях, владениях и протекторатах, включая территории, переданные в соответствии с положениями договора»¹⁰⁴. И союзники не преминули воспользоваться этими статьями. Французы конфисковали всю частную и государственную собственность немцев в Эльзасе-Лотарингии¹⁰⁵. Американцы секвестрировали всю германскую собственность на американской территории на сумму 425 млн. ф.ст. (более 2 млрд долл., или свыше 8 млрд золотых марок) и захватили германские корабли общим тоннажем вдвое против потерянного.

Еще до выплаты репараций Германия должна была поставить победителям 371 тыс. голов скота, 150 тыс. товарных и 10 тыс. пассажирских вагонов, 5 тыс. паровозов, передать союзникам все свои торговые суда водоизмещением более 1600 т, половину судов водоизмещением свыше 1000 т, четверть рыболовных судов и пятую часть речного флота, поставить Франции 140 млн. т. угля, Бельгии – 80 млн., Италии – 77 млн. а также передать победителям половину своего запаса красящих и химических веществ. По Версальскому договору Германия так же теряла 13 % территории, 10 % населения, 15 % пахотных земель, 75 % железной и 68 % цинковой руд, 26 % угольных ресурсов, всю текстильную промышленность и т. д. Дополнительно Франции были предоставлены в собственность: все права на использование вод Рейна для ирригации и производства энергии, все мосты на всем их протяжении и наконец, под управление немецкий порт Kehl сроком на семь лет¹⁰⁶.

Англичане, в свою очередь, прибрали к своим рукам зоны деятельности германского рыболовного флота. Все крупнейшие германские водные пути были отданы под управление союзников с широкими полномочиями, большинство локального и местного бизнеса в Гамбурге, Магдебурге, Дрездене, Штеттине, Франкфурте, Бреслау передавались под управление союзников, при этом, по словам Кейнса, почти вся мощь континентальной Европы находилась в Комитете по охране водных ресурсов Темзы или Лондонского порта¹⁰⁷. И это была еще только часть всех требований и претензий победителей. «Что за пример бесчувственной жадности самообмана, – восклицал Кейнс, – после конфискации всего ликвидного богатства требовать от Германии еще и непосильных для нее платежей в будущем…»¹⁰⁸.

Репарации объявлялись первоочередной статьей расходования внутренних ресурсов Германии. Союзная комиссия по обеспечению репарационных выплат была «уполномочена осуществлять управление налоговой системой… и внутренним потреблением Германии, а также влиять на экономику Германии путем решения вопросов поставок оборудования, скота и т. д., а также определяя график отгрузки угля»¹⁰⁹. Ст. 241 по сути окончательно превращала Германию в колонию: «Германия обязуется принимать, издавать и осуществлять исполнение любых законов, приказов и декретов, которые необходимы для полного исполнения настоящих положений»¹¹⁰. Чтобы у немцев не возникало иллюзий, ст. 429–430 предусматривали прямую оккупацию войсками союзников германских территорий, в случае: «если… Комиссия по репарациям найдет, что Германия полностью или частично отказывается от своих обязательств по настоящему договору…»¹¹¹.

«Таким образом, – приходила к выводу Германская финансовая комиссия, – германская демократия уничтожается в тот самый момент, когда немецкий народ собрался установить ее после жестокой борьбы – уничтожается теми самыми людьми, которые в течение войны без устали утверждали, что собираются принести нам демократию… Германия больше не народ и не государство, она остается лишь торговым вопросом, отданным кредиторами в руки управляющих… Комиссия, штаб-квартира которой будет расположена за пределами Германии, будет иметь неизмеримо бóльшие права, чем когда-либо имел германский император, под ее властью немецкий народ на десятилетия будет лишен всех прав в гораздо большей степени, чем любой народ в эпоху абсолютизма…»¹¹².

Американские представители на конференции Бэйкер и Стид обвинили англичан и французов в «жадности» и пеняли на Хауза, который дает «жадным все, чего они требуют»¹¹³. Однако «жадность» европейских союзников отчасти объяснялась претензиями самих американцев: европейцы соглашались снизить требования по репарациям, в обмен на пропорциональное снижение их долгов перед Соединенными Штатами[5]. Однако Вашингтон свои военные кредиты союзникам, к союзническим военным расходам не относил, и требовал покрытия по ним в полном объеме, вместе с процентами[6]. «Ни одна встреча в верхах по поводу репараций, – отмечал этот факт Л. Холтфрерих, – не обходилась без единодушного обращения к американским представителям с мольбой о списании внутрисоюзнических долгов. Но каждая такая просьба встречала… отказ США»¹¹⁴.

Кейнс предложил осуществлять выплату долгов через специальные бонны, которыми бы расплачивалась Германия, а получившие их союзники – с США, передавая им право на взыскание долга прямо у Германии, из ее репараций¹¹⁵. В ответ Казначейство США в категоричной форме отказалось даже обсуждать связь между долгами и репарациями. Долг должен быть выплачен и все¹¹⁶. Таким образом, европейцам самим предстояло взыскивать репарации с Германии.

