Читать книгу Как пальцы в воде. Часть 2 - Виолетта Горлова - Страница 5

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 4

Оглавление

…Уже засыпая, я вдруг ощутил подсознательную тревогу. Несмотря на то что дрема почти овладела моим сознанием, я сделал волевое усилие и разлепил веки. Уставившись в темноту, которая не была абсолютной, я пытался осознать, что заставило меня внутренне насторожиться. Вероятно, какой-то момент, случившийся в течение дня, нечто такое, на что следовало бы обратить внимание. Какой-то момент, действие, слово?… Понимая, что усталость сильнее меня, и мой мозг уже ничего толкового не сможет воссоздать, я повернулся на другой бок, и подумав, что утро вечера мудренее, «выпал» из сознания. Сквозь сон я слышал барабанный стук дождя, но меня уже совсем не раздражали эти монотонные звуки.

Утро встретило меня приветливо; за ночь выплакав всю свою скопившуюся грусть, новый день начинался с надеждой на радость. Ну уж если природа так начинает следующие сутки своего бытия – мне и подавно положено.

Почувствовав голод, я очень обрадовался: разве это не счастье… возможность его утолить отличной трапезой, надеть теплый халат, принять колючий, контрастный душ, поболтать с чудесным созданием, по имени Клео, и с другим, не менее интересным созданием, по имени Фрэнк, послушать великолепную музыку?… И чувствовать себя здоровым, когда ничего не болит, сознание не отягощено неразрешимыми проблемами, а душа – тяжкими грехами… У меня было почти все, чтобы радоваться жизни. Самое главное, что душа не страдала, а проблемы были разрешимы. Во всяком случае, я так хотел в это верить… И верил!

Я вылез из постели, потянулся, ощутив, что все нужное – на своих местах, и никаких тревожных сигналов в моем организме не наблюдается. Не отягощая себя халатом, я прошел в свою ванную комнату, где вообще почувствовал себя налегке. Душ не обманул моих ожиданий, и я вышел из кабинки почти такой же радостный и приветливый, как сегодняшнее утро. Для того, чтобы снять с повестки дня «почти», я, все же надев домашнюю одежду – старый спортивный костюм, спустился вниз. То, что я проснулся самым первым из всех проживающих этой ночью в моем доме, сомневаться не приходилось, но мне хотелось в этом убедиться. Спустя пару минут – убедился. Действительно, какой нормальный человек встает в семь утра (Фрэнк в это время обычно только ложится), если ему не надо идти (бежать, скакать, ехать, лететь) на работу? Ну, разве только, трудоголики от науки и творческие натуры, которых капризная Муза может разбудить в любое время? Тем более что Муза, как правило, женщина. Ну а что можно ожидать от женщины?… всего. И подъем в семь утра – это не самое плохое женское желание.

Завтрак я себе сделал вполне обычный: сок, кофе, английская булочка, масло, мармелад. Ел я медленно, дабы продлить радость от этого действа. Но к этому процессу я присовокупил просмотр новостей по телевизору. И когда я рассеянно слушал одну программу, в большей степени сосредоточившись на своих мыслях, ко мне снизошла «криминальная» или «детективная» Муза, короче, та, которая благоволит незадачливым частным детективам, вроде меня. В передаче говорилось об изнасилованной девочке-подростке, которая вследствие этого несчастья была серьезно травмирована не только физически, но и психически. Став взрослой, эта девушка стала подвергать своих партнеров различного рода унижениям. Что-то щелкнуло у меня в голове: о чем-то таком я слышал или читал… причем совсем недавно. И почему мне этот факт показался важным? Какое он имеет отношение к нашему делу? В тот момент я не имел об этом ни малейшего понятия. Просто я «промаркировал» в своем сознании этот факт. Вернее, не сам факт, а то, что мне он показался важным.

Закончив завтракать в разгаре своих размышлений и не вставая из-за стола, я взял лежащий здесь с вечера блокнот и записал в нем фразу: «Изнасилование – травма – жестокость? Кто и где упоминался?» Затем, чуть успокоившись, я отнес посуду на кухню и вымыл ее.

Часов в девять я получил сообщение от миссис Старлингтон. Она просила переслать ей отчет по электронной почте, так как после церемонии похорон она не сможет с нами встретиться – срочно уезжает по делам компании. Что ж, быстрее попадем на Корсику.

Пока я пересылал отчет, хотя назвать десять очень простых предложений этим громким словом было, безусловно, слишком смелым поступком, но я считал, что важен результат, а не его описание. Результата пока не было, так что же мне тогда было описывать?

Фрэнк появился как-то незаметно для меня. Когда я оторвал голову от монитора ноутбука, он уже стоял рядом со мной и без всякого стеснения, вытянув свою длинную шею, смотрел на компьютерный экран.

Заметив мое наигранное возмущение, он улыбнулся и сказал:

– Я был уверен, что это не любовное послание даме, поэтому позволил себе такую вольность. Ты же не сердишься, Марк? – Он не стал дожидаться моего ответа; его лицо засияло лучистой радостью, широкая улыбка-добротой, распахнутые наивные глаза – любовью ко всему сущему… Что я мог ответить этому святому?…

– Тебе тоже, доброе утро, – вздохнул я.

Мы перебросились приветствиями, и Фрэнк пошел готовить себе завтрак, который отличался от моего только своим количеством, безусловно, в его увеличенном варианте. А я накрыл «стол» для Клео.

