Читать книгу Критический порог. Истории с реанимации - Виталий Ковригин, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Он очнулся от того, что кто-то ткнул его пальцем в грудь.

— Олег Викторович! Олег Викторович, вы меня слышите?

Голос знакомый. Протопопов с трудом разлепил веки. Перед ним стоял Денис Сергеевич, заведующий реанимацией. Молодой еще, лет сорока, но лысеющий, в очках с толстой оправой. Протопопов знал его по работе — Денис Сергеевич иногда курил на крыльце, и они перебрасывались парой фраз. О погоде. О футболе. Ни о чем.

Сейчас заведующий смотрел на него не как на знакомого охранника, а как на сложный случай.

— Слышу, — прохрипел Протопопов. Горло пересохло, язык прилип к небу. — Воды.

— Сейчас вас попоят — Денис Сергеевич повернулся к медсестре: — Давление сто на семьдесят, держится. Кардиограмма в норме. Но ферменты высокие. Обширный передний инфаркт, будем наблюдать. Дайте ему попить.

Протопопов слушал краем уха. Он пытался осмыслить, где находится. Палата. Маленькая, на две койки, но соседняя пустая. Стены выкрашены в бледно-голубой — успокаивающий цвет, который в реанимации должен навевать покой. На него он навевал тошноту. Окно зашторено, но сквозь щель пробивается серый утренний свет. Утро. Значит, он пролежал ночь.

Он попытался пошевелиться — и понял, что привязан. Руки зафиксированы мягкими лентами к поручням кровати. В левой руке — катетер, тянущийся к капельнице. На груди — датчики, на пальце — зажим пульсоксиметра.

— Это еще зачем? — он дернул правой рукой. Лента держала крепко.

— Чтобы вы себе во сне не навредили, — спокойно ответил Денис Сергеевич. — Сейчас одну руку отвяжем. Лежите.

— Мне домой надо, — сказал Протопопов. Голос прозвучал глухо, но в нем прорезалась привычная командирская нотка. — Когда отпустите?

Денис Сергеевич посмотрел на него поверх очков. Без злобы, но твердо.

— Олег Викторович, сейчас вы не об этом думаете. Вы пациент. Самый тяжелый в отделении. Если будете дергаться — сердце остановится. Я его запущу, но вам же хуже будет. Лежите. Смирно.

Протопопов хотел ответить что-то резкое, но передумал. Во-первых, сил не было. Во-вторых, Денис Сергеевич был прав. Он это чувствовал. Сердце билось неровно, с перебоями, как старый двигатель, который вот-вот заглохнет.

— Дети приехали? — спросил он.

— Жена звонила. Сказала, что будет после обеда. Дочь с ней. Сын из Тольятти выехал.

Протопопов кивнул. Ира придет. Дочка Аня — она в институте, на первом курсе. Сын Кирюха из Тольятти — двадцать два года, уже взрослый, но Протопопов до сих пор звал его Кирюхой, от чего сын бесился.

— Курить охота, — сказал он.

— Нельзя.

— Знаю, — Протопопов закрыл глаза.

Денис Сергеевич вышел. Медсестра — молоденькая, с короткой стрижкой — поправила капельницу, проверила датчики и тоже ушла. Протопопов остался один.

В палате было тихо. Монитор пищал ровно — ровно настолько, что этот звук уже стал фоном. Где-то за стеной шуршали шинами каталки, говорили приглушенные голоса. Обычная больничная жизнь. Он знал ее изнутри. Только теперь он был не по ту сторону.

Он лежал и смотрел в потолок. Белый. Подшивной. Обычный потолок.

— Ну и как ты тут оказался? — спросил он сам себя.

Ответа не было. И так всё понятно. Курил много. Давление не лечил. Нервы. Работа — ночные смены, сутки через трое. В пятьдесят три года такие фокусы не прощают.

Он вспомнил, как вчера упал. Как лежал в луже, как его тащили. И как потом… потом был коридор. Зеленые стены. Дуля.