Хауз отрицал распространение союзнических обязательств на свою страну: «Все свидетельствует о том, что союзники все больше утверждаются в своем намерении не возвращать нам денег, которые мы дали им взаймы. И во Франции и в Англии приходится слышать доводы, что мы должны полностью уплатить свою долю в общем военном долге союзников, что мы должны были вступить в войну гораздо раньше, и что их борьба являлась также и нашей борьбой. Что касается меня, то я с этим никогда не был согласен. Я всегда считал, что Соединенные Штаты достаточно сильны, чтобы самим позаботиться о себе; мы никогда не боялись немцев, и мы бы не стали их бояться, даже если бы Франция и Англия были опрокинуты»¹¹⁷.

«Я не верю, что какой-либо из этих долгов будет выплачиваться в лучшем случае дольше нескольких лет», – заявлял в ответ Кейнс, эти военные долги «не соответствуют человеческой природе и духу эпохи»¹¹⁸. В мае 1919 г. Кейнс выдвинул план «Оздоровление европейского кредита», по которому участники войны прощали друг другу свои военные долги. Хауз тогда с тревогой писал президенту «Если мы не добьемся урегулирования расчетов…, то несомненно, что нам не удастся полностью взыскать следуемые нам долги и также несомненно, что мы навсегда станем ненавистны тем, кому мы предоставили займы»¹¹⁹.

«Не кажется ли вам… целесообразным, – продолжал Хауз, – предупредить наш народ о том, чтобы он не ожидал полной уплаты долгов Антанты? Не следует ли подать мысль, что значительная часть этих займов должна рассматриваться, как доля неизбежных наших военных расходов и не лучше ли было бы нам, а не нашим должникам, предложить урегулирование расчета? Если уже делать, то лучше, делать это с beau geste»¹²⁰. К середине 1919 г. Хауз однозначно приходил к выводу, что разоренные войной европейские страны просто физически не смогут покрыть своих долговых обязательств. Требование возврата долгов, по его мнению, привело бы их к банкротству, которое отразилась бы на кредиторах, не менее пагубно, чем на должниках¹²¹.

В поисках компромисса, в обмен на снижение репарационных претензий союзников в Германии, Хауз предложил списать часть их военных долгов Америке. При этом он подчеркивал, что делает это «не потому, что на Соединенных Штатах лежали какие-либо моральные обязательства, а просто исходя из принципа, что с деловой точки зрения долги, которые нельзя взыскать, благоразумнее списать»¹²². Была и другая причина подталкивавшая Хауза. По его словам, над европейскими странами «навис огромный долг, проценты по которому можно уплатить только с помощью чрезвычайных налогов. После войны заработная плата неизбежно должна понизиться, а налоги – повыситься. Это может привести чуть ли не к восстанию»¹²³.

Однако на мольбы европейцев Вильсон ответил отказом, заявив, что он «постоит за свою страну»¹²⁴. Мало того, США в 1922 г. принимают закон Фордни-Маккумбера поднявший таможенный тариф в 8 раз (таможенные сборы, в % от объема облагаемого пошлинами импорта, выросли с 5 до 40 %)¹²⁵, препятствуя тем самым ввозу европейских товаров. Но только посредством продажи своих товаров на американском рынке европейцы и могли получить доллары для погашения своих долгов Соединенным Штатам¹²⁶. В результате повышения таможенных пошлин, расчетная величина европейского долга Америке автоматически возрастала почти на треть.

Версальская конференция закончилась, а вопросы репарационных платежей и долгов так и остались неурегулированными. Вина за это, по мнению Хауза, лежала на лидерах Великих европейских держав: «Если бы в этот критический момент мсье Клемансо и м-р Ллойд Джордж хоть несколько больше доверяли собственным силам, то они присоединились бы к президенту Вильсону и навсегда уладили бы этот вопрос о возмещении немцами убытков», таким образом, можно было бы избежать «в значительной мере ужасных последствий длительной неустойчивости, терзавшей Европу и весь мир в результате того, что мирная конференция закончилась, оставив нерешенной проблему германских платежей»¹²⁷.

Хаузу грех было упрекать европейцев, ведь нерешенной осталась проблема и европейских долгов американцам. Хауз, в этой связи, делал оговорку, намекая, что на позицию президента повлияли «довольно влиятельные элементы американского общественного мнения», которые «откровенно выступали против вильсоновской программы. Их лейтмотивом было: «Пусть Германия заплатит за свои злодеяния»»¹²⁸. Вильсон, конкретизировал Хауз, стоял «перед лицом враждебной и влиятельной хунты в Соединенных Штатах…»¹²⁹.

Основным бедствием, порожденным версальским миром, – по мнению Хауза, – стало именно отсутствие договора об урегулировании послевоенных финансовых претензий: этот договор «предотвратил бы крах валютных систем континентальной Европы. Он помог бы избежать многолетней затяжки в урегулировании репараций, затяжки, которая имела трагические последствия. В центрально-европейских странах бесполезно принесены были в жертву бесчисленные жизни молодежи и стариков; можно было бы избегнуть отчаянной нищеты среди слоев населения, имеющих твердо ограниченные доходы, ставших жертвами обесцененных валют»¹³⁰.