До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы обсудить то, что мы с Фрэнком вчера не успели. Сделав себе и Тодескини кофе, я отправился на террасу, где он и Клео уже дышали свежим воздухом, получая удовольствие от совместного времяпрепровождения. Увидев меня, мой приятель что-то прошептал кошке на ухо, и та, спрыгнув с его колен, величественно продефилировала мимо меня на кухню. Мне было интересно, что сказал ей Фрэнк, но спрашивать я не стал, чтобы он не лопнул от самодовольства.

Тодескини поблагодарил меня за кофе, но пригубив, заметил, что любит покрепче! Это было уже слишком!

– Знаешь, Фрэнк, у тебя есть весьма завидное качество, – прокомментировал я его замечание о кофе, усаживаясь в кресло.

– Завидное для кого? – передернул он плечами. – Для тебя или – вообще?

– Очевидно, для меня.

– Ну и какое же?

– Ты в такой вежливой форме умудряешься выносить мозги людям, что не оставляешь им никаких возможностей уличить тебя в этом!

Нисколько не оскорбившись, Фрэнк заразительно рассмеялся, не оставив мне какого-либо выбора; и я тоже расхохотался вслед за ним. Из-за террасной двери показалась мордочка Клео. Интересно, как эту картинку интерпретировало для себя удивленное животное? Но, тем не менее кошка подошла к Фрэнку и запрыгнула к нему на колени, не взирая на его хохот.

Отсмеявшись, мой приятель почти серьезным тоном заметил:

– Давно я так не смеялся. Ну ладно, что там у нас на повестке дня? Summa summarum, так сказать.

– Мы теперь на латыни будем обсуждать наши проблемы? – притворно удивился я.

– К сожалению, нет. В этом вопросе я завидую тебе, – фальшиво огорчившись, он чуть помолчал и, взглянув на меня исподлобья, спросил:

– Ну и что ты в конце концов надумал о нашей мисс Форестье?

Я не спеша допил кофе и сказал:

– Раньше у меня было о ней мнение, которое, как мне казалось, никто и ничто не сможет его изменить. Но сейчас…

– А ты вначале расскажи о том, которое оно у тебя было; чтобы мы могли проследить, скажем, метаморфозы его изменений.

– Хорошо, но, чтобы впоследствии исключить твой гомерический смех, делаю акцент на том обстоятельстве, что с Полин Форестье я практически не общался. За все время мы с ней пару раз смогли обменяться ничего незначащими репликами и не более того. Она мне импонировала, но так, как может нравиться серенькая студентка: заурядная и неинтересная, хотя при этом она хорошо учится и ведет себя прилично, как монашка в вертепе. Хотя назвать ее ханжой я тоже не мог – не было у меня на это никаких фактов. Из таких девушек может получиться отличный образец типичной старой девы: добродетельной, трудолюбивой и напрочь лишенной тщеславия.

– Некоторые мужчины не отказались бы от жены, обладающей такими качествами.

– Если они – импотенты, возможно.

– Необязательно. Ну ладно. Давай о Полин, а то мы сейчас с головой уйдем в различного рода дискуссии, к примеру: «Добродетель и импотенция», «Тщеславие в жизни монашек», «Трудолюбие в вертепе», «Значение заурядности в становлении женщины, как типичного образца старой девы»…

– Фрэнк, оставь словоблудие, – раздраженно перебил я его.

Тодескини поднял руки:

– Извини, Марк. Больше не буду… как ты там сказал… чего «блудие»?

– Чего хочешь!..

– Ну ладно, ладно. Не сердись. Так что ты еще можешь добавить к ее «старому» портрету?

– Больше, пожалуй, ничего, – пожав плечами, ответил я.

– А увлечения у нее были?

Я задумался, вспоминая.

– Этого я точно не знаю. – Мне пришлось признаться в своем неведении. – Но, думаю, нет.

– Ты так думаешь, потому что не можешь представить Полин в постели с кем-либо?

– Нет, не потому. Просто ничего не слышал о чем-то подобном. Не было у Полин романов ни с мужчинами, ни с женщинами, – сказал я, но, поразмыслив, добавил: – Хотя утверждать все же не могу.

– Ну а сейчас?

– При нашей встрече в пабе втроем Полин не смогла хорошо сыграть роль «синего чулка», хотя была почти искренней с нами. Однако что-то меня в ней насторожило, ее откровенность мне показалась какой-то нарочитой. – Я задумался, вспомнив кое-что: – А может, на меня оказало влияние как-то брошенная вскользь фраза Лоры Кэмпион о Полин, что «она-не очень хорошая актриса, несколько переигрывает, выбрав для себя маску кротости и праведности». А если к этому присовокупить откровенное заигрывание с тобой… Подозреваю, мисс Форестье – это один из вариантов «тихого омута», в котором кое-что водится, – усмехнувшись, я замолчал, обдумывая это «кое-что», – не могу сказать, что черти, но, уверен, какие-то их «близкие приятели» – точно.

Фрэнк хмыкнул:

– Если это так, то мне не очень понятно, почему эта мышка так резко сменила имидж девушки, равнодушной к своей внешности, на другой, более кокетливый образ? Ты же сам был удивлен, когда она пришла на первую вашу встречу.

