Читать книгу Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Галин - Страница 9

Третий пункт вильсоновской программы провозглашал «устранение, по мере возможности, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли между всеми государствами… членам(и) Лиги наций. Оно означает уничтожение всех особых торговых договоров, причем каждое государство должно относиться к торговле всякого другого государства, входящего в Лигу, на одинаковых основаниях, а статья о наибольшем благоприятствовании автоматически применяется ко всем членам Лиги наций. Таким образом, государство сможет на законном основании… сохранить любые ограничения, которые оно пожелает, по отношению к государству, не входящему в Лигу. Но оно не сможет создавать разные условия для своих партнеров по Лиге. Эта статья, естественно, предполагает честную и добросовестную договоренность по вопросу о распределении сырья»³⁰⁰.

Доля США в мировом промышленном производстве в то время более чем в два раза превышала долю всех остальных участников Лиги вместе взятых. Принцип «свободы торговли», при подавляющем экономическом и промышленном превосходстве США, открывал рынки стран членов Лиги для сбыта американской продукции. Англия и Франция более чем отчетливо понимали это. Европейцы, указывал на этот факт глава американского совета по мореплаванию Э. Херли, «бояться не Лиги Наций…, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»³⁰¹.

Но еще больше европейцев страшил более близкий и грозный соперник, указывал итальянский экс-премьер Нитти, – Германия: «Во всех странах Европы преобладает только один страх: немецкая конкуренция»³⁰². Во Франции экономическая мощь даже поверженной Германии вызывала суеверный ужас: «Источники германской мощи, – утверждал Клемансо, – остались в основе своей нетронутыми»³⁰³, в то время, как наиболее промышленно развитые районы Франции, побывавшие под многолетней немецкой оккупацией, были разрушены. «Мы должны быть готовы к тому, что так или иначе нам придется встретиться с неведомой Германией, – восклицала газета «Тан», – Возможно, Германия потеряла свою армию, но она сохранит свою мощь»³⁰⁴. Французы требовали введения ограничений на работу германской промышленности и запрета выпуска главных видов продукции.

«Ллойд Джордж, к этому времени, уже включил в свою предвыборную программу пункт о необходимости «имперских преференций», для «защиты ключевых отраслей национальной промышленности». Нам нужен будет барьер, чтобы не допускать германские товары, – требовал представитель Бельгии Гиманс, – Германия легко может наводнить наши рынки»³⁰⁵. Австралийский премьер У. Хьюз призывал: «обрубить щупальца германскому торговому осьминогу»³⁰⁶.

Версальский договор, как раз и выполнял функцию барьера, закрывавшего Германии, не допущенной в Лигу Наций, рынки сбыта основных конкурентов. Дополнительно, договор предусматривал, что «в отношении импортных и экспортных тарифов, регулирования и запретов, Германия должна на пять лет предоставить наиболее благоприятные условия для союзников и ассоциированных членов»³⁰⁷.

Но это было только началом. По условиям Версальского договора, германский торговый флот, репатриированный и ограниченный союзниками, не мог быть восстановлен в течение многих лет, как следствие Германия могла осуществлять свою морскую торговлю только посредством торговых судов союзников, т. е. с их согласия и на их условиях³⁰⁸. Другой пункт договора требовал, чтобы германская нация предоставила все свои права и интересы в России, Китае, Турции, Австрии, Венгрии и Болгарии в распоряжение победителей. Влияние Германии в этих странах уничтожалась, а капитал конфисковывался. Следующий пункт требовал от Германии отказа от всех прав и привилегий, которые она могла приобрести в Китае, Сиаме, Либерии, Марокко, Египте. Другой пункт провозглашал, отказ Германии от участия в любых финансовых и экономических организациях международного характера³⁰⁹.

Одновременно условия Версальского договора подрывали внутренние основы экономической мощи Германии, на которые указывал Кейнс: «германская империя была в большей степени построена углем и железом, чем «железом и кровью»»³¹⁰. Именно на металлургической промышленности строилась вся база германской химической, стальной, электротехнической индустрии.

С возвращением Франции Эльзаса-Лотарингии, Германия теряла 75 % всех запасов железной руды³¹¹. Если Франция заберет у Германии и уголь, предупреждал экс-премьер Италии Нитти, то «немецкое производство будет обречено. Лишить Германию Верхней Силезии означало бы убить производство после того, как оно было дезорганизовано в самых корнях своего развития»³¹². По Версальскому договору Германия теряла Рур, Саар, Верхнюю Силезию, дававших треть всего довоенного германского производства угля. Кроме этого в течение 3–5 лет после заключения договора Германия должна была поставлять еще почти 25 % довоенной добычи угля в виде репараций и компенсаций Франции, Италии, Бельгии и Люксембургу³¹³.

У победителей, доминировала «одна преобладающая цель: уменьшить конкуренцию Германии», но это восклицал итальянский экс-премьер Нитти, «практически равносильно тому, чтобы сделать невозможным выплату ею военного возмещения»³¹⁴. Действительно, откуда в таком случае Германия могла взять валютные активы для выплаты репараций и собственного выживания?

«Русский вопрос, – отвечал на этот вопрос, Дж. Кейнс, – жизненно важен»³¹⁵. Россия должна была стать «новым каналом» для отвода немецких товаров. Этого, по мнению Кейнса, требовала и объективная необходимость: только германская промышленность, организаторский и деловой талант могут поднять экономику России из руин и в итоге обеспечить Европу зерном и сырьем, «в наших интересах ускорить день, когда германские агенты и организаторы… придут в Россию движимые только экономическими мотивами»³¹⁶.

Но главное указывал Кейнс, заключалось в том, что: «мировой рынок един. Если мы не позволим Германии обмениваться продуктами с Россией и таким образом прокормить себя, она неизбежно будет конкурировать с нами за продукты Нового Света. Чем больше мы будем преуспевать в разрыве экономических отношений между Германией и Россией, тем больше мы будем снижать уровень наших собственных экономических стандартов и увеличивать серьезность наших собственных внутренних проблем»³¹⁷.

Однако доля России в германском экспорте, даже на пике 1913 года, достигала всего 10,8 %³¹⁸. Мало того, существовала угроза того, что экономическое сближение двух стран перерастет в политическое. Эти опасения, казалось, получат реальное подтверждение в 1922 г., когда в Лондоне и Париже, по словам немецкого публициста С. Хаффнера, царил не страх – ужас: Рапалльский договор «нарушал европейское равновесие, поскольку Германия и Советская Россия по совокупной мощи превосходили западные державы»³¹⁹.

Тем не менее, союзники не смогли найти каких-либо других альтернатив. «Если поток товаров из Германии пойдет по старым каналам, предназначавшимся для совершенно других отношений, – предупреждал Д. Штамп (сотрудник созданного в марте 1923 г. «Комитета по экономическому восстановлению», под председательством американского банкира Ф. Дж. Кента), – он переполнит и разрушит их. Поэтому для отвода немецких товаров должны быть созданы новые каналы»³²⁰. Этих каналов найти не удалось и в 1924 г. немецкий экспорт рухнул.

Стремительный рост германского экспорта начнется только после 1925–1926 гг.: в январе 1925 г. истечет 5-ти летний срок торговых преференций для победителей, а в 1926 г. Германия будет принята в члены Лиги Наций³²¹.