Основная проблема заключается в том, подтверждал в 1923 г. итальянский экс-премьер Нитти, что в результате разорения вызванного Первой мировой, «возможности государств Европы по обмену значительно сократились». И ни одна европейская страна, в том числе «Франция и Италия не в состоянии выплатить свои долги»¹³¹. Безусловное требование Соединенных Штатов по выплате военных долгов, приведет к «еще большему снижению, если не уничтожению, покупательной способности своих лучших клиентов; и это, в конечном счете, наносит Соединенным Штатам бесконечно больший ущерб, чем отказ от всех их кредитов»¹³².

«Наличие огромных военных долгов повсюду представляет угрозу финансовой стабильности»¹³³, – повторял Нитти, и фактически призывал к повторению примера русских большевиков: «Мы не сможем сдвинуться с места, если нам не удастся освободиться от этой бумажной цепочки. Работа по восстановлению может начаться только с аннулирования межсоюзнических долгов»¹³⁴.

* * *

Взыскание репараций началась 9 февраля 1921 г., когда сенат США потребовал от союзников выплаты всех долгов «до последнего пенни». Спустя три месяца в мае 1921 г. в Лондоне союзники предъявили Германии ультиматум, потребовав немедленной выплаты 1 млрд золотых марок, как аванса в счет репараций¹³⁵. Франция отказывалась принимать репарации в виде немецких услуг или товаров. Британия в свою очередь 24.03.1921 приняла Закон о погашении репараций, обложив все ввозимые германские товары 50 % пошлиной (с 26 мая пошлина снижена до 26 %).

К 31 августа 1921 г. Германия выплатила первый миллиард репараций в золотых марках. Деньги были собраны под поручительство международной банковской сети и превращены в тысячи тонн золота и серебра¹³⁶. Продолжение выплаты репараций привело к обрушению марки: если в 01.07.1921 за доллар давали 75 марок, то 01.07.1922–400, а 02.01.1923–7200.

Причина гиперинфляции, утверждал управляющий рейхсбанком Хафенштейн, «коренится, с одной стороны, в непомерном бремени репараций и в отсутствии достаточных источников дохода для формирования сбалансированного государственного бюджета – с другой…»¹³⁷. В гиперинфляции виноват сам управляющий рейхсбанком Хафенштейн, заявлял в ответ британский посол в Берлине лорд д'Эбернон: он «отличается невежеством и упрямством… и приводит в действие печатный станок, не сознавая катастрофические последствия таких действий»¹³⁸.

«Утверждение, что эти (репарационные) выплаты сделали Германию нищей и обрекли немцев на голод, было бы гротесковым искажением фактов», – утверждал один из апостолов либерализма Л. Мизес, «инфляция… не являлась результатом Версальского договора»¹³⁹. Гиперинфляцию в Германии, по мнению Мизеса, «вызвала реализация на практике тех же этатистских идей, которые породили национализм»¹⁴⁰. Гиперинфляция, утверждали, в свою очередь, французские экономисты, была намеренно вызвана германским правительством в целях уклонения от репарационных обязательств. «Вопрос о репарациях Германии, – подтверждает ведущий современный исследователь версальских репараций А. Ритчл, – был проблемой, не столько отсутствия платежеспособности, сколько скорее отсутствия желания платить»¹⁴¹.

Прямо противоположного мнения был итальянский экс-премьер Нитти: «Тот факт, что Франция и Италия, хотя и вышли из войны победителями, не смогли выплатить свои долги или даже проценты по ним, является доказательством того, что Германия, у которой отняли лучшие ресурсы, не сможет выплатить» тех чудовищных сумм, которые потребовали от нее на Парижской конференции¹⁴². Гиперинфляция в Германии, приходил к выводу Кейнс была вызвана «безрассудными», «порочными» требованиями победителей¹⁴³. Для «правительства Германии, – подтверждает экономический историк Г. Кларк, – не осталось других путей к финансированию своих расходов, кроме печатания денег»¹⁴⁴.

Подписавший Компьенское перемирие, и ставший министром финансов, М. Эрцбергер был сторонником самого жесткого выполнения репарационных и долговых обязательств. Он призвал затянуть пояса и «выполнить условия договора, какими бы ужасными они не были»¹⁴⁵. Правые обвинили Эрцбергера «в том, что он был финансовым агентом врагов рейха, стремившихся выжать из немецкого народа все деньги в пользу стран-победительниц»¹⁴⁶. Политика Эрцбергера невыполнима, утверждал в декабре 1919 г. лидер правых в Национальном собрании А. Гугенберг, и приведёт к оккупации Рурской области уже в ближайшее время¹⁴⁷.

В конечном итоге политика Эрцбергера, подводил итог Гугенберг, поставит страну в такую зависимость от иностранного капитала, которая «вернет Германию к состоянию «средневековой деревни», у жителей которой ничего не было, кроме их труда. В такую деревню мог совсем скоро прийти иностранец, предложив крестьянам работу за мизерное вознаграждение. Эту работу жители, скорее всего, примут с благодарностью, потому что с ней иностранец приносил им еду»¹⁴⁸.