– Не знаю. Я не тонкий знаток женской психологии.

– Жаль, а надо бы. Ну ничего. Я тебя научу разбираться в женщинах, – уверенным тоном пообещал Фрэнк.

– Чему ты меня можешь научить? – возмутился я. – По-моему, все твое общение с женщинами сводится либо к вуайеризму в Интернере, либо к редким вызовам девушек, не отягощенных добродетелью.

– Да? А вот этот, наглядный пример, – Тодескини погладил задремавшую кошку по загривку, – для тебя не является аргументом? – усмехнулся он.

– Тоже, мне, нашел женщину, – презрительно хмыкнул я.

– Пусть небольшой, но показатель. Что-то я не припомню, будучи у тебя в гостях, чтобы Клео забиралась на твои колени, – лукаво улыбнувшись, заметил хакер.

В общем-то, Фрэнк был прав, но я не стал развивать эту тему, сказав:

– Давай ближе к делу.

– Хорошо. Так вот о Полин. Может, девушка в тебя влюбилась? И, делая вид, что строит мне глазки, она пыталась таким образом вызвать у тебя интерес к себе? Так, кстати, бывает.

– Знаю, но это не тот случай. Мне кажется дело в другом.

– В чем же?

– Пока не знаю.

– А что заставило тебя так думать? Она вообще могла нам ни о чем не рассказывать.

– В том-то и дело. Да ты и сам почувствовал ее фальшь.

– Почувствовал, но я не могу понять, к чему его можно отнести в рассказе Полин.

– Слушай, Фрэнк, а давай подойдем к этому делу с другой стороны.

– Давай, – не очень восторженно промямлил Тодескини.

– Я сейчас сделаю предположение, а ты попробуй в моей версии отыскать слабые места.

– За мной не заржавеет!

– Смотри. Мадам Виар позаботилась о семье Полин после смерти Мишель. Так?

– Ну да.

– А с чего бы это? Ведь мы не нашли никаких родственных связей между ними.

– Если мы не нашли – это совершенно не значит, что их не, – парировал он.

– Верно. Поэтому нам придется смотаться к ее матери в клинику.

– Я это и не оспариваю.

– Ну давай все же предположим, что они не являлись родственниками.

– Даже если и так. Но, мадам Виар могла просто искать обездоленных детей для своего приюта.

– Могла, но самолично? С ее деньгами для этой цели могли нанять рекрутов каких-нибудь, студентов. Да масса способов. – Глотнул я остывший кофе. – Здесь другая картина, учитывая, что мадам Виар приехала на похороны, помогла в их организации, проявив особое участие в жизни семьи Полин. С чего бы такая благотворительность?

– Может, мадам Оливия общалась с Мишель и знала о ее родных?

– Возможно. Это, конечно, самое первое, что пришло мне в голову. И я предположил, что, вероятно, она и является нашим неизвестным подсказчиком.

– И каким-то образом ей стало известно, что Мишель умерла не от анафилактического шока? Точнее от него, но с чьей-то помощью?

– Да. И потом, вспомни, – существует еще мужчина, за которого актриса, по-видимому, собиралась замуж и даже родила ребенка.

– Ну, это не точно.

– Я же говорю как о возможной версии, – чуть повысив голос, сказал я. – Любовник-то у нее был. Конечно, нельзя утверждать, что именно от него Мишель родила ребенка, но этот вариант более вероятный, нежели другие. Я, конечно же, сейчас скажу прописные истины, но при расследовании любого преступления первый вопрос, который задает себе детектив…

– Знаю, кому выгодно, – нервно прервал меня приятель. – Этот вопрос известен даже моему Бифу.

– А все мотивы: деньги, страх, ревность, месть, любовь, зависть и прочее, – спокойно продолжал я свою речь, игнорируя выпад Фрэнка, – твоему Бифу знакомы? Может, пусть он возглавит расследование?

На некоторое время в воздухе повисла пауза. Ее нарушила Клео. Она подняла мордочку, посмотрела с немым обожанием на Фрэнка, а на меня – с укором, и сердито мяукнула.

– Хорошо, – ответил мне Тодескини, погладив кошку и допив кофе. – Давай, излагай дальше. Ты же мне сам сказал, чтобы я выискивал слабые звенья, – чуть возмутившись, заметил он.

– Не обижайся. Это я преподаю тебе таким образом теорию расследования.

– А… так это у нас урок. Можно, я потом законспектирую? – издевательским тоном полюбопытствовал Тодескини.

– Можно. Так вот… А на чем я остановился?

– На мотивах.

– Вот видишь. Нельзя отвлекать преподавателя. Вспомни и подумай: откуда аноним узнал, что я занимаюсь расследованием смерти Мишель?

– Дай мне минутку, – попросил Фрэнк. Только не подсказывай! И мне нужно отлить. – Фрэнк посмотрел на Клео и сказал, уже обращаясь к ней: – Ты знаешь, дорогая, мне нужно уйти и кое-что сделать. Не буду тебя смущать подробностями этого процесса. Но поверь мне на слово: это очень важно, причем для нас обоих». – Поднимаясь, он аккуратненько положил кошку на диванчик, а сам отправился в дом. Но Клео, спрыгнув с дивана, последовала за ним! Через некоторое время лохматая голова Фрэнка, позолоченная утренними солнечными лучами, просунулась в дверной проем и спросила:

– Ты будешь еще кофе?

