Читать книгу Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди - Виталий Шипаков - Страница 1

ПРОЛОГ

Оглавление

«Это было в те далекие года,

О которых не осталось и следа.

Это было в той загадочной стране,

О которой не пригрезишь и во сне»


(Н.С. Гумилев)

1

Весна года 1583 от Рождества Христова выдалась на Руси довольно поздней. Холодное мартовское солнце не спешило растопить снега, словно опасаясь обнажить скрытые под ними, черные от гарева пожарищ раны государства Московского.

Великий князь и первый царь всея Руси Иван Васильевич Грозный покидал Коломенский монастырь. Три дня да три ночи, проведенные в молении пред ликами святых угодников и чтении Священного Писания, не сумели снять холодной пелены тоски с царева сердца, а причина тосковать у государя была. Все чаще подававшая о себе знать телесная немощь убедила владыку православного, что конец пути его земного близок.

Суда людского дел своих Иван Васильевич вовсе не страшился. Делить людишек, как зверье, на две стаи – овец и волков, он еще с младенчества привык. Овец, то бишь рабов, царь просто презирал, но волков-господ еще и люто ненавидел. Дай им волю так, как встарь, растащат державу по уделам, а там глядишь, не с востока, так с запада новая орда нагрянет, и тогда конец Руси Великой, православной – более она уж не поднимется. Нет, государству лишь один правитель нужен. Ведь не волею своей, а по велению Всевышнего стал Иван царем в сей земле. С него за Русь Святую на том свете и спросится. Вот его-то – божьего суда так страшился грозный повелитель. Господь-то видит, что дела творятся на Руси неправедные, что не райскими садами, а головешками горелыми проявилось царствие Иваново.

Покидая божий храм, царь глянул напоследок на иконы, и взгляд его остановился на Георгии Победоносце. Богомаз изрядно постарался над своим творением. Глаза Георгия светились отчаянным, почти разбойным блеском. Угодник божий будто бы хотел сказать:

– Не боись проклятых супостатов, мы с тобой еще им всем покажем, как Русь не уважать!

Да, в заступничестве именно этого святого так нуждался сейчас Иван Васильевич. Подойдя к святому образу, он припал губами к руке, сжимающей копье. Страх отпустил, тело снова ощутило прилив уже, казалось бы, навек покинувших его сил.

– Но ведь я же еще жив, и все поправить можно. В поле, от сухой сор-травы огнем очищенном, лучше хлеб родится, краше цветы цветут, – с надеждою подумал Грозный и, постукивая по полу железным посохом, направился к выходу.

Сойдя со ступеней храма, Иван Васильевич взглянул на свою свиту. Несмотря на сгорбленность и редкие седые волосы, он своим взглядом хищника-орла мог повергнуть в страх любого. Саженного роста стремянные, похожие на вставших на задние лапы матерых медведей, при появлении повелителя встрепенулись, как напуганная стайка малых птах. Не успел еще Иванов посох вонзиться в снег, а конь уже стоял пред ним, и могучий детина, распластавшись на карачках, подставил спину под государев сапог. Царь легко вскочил на вороного, без единой подпалины коня. Почуяв седока, тот взвился на дыбы, государь перехватил свой посох острием вперед и сделался на миг похожим на витязя с иконы. Однако сходство было очень мимолетным – слишком черен оказался конь, слишком сгорблен да угрюм был всадник.

Первыми, пустив вперед собак, тронулись псари и стремянные, составив небольшой, душ в двадцать, передовой отряд. Когда они отъехали саженей на полсотни, Иван Васильевич тронул вороного и тот неспешно зашагал по их следу. Остальная дворня ехала, чуть приотстав, в полном молчании. Вид озабоченного, погруженного в думы повелителя устрашил это сборище много повидавших на своем веку удальцов. Каждый знал, что задумчивость царя может вмиг смениться вспышкой безудержного гнева и тогда…

Пьяный дух весны да ласкающая взор зелень сосен, стражами стоявших по обеим сторонам пути, окончательно успокоили Ивана. Согретый снова пробудившейся в нем жаждой жизни, он стал выискивать причины неудач своих.