«Бред, — подумал он. — Лекарства. После такого всякое мерещится».

Но он помнил запах. Дешевый одеколон, которым они все брызгались в 90-х. И золотой зуб. И улыбку.

— Дуля, — прошептал он. — Приснится же…

Он повернул голову к углу палаты. Там стояла тумбочка, на ней — стакан с водой, графин, какая-то папка. И больше ничего.

Пусто.

Он выдохнул. Нервное. С сердцем шутки плохи.

Он закрыл глаза. Подумал об Ире. Как она сейчас? Наверное, плачет. Она всегда плакала, когда что-то случалось. Он вспомнил, как они познакомились. 2003 год. Он тогда уже отошел от дел, пытался легализоваться, открыл маленький магазин стройматериалов. Она пришла покупать краску для стен. Взгляд у нее был испуганный — она только развелась, с двумя пацанами на руках. Он тогда подумал: «Эта не сломается». Не сломалась. Вытянула его из пьянки, из депрессии, когда бизнес рухнул. Устроилась медрегистратором в эту же больницу, потом его сюда же пристроила. Охрана. Чистая работа. Честная.

Она не знала. Ничего не знала. О 90-х. О том, что было до нее.

Он никому не рассказывал.

Сознание уплывало. Не резко, а плавно, как будто его уносило течением. Он слышал писк монитора, но звук становился всё тише, всё дальше. Потом он услышал другой звук. Шаги. Мягкие, но тяжелые. Кто-то шел по коридору. Не по больничному — по бетонному. Цок-цок-цок.

Он открыл глаза.

Палата изменилась. Стены стали серыми, бетонными. Окна исчезли. Вместо лампы дневного света — голая лампочка под потолком на скрученном проводе. Она раскачивалась, и тени ходили по стенам.

Он лежал на той же койке, но койка стояла посреди пустого гаража. Или подвала. Бетонный пол, бетонные стены, железная дверь.

Он попытался встать — не смог. Тело не слушалось.

Дверь открылась.

Вошел Дуля. Все в том же кожаном пальто. За ним — двое. Савва и Гвоздь. Они остановились у порога. Молчат.

Дуля подошел к койке. Сел на край. Койка прогнулась под его весом.

— Ну что, Прот, — сказал он. — Как себя чувствуешь?

— Это сон, — сказал Протопопов. — Я знаю. Это сон.

— А ты проверь, — Дуля улыбнулся. — Ущипни себя.

Протопопов дернул рукой — руки были свободны. Он ущипнул себя за предплечье. Больно. Очень больно.

— Это не сон, — сказал Дуля спокойно. — Это другое. Ты между.

— Между чем?

— Между жизнью и смертью. Там, — Дуля махнул рукой куда-то вверх, — твое сердце колотят, как старый «Москвич». А здесь — ты. Настоящий.

Протопопов смотрел на него. Дуля выглядел точно так же, как в последний раз, когда они виделись. 1997 год. Бар. Стрелка. Дуля тогда сказал: «Я иду разбираться. Если не вернусь — ты за старшего». Не вернулся. Расстреляли из машины.

— Ты чего пришел? — спросил Протопопов. Голос не дрожал. Он научился не показывать страх еще в 90-х.

— Я ж говорил. Проведать. — Дуля достал из кармана пачку сигарет. «Мальборо». Красная пачка. Те самые. Он протянул Протопопову: — Будешь?

— Сердце.

— А здесь нет сердца. Здесь ты. Бери.

Протопопов взял сигарету. Дуля щелкнул зажигалкой — старой, металлической, «Zippo». Он помнил эту зажигалку. Дуля никогда с ней не расставался.

Они закурили. Табачный дым наполнил бетонную клетку. Протопопов затянулся и почувствовал, как легкие наполняются горечью. Знакомой. Давно забытой.

— Помнишь 95-й? — спросил Дуля, не глядя на него.

Протопопов замер.

— Какой 95-й?