– Лучше – сок. Возьми в холодильнике.

Спустя пять минут вернулся Фрэнк с чашкой кофе и стаканом сока. За ним с важным видом следовала Клео. Он уселся в кресло, а кошка запрыгнула к нему на колени. Идиллия этой пары вызывала у меня умиление.

– Ну и что ты надумал, когда занимался делом, таким важным для тебя и для этого неблагодарного животного? – иронично спросил я, слабо надеясь, что он все же не догадается. Хотя провести связь мог бы даже слабоумный, а к этой категории мой друг, к счастью, не относился. Но иногда мне этого хотелось!

– Ты полагаешь, что это Полин сообщила мадам Оливии о твоем расследовании. А в свое время сама журналистка раструбила всем о Мишель, Кристель, их сходстве и так далее; и об этом не знает в вашем городке только глухой или слепой. – Он замолчал, задумчиво хмурясь. – Нет, слепой тоже бы знал. И о твоем отъезде в Париж мисс Форестье тоже сообщила своей благодетельнице. Думаю, местное «сарафанное радио» работает с применением новейших разработок в информационных технологиях. Так что Полин и Ларс-похоже, все же шпионы мадам Виар, но мелкие, так, «бытовые». уровне. Хотя, кто его знает?

– Значит, по-твоему, смерть Лоры огорчила как мадам Оливию, так и Полин с Ларсом?

– Не знаю.

– Но ведь журналистка была уверена, что после ее посещения школы и встречи с Жюлетт Домье, за ней установили наблюдение.

– Но ты же не обнаружил слежку.

Я уныло кивнул:

– Наверно, когда они меня засекли, то и прекратили наблюдение за Лорой.

А до этой слежки Серж Домье, то есть Морель, стал в круизе ее любовником. Не думаешь же ты, что это было случайностью? – полуутвердительно спросил я.

– Нет, конечно. И полагаю: одно другому не мешает. – Замолчав, Тодескини отхлебнув напиток.

– Что ты под этим подразумеваешь?

Ну а теперь ты подумай. А я пойду переодеваться к церемонии. Время, кстати, почти полдень. Так что поговорим по дороге. Мой желудок уже тихо постанывает: то ничтожное количество «лекарств», которые ты мне выделил, почти закончилось. – Подхватив Клео, Фрэнк прошел на кухню.

От возмущения я даже сразу не смог найти соответствующую моему негодованию фразу. Когда я, чуть успокоившись, нашел нужные слова и зашел на кухню – Фрэнка там уже не было. У пустых мисок сидела Клео и, не мигая, смотрела на меня со всей своей любовью, на которую была способна.

Есть ли более вероломное существо, кроме кошки-женщины? Очевидно, только женщина-кошка.

Спустя полчаса мы выехали из дома, чтобы неспешно доехать до крематория и по дороге купить цветы. Прощальную открытку я писать не стал: мне всегда казалось, что все написанные слова признания в любви или дружбе, кажутся ужасно банальными. Можно ли вообще свои интимные чувства отразить в письме во всей их гамме? Если уж «мысль изреченная есть ложь», что тогда говорить о попытке ее записи? Как сказал кто-то из великих, что «… сказать да можно пятьсот раз, но написать – только один».

Где-то на половине пути погода внезапно испортилась, хотя всего лишь десять минут назад ничего не предвещало такой резкой метаморфозы. Особенно это почувствовалось когда мы вышли из машины, чтобы купить цветы. Безусловно, я не стал связывать этот факт с предстоящим печальным мероприятием, но настроение от такой нерадостной перемены у меня еще более ухудшилось. Поднялся ветер, и некогда голубое небо окрасилось в свинцово-синий цвет. В атмосфере резко запахло ароматами предстоящих шторма и грозы. Влажный воздух неприятно бодрил колючими иглами холода, а выглядывающее изредка неприветливое солнце, похоже, злорадствовало в предвкушении неслабого светопреставления. А может, мне просто так казалось? Как часто мы проецируем свое настроение – как плохое, так и хорошее – на окружающую обстановку, людей и даже погоду. Но все же я был рад, что пока нет дождя. И в какой-то миг вдруг уловил себя на мысли, что думаю только о своих ощущениях, ни разу даже не вспомнив о Лоре. Но, по моему убеждению, она уже была на пороге перехода в другой мир (если уже не перешла) и состояние погоды в Тауринг-Хилле ее вряд ли мог волновать.


Городской ритуальный зал находился на пересечении двух крупных автомобильных дорог, одна из которых вела в деловой центр Тауэринг-Хилла. Еще издалека можно было заметить, что у ажурных ворот центрального входа собралось немало желающих попрощаться с известной журналисткой (в своем завещании мисс Кэмпион сделала приписку, что предпочтение отдает процедуре кремации, при этом сделав акцент на очень скромном отпевании). Ее прижизненный статус и определенная доля известности частично помешали осуществлению последней воли покойной.

Оставив «мазератти» на автомобильной стоянке крематория среди немалого количества других машин, мы направились к центральному входу здания.

Несколько репортеров уже стояли у ворот здания, но явных попыток проникнуть вовнутрь они, похоже, пока не проявляли.