2

Как ни прикинь, а корень бед в одном таился: не было у грозного властителя под стать ему столь же грозного войска. Поначалу, пока громил бояр да посылал на плаху родовитых князей, вполне опричников хватало, набранных из всякого отребья. Первый шаг к завоеванию чужих земель тоже без особых трудностей удался. И Казань, и Астрахань у нехристей отвоевали, грань державы до Уральских гор продвинув. Хотя, сказать по совести, походы эти от междоусобных стычек мало отличались. Кто они вообще, люди русские, Иван Васильевичу на – попеченье богом данные, как не народец древней Киевской Руси, изрядно кровью монгольской поразбавленный. Ведь даже у святого князя Дмитрия Донского, когда он на поле Куликовом орду громил, двое лучших воевод – Андрей Черкизов да Семка Мелик, татары-полукровки были.

Основную силу русской рати, как при отце Ивана и даже его деде, составляла конница дворянская да рать в дни военные из мирных мужиков набираемая. Ну, с дворянами еще куда ни шло, хотя почти что половину их, причем особенно лихих, опричники сгубили, но с мужиками дело обстояло вовсе худо – какой в бою с холопа лапотного толк.

Вот с такой ватагой полудикой и задумал православный государь воевать католиков поганых. Затяжною стала та война, что называется, на истощение. Поначалу шляхта сильно не усердствовала, но с избранием на польский трон Стефана-короля1 все круто изменилось. Силою ума и жаждою завоеваний новый польский король не уступал царю московскому. Однако, не в пример Иван Васильевичу, был Баторий героическим вождем. От того и угодил из захудалых князей мадьярских на польский трон. С его приходом приняла война ход более стремительный и очень опасный для Руси.

Так что на закате царствия Иванова положение дел в его державе сделалось весьма печальным. Было за что Господу гневиться на грозного царя. Непомерной гордыней обуянный, он не к славе Русь привел, а на грань погибели поставил, к временам великой смуты подвинул. И теперь, держа свой путь от Коломенского монастыря в кремль Московский, Иван Васильевич думал только об одном:

– Где взять воинов, за царя и веру православную жизнь отдать готовых, но не только славно помереть, а и одолеть врага способных.

3

Помыслы иметь свойственно не только повелителям. Тем душа живая и отличается от мертвой, что мечется в бренном теле, на поступки разные толкает. Скакавший во главе передового отряда Васька Грязной, тезка и племянник казненного царем за трусость известного опричника, тоже был изрядно озабочен. Искал он, как и государь, спасения, но не души и Родины, а собственной шкуры.

Не в пример своему дяде, Василий оказался очень прозорлив и уцелел, когда была изничтожена опричнина. Как ни чудно, причиною тому стал Крымский хан. Воспользовавшись тем, что войско русское увязло в Ливонии, Гирей2 прорвался через редкие заслоны и осадил Москву. Тогда Иван Васильевич призвал кромешников3 на оборону собственной столицы, но те обделались со страху, да почти все сбежали из кремля, словно крысы с тонущей ладьи. Однако Васька был в числе немногих, кто откликнулся на государев призыв. Он-то сразу же уразумел – не станет трусоватый царь биться с нехристями, а скорей всего, укроется в какой-нибудь там Туле или Ярославле. Так оно и вышло, и Грязной не только голову свою на плечах сохранил, но и остался служить при государе.

Однако, на земле ничто не вечно, а уж на русской-то тем более. С недавних пор Васька начал ощущать охлаждение к нему государя. Все реже стал Иван Васильевич прибегать к его советам, все чаще стал на нем недобрый взор останавливать.

В отличие от властелина своего, кромешник быстро отыскал достойный путь к спасению.

– Бежать, похоже, надо из Москвы, причем куда подалее. В ту же Польшу окаянную, как, к примеру, князь Андрюха Курбский. Но бежать так вдруг, конечно, не пристало. Надо рухлядь нажитую, которую на нескольких возах не увезешь, в золото иль камни обратить. С голым задомто не то что в Польше, а и за Урал-камнем4 делать нечего. Опять же грамоту желательно добыть, лучше из посольского приказа, чтоб служилые людишки на границе не перехватили. Оно, конечно, так, но на все это время надо, а много ль у меня его осталось? – подумал Васька и украдкой глянул на царя.