— Ты знаешь какой. — Дуля выпустил дым в потолок. — Коммерсанта того. Помнишь?

— Не было ничего, — сказал Протопопов слишком быстро.

— А вот Савва говорит, что было. — Дуля кивнул на дверь, где стояли двое. — Он там был.

Савва — низкий, коренастый, с лицом, которое помнило огонь — кивнул. Молча.

— Ничего не было, — повторил Протопопов. Сигарета дрожала в пальцах.

— Хорошо, — Дуля встал. — Не было. Мы подождем. — Он потушил сигарету об бетонный пол. — У нас времени много. А у тебя — не очень.

Он пошел к двери. Савва и Гвоздь посторонились, пропуская его.

— Дуля! — окликнул Протопопов.

Тот остановился. Обернулся.

— Зачем вы пришли? На самом деле.

Дуля посмотрел на него. Долго. И сказал тихо:

— Там, на той стороне, никто не проходит один. Мы всегда встречаем своих. Ты знаешь. — Он помолчал. — И еще. Она тоже придет. Рано или поздно. Она ждет.

— Кто?

Дуля не ответил. Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим металлическим лязгом.

Савва и Гвоздь остались. Стояли у двери, смотрели. Не двигались.

— Что вы на меня смотрите? — крикнул Протопопов. — Чего вам надо?

Они молчали.

Савва открыл рот. Протопопов ждал, что он скажет. Но вместо голоса изо рта Саввы повалил дым. Черный, густой. Как из горящего автомобиля.

— Убирайтесь! — заорал Протопопов.

Он проснулся с криком.

Палата. Голубые стены. Монитор. Запах хлорки.

— Олег Викторович! Олег Викторович, тихо-тихо!

Медсестра — та самая, молодая, с короткой стрижкой — держала его за плечо.

— Вам приснилось? — спросила она.

Протопопов тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле. Подушка — больничная, казенная — промокла насквозь.

— Приснилось, — выдохнул он.

— Хотите, я вам успокоительное поставлю?

— Не надо. — Он закрыл глаза. — Воды дай.

Медсестра протянула стакан с трубочкой. Протопопов сделал глоток. Вода была теплая, с привкусом пластика. Но горло перестало саднить.

— Вы кричали, — сказала медсестра. — Кого-то звали. Дулю? Это кто?

Протопопов посмотрел на нее. Девчонка. Лет двадцать пять. Ничего не знает. И не должна знать.

— Друг старый, — сказал он. — Умер давно.

Медсестра кивнула, но в глазах мелькнуло что-то — то ли испуг, то ли жалость.

— Вам надо отдыхать, — сказала она. — Правда. Врач сказал, что сегодня вас будут вводить в медикаментозный сон. Чтобы сердце разгрузить.

— В кому, что ли? — спросил Протопопов.

— Ну да. Искусственную. Это не страшно. Просто поспите.

Протопопов кивнул. Посмотрел на угол палаты. Пусто.

— Посплю, — сказал он. — Ладно.

Медсестра вышла. Он остался один.

Он смотрел в потолок и думал. Дуля. Савва. Гвоздь. Они ждут. Она тоже придет. Она.

Он вспомнил. Не всё. Но достаточно. 1995 год. Коммерсант. Долг. Они приехали к нему домой. Там была девушка. Молодая. Он выстрелил.

«Нечаянно, — сказал он себе. — Нечаянно вышло».

Голос внутри усмехнулся.

«Да ты ж и сам не веришь».

Он закрыл глаза. В углу палаты, за тумбочкой, кто-то стоял. Он не видел, но чувствовал.

Он не стал открывать глаза.

— Подождите, — сказал он тихо. — Я всё вспомню. Я всё помню.

В углу было тихо. Но кто-то там был. Он знал.

Отлично. Погнали третью главу. Здесь впускаем жену — простую, уставшую женщину, которая ничего не знает о прошлой жизни мужа. И даем первую развернутую сцену из 90-х — как начиналась эта дорога.