Всю дорогу мы с Фрэнком молчали; не знаю, о чем думал он, но я, как всегда, в преддверии такого рода церемоний, погрузился в философские размышления и сразу даже не заметил, как мой приятель почти весело хмыкнув. Взглянув на него изумленно и собираясь его пристыдить, я уже было открыл рот для этой цели, но хакер меня опередил:

– А кто построил это здание, предназначенное для ритуального прощания, на пересечении двух главных улиц города? Меня весьма заинтересовал этот человек, который, несомненно, обладал своеобразным чувством юмора.

– Почему ты так решил? – удивился я.

– А ты сам не видишь? – Он на миг задумался, а затем продолжил: – Хотя это тоже объяснимо. Когда ты стал жить в Тауэринг-Хилле, то тебе были просто любопытно все, связанной со смертью, а с возрастом твой глаз «замылился», и ты не заметил очевидного. Ведь постоянно наблюдая у этого здания подготовку к траурной церемонии, вряд ли удается забыть о конечной цели человеческого существования.

– Ну и что? Возможно, такое реальное, пусть и косвенное, соприкосновение с чужим финалом не умаляет общей оптимистичной атмосферы города, к тому же часть наших жителей, в силу своей деятельности непосредственно участвуют в различного рода попытках удлинить земной путь горожан, и часто – вполне успешно.

– Да уж… я и забыл, что у вас тут почти половина жителей – медики и научные сотрудники, а у них отношение к смерти весьма специфическое.

– Но ты знаешь, юмористов среди них мало.

– Возможно, тот, кто построил это здание, был их не самым благодарным пациентом.

– Не знаю… Все зависит от угла зрения. Может, как раз наоборот. Он просто относился к смерти с пиететом и таким образом хотел об этом сказать.

– То есть: «помни о смерти»?

– Примерно.

– Ну ладно. Забудем о философии. Тем более что мы уже подошли. Кстати, мне нравится совсем не траурный экстерьер этого сооружения.

Действительно, внешний вид здания, выполненный в современном строгом стиле, не вызывал тяжелых ассоциаций, хотя внутреннее оформление могло было бы претендовать на мрачность атмосферы из-за большого количества элементов декора, окрашенных в темные насыщенные цвета. Но овальная форма двух залов и холла, розовато-бежевый тон стен, очевидно, по задумке дизайнера, должны были внести светлый аккорд в тяжелую атмосферу мероприятий, проходящих в его детище.

Осмотревшись, я заметил, что в небольшом дворе, окружающем здание, немноголюдно. Среди толпы я увидел как знакомых, так и незнакомых мне людей. Последние, как предполагалось, являлись коллегами мисс Кэмпион, были здесь и другие представители СМИ – дамы и мужчины академического вида, некоторых из которых можно было лицезреть по телевизору.

Зайдя вовнутрь здания, я увидел распорядителя траурного действа. Тридцатилетний Майкл Бойс – приветливый и обычно жизнерадостный молодой человек, воплощение жизнерадостности и оптимизма, стоял в центре светлого холла и с подобающей случаю печалью на лице направлял вошедших гостей в зал для прощания. На нем был темно-серый костюм, из нагрудного кармана которого выглядывал уголок белоснежного носового платка. Мой костюм, по сравнению с его элегантным и стильным туалетом, наверное, казался нарядом учителя приходской школы.

Проходите, пожалуйста, в Лиловый зал, – поставленным голосом пояснял Бойс. Молодой человек был родом с юго-востока Англии, и в его речи иногда проскальзывали элементы «еstuary English». – Он кивнул точеным профилем в левую сторону, и его безупречно уложенные, будто приклеенные, светлые волосы даже не шелохнулись. Майкл задержал свой взгляд на красивой и стройной девушке, вошедшей в помещение, но через секунду он вновь смотрел на центр вошедшей толпы, продолжая пояснения: – Проходите, пожалуйста, за мной. – Нестройным рядом мы прошли через ореховые двери, миновав небольшой холл с искусственным гротом. Последний раз я здесь был около года назад, но с тех пор ничего в холле не изменилось: стены лилового цвета, пастельного тона ковровое покрытие, подходящие друг к другу диваны и кресла лилово – кремовой палитры, элегантные приставные столики, матовые бежевые светильники, благодаря которым все окутывалось теплым рассеянным светом.

Печально и понимающе улыбнувшись, мистер Бойс сделал шаг по направлению к обитой темно-лиловой кожей двустворчатой двери. Распахнув ее и обернувшись к нам, привычным ровным голосом он добавил: – Прошу.