Даже с расстояния в полсотни саженей он ощутил смертельный холод, исходящий от этого черного, похожего на хищную птицу, человека. Опыт прежних лет подсказывал – состояние отрешенности, в котором пребывал Иван Васильевич во время моления в монастыре, непременно сменится кровавым пиршеством с человеческими жертвоприношениями. Что не он на этот раз станет жертвой, уверенности у Грязного не было. Вряд ли столь долго зреющая буря насытится головою какого-нибудь захудалого псаря.

Озираясь по сторонам, Васька принялся искать, куда же можно направить государев гнев, но сквозь редкие прогалины в лесу порой виднелись только скорбные останки ранее сожженных деревень. Лишь около полудня он увидел сверток влево от дороги, изрядно поизрытый конскими копытами. Остановив отряд, Васюха взял двоих бойцов и углубился в лес. Через несколько минут езды меж поредевшими деревьями они заметили огромное, сияющее голубым отливом снежное поле, посреди которого расположилось поселение. По величине его и добротности нетрудно было догадаться – принадлежит оно хозяину далеко не бедному и является, скорее всего, подмосковной усадьбой какого-либо князя аль боярина. Желтизна свежеоструганых бревен возведенного вокруг частокола и самих строений ярко свидетельствовали о том, что сия вотчина поставлена совсем недавно, не далее минувшей осени. И тут Василий наконец припомнил:

– Да это ж земли князя Ромки Новосильцева. Здесь еще большое озеро имеется, сейчас, похоже, льдом да снегом скрыто.

Всплыло в памяти и то, как лет двенадцать–пятнадцать назад он участвовал в грабеже княжеского дома.

– Хорошенькое тут место для людей, лишних встреч не ищущих. Ничего не скажешь, выбрано с умом: от большой дороги рядом, но проезжим путникам в глаза не бросается, – гадливо улыбаясь, подумал Грязной. Непонятным оставалось лишь одно – не вернулся ж с того света казненный князь Роман, чтоб погорелое жилище заново отстроить.

Однако малость поднапрягши память, он и тут нашел разгадку. От кого-то доводилось Ваське слышать, будто брат казненного изменника Димитрий из дальних странствий воротился. Слыл тот Митька человеком непростым. С юных лет отбился от родного дома и скитался где-то по делам посольского приказа. То в Стамбуле, у турецкого султана, то в Крыму послом царя Ивана был. А еще ходили слухи, что сей князь на Дону среди разбойников-казаков порядки наводил и даже вместе с теми самыми казаками в походах польских участвовал.

– Ты знаешь что-нибудь про Митьку Новосильцева? – спросил кромешник своего сподручного.

– Палач Данила говорил, что он минувшей осенью старшин казачьих государю на смотрины приводил, но как прознал про братову погибель – сразу скрылся. А еще тот кат рассказывал – при князе женщина была необычайной красоты, кровей шляхетских, и он ее Бориске Годунову своей женою представлял, – охотно поделился сплетней тот и тут же предложил:

– Да ты Мурашкина спытай, на его подворье и сам князь, и разбойники-казаки останавливались. Мишка тоже со шляхтой воевал, тоже со всякой сволочью якшался.

Превеликая радость охватила все поганое Васькино нутро, от ее избытка аж кругом закружилась голова. Ведь далеко не каждый день даже при его пронырливости удается заговоры против государя раскрывать, жизнь спасать царю Ивану Грозному. Пылкое воображение негодяя ярко рисовало, как подосланные девкой-еретичкой князь с казаками нападают на надежу-государя. Подлый доносчик сам уже почти что верил в свой навет.

Развернув коня, он крупной рысью поскакал к оставленному на дороге воинству. Его люди, сбившись в нестройную толпу, ощетинились на лес стальными жалами пик и бездонными зрачками пищалей5.

– Молодцы, этих шибко-то учить не надо, – мелькнуло в голове ретивого слуги царева, но на всякий случай Васька все ж таки предупредил:

– Когда стану государю бить челом, рта не раскрывайте, кивайте только головами. Ежли кто чего взболтнет – языки повырежу.

Как только царь приблизился к принявшему бойцовский вид дозору, Грязной упал с седла и, стоя на коленях, бодрым, исполненным отчаянной решимостью голосом зачастил скороговоркою:

– Надежа-государь, лихие люди подлую измену затевают, убить тебя намереваются. Ватагою с полсотни душ здесь засадою стояли, да я их издали еще заприметил. Похоже, убоялись злыдни нашей силы и в лес ушли. Дозволь пойти вдогон, путь мной уже разведан. Там, не более чем в полуверсте, у супостатов целая крепость, в ней, наверно, и укрылись.