Большой зал был слегка вытянут в лиловое «яйцо», в конце которого на темном мраморном постаменте, возвышался вишнево-коричневый гроб, на небольшом расстоянии от него, чуть ссутулившись, стояли родители Лоры; немного поодаль от супругов Кэмпион застыли в скорбных позах несколько пожилых мужчин и женщин, вероятно, родственники Лоры, которых я не знал, но догадывался об их родственных связях, основываясь на прежних упоминаниях о них в рассказах журналистки. Несмотря на то что Джеймс Кэмпион поддерживал свою супругу под руку, выглядел он хуже женщины, – более осунувшимся и смертельно уставшим. Резко постаревший мужчина не спускал с несчастной матери их дочери горестных, полных боли, глаз. Дебора Кэмпион смотрела в пространство прямо перед собой и, похоже, не замечала ничего вокруг. Элизабет Старлингтон и Фред Хантер, стоявшие неподалеку, смотрелись вместе достаточно гармонично и казались супружеской парой, прожившей в браке несколько десятилетий. Эдвард и Линда, неслышно переговаривающиеся друг с другом, тоже составляли достаточно милый тандем. С правой стороны от постамента полукругом расположились Дэвид и Эмма Старлингтон, Джеймс Локхарт, Алекс и Анна Теллер. Чуть поодаль стояли супруги Таунсенд, их дочь Мирел, Кристиан и Кейт Стюарты. Ларс Слэйтер стоял в стороне от этой группы скорбящих, во всяком случае, выражение их лиц было именно таким. Отдельными группами стояли и другие желающие проститься с Лорой Кэмпион, но я не стал особо заострять внимание на этих бывших знакомых людях умершей женщины. Замыкали толпу вновь прибывших Энн Старлингтон и Полин Форестье. Энн была в строгом темно-синем брючном костюме, но выглядела весьма привлекательно, и я не заметил в ее лице особой печали. А вот Полин была более опечаленной, хотя, возможно, это ее серо-коричневое мешковатое платье создавало такой мрачный эффект. Что же касается остальных – на их лицах застыли оттенки, родственные горю, скорби, сожалению… Только искренность выражения этих чувств у некоторых присутствующих могла быть всего лишь маской.

Подойдя ближе и тихо выразив свое соболезнование супругам Кэмпион, мы положили букеты бордовых роз на усыпанный другими цветами постамент. Вскоре за нами последовали и другие. По одному или парой люди подходили к гробу, чтобы выразить соболезнования супругам Кэмпион и постоять рядом. Здесь были редакторы нескольких журналов, журналисты, преподаватели университета и некоторые жители города, то есть те люди, которых сочли нужным пригласить супруги Кэмпион. Все они подходили к Деборе и Джеймсу – сказать несколько добрых слов и выразит свое соболезнование.

Пожаловали пятидесятилетний поджарый и энергичный Роберт Харлин, мэр города, и шестидесятилетний суперинтендант Говард Чемберс. Приход этих «шишек «объяснялся, разумеется, известностью покойной журналистки, хотя и не такого масштаба, о котором она, вероятно, не так давно мечтала.

В какой-то момент мне стало тяжело дышать: атмосфера небольшого зала казалось густой и осязаемой из-за тяжелого сладковато-приторного аромата цветов. Траурная музыка звучала тихо, но спустя несколько минут она смолкла. Повисла давящая тишина, холодная и тягостная. Но неожиданно взревел басами орган. Спустя некоторое время музыка почти затихла. Все медленно потянулись к более комфортной зоне и расположились в удобных креслах. К импровизированному алтарю подошел преподобный Джейсон Коварт и стал читать молебен. Затем он сказал несколько слов о замечательных качествах покойной журналистки, и в его словах не было лицемерного преувеличения, нередко звучащего в таких случаях.

Некоторое время я находился в какой-то прострации, очнувшись только тогда, когда услышал: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой…». Затем священник огласил волю покойной о кремации. Все встали почтить память Лоры Кэмпион минутой молчания. Вновь тихо зазвучала музыка. И все, тихо переговариваясь, стали выходить из зала.

Погода радовала отсутствием дождя. Люди группами проходили к стоянке, где садились в свои машины и разъезжались. Хотя, думаю, что многие из них направлялись в паб «Веселый вдовец», предварительно заказанный для продолжения этой церемонии. Мы с Фрэнком тоже направились туда. Благо он был в десяти минутах ходьбы. Когда мы зашли в паб, то в нем царила обычная, совсем не тягостная обстановка. Здесь был организован поминальный банкет по типу «шведского стола», состоящий из сэндвичей, большого количества закусок и напитков. Люди стояли по двое или группами. Все мило беседовали между собой и, казалось, уже почти никто не вспоминает об умершей женщине. Мне уже не хотелось есть, и я остановил свой выбор на чае с печеньем. Фрэнк, к моему удивлению, тоже не стал есть много, утолив голод одним сэндвичем с паштетом и двумя чашками чая. Когда мы вышли на улицу, и я взглянул на своего приятеля, тот, поняв мой невысказанный возглас удивления, прокомментировал свое поведение:

– Я надеюсь на вкусный обед в «Эйфории», который ты мне когда-то обещал. Но, чтобы ты не очень-то переживал, предстоящую трапезу оплачу я.

– Нет уж, – не очень громко возмутился я. – Не нужна мне твоя благотворительность, Фрэнк. Я вполне могу себе это позволить. Тем более что ты опередил меня этим предложением.

Дорога домой заняла не более пятнадцати минут. Погода застыла в своем мрачном, пасмурном состоянии, а я почувствовал себя уставшим и сонным. Фрэнк, судя по его виду, тоже хотел спать. Поэтому по возвращении домой и заказав билеты в Аяччо, мы присоединились, образно говоря, к Клео, то есть разошлись по спальням, чтобы пару часов поспать.

Заснул я быстро, даже не успев как следует помучиться перед тем, как крепкий сон взял в плен мое сознание. Проснулся тоже легко и сразу же ощутил на себе благотворное действие такого отдыха; никаких сновидений я не помнил, казалось, что мой мозг был отключен на некоторое время, и теперь, отдохнув, он был способен к активной работе, впрочем, как и весь мой организм.

Я принял душ и почистил зубы. Повертев перед зеркалом свое лицо, решил, что моя щетина пока еще не нуждается в дополнительном слайсинге.

Спустившись на кухню, я выжал себе стакан апельсинового сока. Тот, что нам сделала миссис Риттер, мы выпили быстрее, чем она, по-видимому, могла предполагать. Я собирался выйти на террасу, чтобы проверить состояние атмосферы, а затем уже, с учетом этих наблюдений, подобрать себе костюм для похода в ресторан. Но Фрэнк подошел вовремя и, заметив, что я наслаждаюсь напитком, попросил стаканчик сока и для себя. Отказать гостю я не мог, поэтому пришлось отложить погодную диагностику на потом, которое «случилось» спустя пять минут.

Вечер обещал быть прохладнее, чем обычно. Немного постояв на террасе и поболтав с Фрэнком, я возвратился на кухню, наполнил кошкины миски едой, хотя Клео пока еще не показывала своей мордочки. А затем поднялся к себе и, открыв платяной шкаф, вынул светло-серый шерстяной костюм и голубую рубашку, галстуком я решил пренебречь, но чуть брызнул на себя одеколоном, имеющий древесно-сафьяновый аккорд.

Спустился в гостиную, включил телевизор и стал смотреть новости в ожидании Тодескини. Тот появился минут через двадцать, и я, оценив его скромность, облегченно вздохнул: на Фрэнке был обычный классический светло-коричневый костюм, терракотовая рубашка, галстук цвета шоколада и такого же тона остроносые туфли. Свою медную гриву мужчина собрал в хвост. Шлейф его туалетной воды был легким и освежающим, в нем явно ощущалась цитрусовая нотка. В целом, надеюсь, наш внешний вид не должен был оставить равнодушным женщин, имеющих тонкий вкус. Впрочем, дамам, не имеющим такового, мы тоже могли быть интересны в качестве потенциальных собеседников и не только, хотя вряд ли они могли бы нам составить приятную компанию.

Еще не было семи, когда мы вышли из дома, направляясь в «Эйфорию». Вечерние сумерки окутали густой парк, но уличные светильники мягко растворяли сгущающуюся тьму, и наша прогулка до торгового центра оказалась очень приятной.

У входа в «Колбу» мы заметили колоритного парковщика в униформе, присматривающим за немалым стадом «бентли», «феррари» и «ламборджини».

Вход в развлекательную часть центра был отдельным. На первом этаже нас встретил галантный и приветливый мужчина в смокинге. Он проводил нас к лифту, и в сопровождении девушки модельной внешности мы и еще несколько человек так быстро взлетели на последний этаж здания, что я даже не успел хорошо оценить внешность «стюардессы». У входа в зал ресторана нас встретил представительный метрдотель, который провел нас к угловому столику у окна. Стеклянные стены и потолок помещения создавали фантастическую атмосферу: просто дух захватывало! Небольшой зал в форме круга, такой же формы невысокие столики, удобные кресла. Интерьер – в мягкой зеленовато – голубой гамме, ненавязчиво мерцающая золотисто-розовым светом круговая подсветка-весьма впечатляющий дизайн. Не менее сказочная панорама открывалась и за прозрачными стенами ресторана по всей окружности зала: темно-синий Ла-Манш, сверкающая огнями набережная, зеркальная амальгама озера, холмы, парки, леса…

Начало вечера Фрэнку понравилось. Зал ресторана был полон, но в силу того, что каждый столик был огорожен узорчатой ширмой, гости чувствовали себя свободно и обособленно. Музыкальный фон импонировал своим мелодичным и негромким звучанием; сентиментальная грусть саксофона навевала приятные романтические воспоминания. На столике, у края столешницы – электронный планшет-меню, а на подсобном столике – обычные папки с меню и винной картой.

Я спросил у Фрэнка, пробовал ли он молекулярную кухню. Тот ответил, что – нет, но сегодня не упустит такой шанс. Мы недолго выбирали блюда – Фрэнк доверился моему вкусу. Пока мы неспешно потягивали бургундское, в качестве закуски к аперитиву нам принесли полые яичные скорлупы, заполненные нежнейшими взбитыми желтками с заметным ароматом кленового сиропа, – комплимент от шеф-повара. Затем на стол прибыли зелень, овощи и луковые равиоли в капустном консоме. Спустя полчаса, когда закуски были съедены, я решил пройтись в туалет. Гости ресторана были заняты трапезой и неспешным общением. Возможно, среди них были и мои знакомые, но увидеть их из-за ширм было не очень-то легко. Конечно, в ресторане отдыхало немало туристов, хотя наш город пока не относился к популярной курортной зоне. Приятная и праздничная обстановка зала способствовала отличному настроению отдыхающих и неспешному комфортному времяпрепровождению.

Когда я возвращался к своему столику – обратил внимание на незнакомую женщина, которая шла мне навстречу. Чем-то она зацепила мой взгляд: несмотря на немолодой возраст – где-то под шестьдесят – эта дама обладала какой-то особой красотой. Для меня эта «особость» состояла в умении достойно преподнести свой биологический возраст, не прибегая к каким-либо ухищрениям, вроде пластики, липосакции и прочих «фокусов «современных косметологических технологий, превращающих пятидесятилетнюю женщину в рано постаревшую девушку с гладким лицом и морщинистой шеей или шестидесятилетнюю даму, хватающуюся за ушедшую молодость скрюченными артритом пальцами, но обладающей кукольной талией, объемным бюстом и пухлыми губами. Незнакомка была достаточно высокой и стройной, ее светлые пепельно-русые волосы были уложены в аккуратную, короткую стрижку, обрамляющую овальное лицо, черты которого были тонкими, хотя, может, не совсем правильными. Пронзительные голубые глаза мельком скользнули по мне, но я успел в них рассмотреть какой-то интерес, впрочем, это мне могло просто показаться. Моложавая дама была в брючном костюме светло-голубого, небесного цвета, который ей, безусловно, шел. Ее легкая походка, конечно же, не была девичьей, но прямая спина женщины, ее распрямленные плечи и чуть приподнятый подбородок свидетельствовали либо об аристократическом происхождении, либо о хорошем хореографическом прошлом.

Присев за свой столик, я почему-то продолжал думать об увиденной только что женщине. И это, по-видимому, отразилось на моей физиономии, потому что Фрэнк спросил меня удивленным тоном:

– Марк, неужели это произошло?

– Что? – опешил я.

– Твое лицо… Неужели в старой доброй Англии даже приведения, забыв об элементарном такте, стали появляться в туалете, нарушая тем самым законное право на уединение и мешая нормальному течению физиологических процессов добропорядочных посетителей ресторана?

Тяжело вздохнув, я задал вопрос, ответ на который стал интересовать меня не так давно:

– Фрэнк, такому красноречию, вернее, многословию ты научился у Бифа?

– Нет, я всегда был такой. Веришь, Марк, с детства борюсь с этим недостатком.

Но у тебя было действительно такое лицо… Хотя ты всего-навсего отлучился в туалет. Что я должен был подумать, глядя на тебя? Расскажи мне, что с тобой произошло, дабы я не строил фантастических гипотез.

– Да ничего особого не произошло… так… увидел видел одну женщину…

– Кого? – недоуменно спросил он.

– Незнакомую женщину.

– А что, всех остальных присутствующих здесь женщин ты знаешь?

– Нет, конечно. Просто эта дама меня чем-то заинтересовала. Ладно, забудь. Это абсолютно неважно, – заторможенно промолвил я. Давай лучше продолжим ужин.

Совсем за короткое время мы умяли: легкое соте из морепродуктов, морских ежей, обернутых в хрустящие морские водоросли, деревенские стейки с бархатным пино-нуар и слоеные пирожные с пьемонтским каштановым кремом. В общем-то, многочисленных взрывов вкусовых ощущений мы получили сполна. Нас выручало только то, что мы успевали чередовать эти вспышки чревоугодия с переживанием дальнейшего послевкусия между подачей блюд и походами в комнату, предназначенную для выполнения других физиологических актов. И все это время меня не покидала мысль о встреченной мною незнакомке. Что-то в ней было особенное, кроме ее красивой достойной старости, но сформулировать свой непонятный и даже странный интерес к ней я так и не смог. Мне стало любопытно: с кем она пришла на ужин. Я сказал Фрэнку, что спущусь в туалет, и встал из-за стола. На ходу я вынул мобильный телефон, делая вид, что разговариваю по нему. Незнакомку я увидел почти сразу: она сидела у противоположной дуги полукруга зала, там тоже были столики, рассчитанные на двоих гостей. Но визави этой женщины я не мог рассмотреть. Нужен был какого-то предлог пройти в ту сторону, и его отыскать мне не составило труда.

Недалеко от столика незнакомки, тоже за столиком для двоих, сидели Дэвид Старлингтон с каким-то собеседником, скорее всего, с Джеймсом, так сказать, интимный вечер двух любящих сердец. Дэвид тоже заметил меня и кивнул. Я ответил ему тем же, направляясь к его столику, на ходу придумывая какую-либо просьбу. Подойдя к ним и поздоровавшись, я принес извинение за свое вторжение и спросил у Дэвида, когда мне можно будет с ним проконсуль– тироваться по поводу одного дела. (Придумать «дело «я успею потом, если это будет нужно.) Пока тот, приняв важный вид (впрочем он у него всегда был такой), отвечал мне, я успел рассмотреть – с кем пришла в ресторан заинтересовавшая меня дама. Я предполагал, что ее спутник – почтенный мужчина, возможно, супруг или друг, но напротив дамы сидела девушка с темно-каштановыми густыми волосами с прической – длинное «каре». Она что-то ела, и мне не удавалось рассмотреть ее лицо. Но через несколько секунд девушка подняла глаза и посмотрела на меня – наши взгляды встретились. Мне уже можно было оставить Дэвида с Джеймсом в покое, что я и сделал и, позабыв о своем намерении посетить туалет, возвратился на свое место. Странно, но темно-карие глаза за прозрачными линзами очков той девушки – даже не глаза – а взгляд, мне показался смутно знакомым: эту особу я определенно где-то встречал, но где? Размышляя об этом, я показался Фрэнку рассеянным. Но на его вопрос о моей прострации я не стал отвечать, сконцентрировавшись на своих мыслях, но старательно делая вид, что меня интересует трапеза. И, надо заметить, спустя небольшой отрезок времени восхитительным блюдам удалось направить течение моих мыслей совсем в другое русло.

Как пальцы в воде. Часть 2

Подняться наверх