При этом он то прижимал ладони к сердцу, то хватался за стремя повелителя.

Еще более нахмурив свои густые, распластанные над орлиным носом брови, Иван Васильевич строго оборвал Васюхину болтовню.

– Какая крепость, какие люди? Ты что, совсем умом рехнулся от усердия, иль не проспался до се?

– Я так думаю, что это Митька Новосильцев с дружками-казаками подлость эдакую сотворить решил. Видать, за родственников да за сожженное именье мстить удумал, – нисколько не смутившись, продолжил лепетать Грязной. – Он же все эти годы на польском порубежье от гнева твоего скрывался, яко бы при войске состоял, а сам, видать, на той войне с католиками снюхался. Наверно, от Батория, который силой воинской нас не может одолеть, и получил наказ – внутри державы русской бунт поднять да тебя, солнце наше красное, подло извести.

Крепко взволновался грозный царь от этих новостей, но, еще не веря до конца в услышанное, недоверчиво вопросил:

– С чего решил, что он поляками подослан? Мог и сам за кровь родную на месть пойти. Мало, видать, я этих псов княжеского звания пообезглавил да конями разорвал, вот теперь мне доброта моя лихом и отзывается.

– Нет, надежа-государь, наверняка поляками подослан. Верные люди донесли, что шляхтянка-девка красоты невиданной при Митьке состоит. Это только ведь у нас, православных, верное понятие имеется, будто баба почти не человек, а у католиков поганых ни одно большое дело без вмешательства греховниц мокрохвостых не обходится. Более того, доподлинно известно, что венчался Новосильцев с католичкой. Стало быть, он, нечестивец, не одного тебя, помазанника божьего, но и самого Христастрадальца предал.

Грязной уже почуял – семена его навета нашли удобренную землю. Окончательно осмелев, доносчик наконец-то поднял голову и посмотрел на государя. Взглянул – и страшно сделалось. Таким Васька повелителя еще не видел. Из привычно желтовато-бледного лик царя стал темно-голубым, почти что синим. Вылупленными от ярости очами, он, казалось, готов был поглотить не только хитрого раба с его наветами, но и окрестный лес, а может быть, и всю свою неблагодарную державу. На сиреневых губах выступила пена, как у загнанного коня, она ошметками летела на дрожащий подбородок. Жаль, кромешник в душу царскую заглянуть не мог, а то б увидел там кусочек льда заместо сердца. Новая волна холодной жути окутала Ивана Васильевича. С трудом разжав сведенные судорогой челюсти, он, клацая зубами, еле слышно прошептал:

– Ну поехали, показывай.

Взятый в плотное кольцо охраной, по старой памяти одетой в черные хламиды, в которой было на сей раз три сотни душ, царь двинулся за Васькой вслед. Как только миновали лес, Грязной остановился и, указав перстом на вотчину, истошно воскликнул:

– Вот оно, вражье логово.

Однако, как ни напрягал свой взор Иван Васильевич, но не то чтобы вооруженных, а вообще живых людей по наружную сторону ограды, и впрямь напоминавшей крепостной частокол, только шибко низкий, разглядеть не смог. Впрочем, это мало что значило. Ни отсутствие бойниц, ни нарядный вид украшенных железными звездочками ворот, ни даже мирный запах хлеба, исходивший от вьющегося над печной трубой дымка, не могли уже спасти сию усадьбу от погрома.

Упершись полным ненависти взглядом в крест над куполом дворовой часовенки, государь перекрестился, вдарил посохом о землю и голосом, скорей похожим на звериный рык, распорядился:

– Покарать воров-изменников, покарать христопродавцев!

4

Между тем в рядах царевой черной рати наступило оживление. Весть о том, что Васька Грязной государевых врагов, из Польши засланных, в боярской вотчине нашел и сейчас ее придется штурмом брать, обрадовала всех. Надоело добрым молодцам вот уже который день то мотаться по пустынным дорогам, то, подобно истинным монахам, на воде да сухарях в обители сидеть, грехи замаливать. Оно, конечно, христианину покаяться не грех, но не согрешив, чего же каяться? А Иван Васильевич в последнее время шибко присмирел, отошел от дел кровавых, так что его людям вроде и виниться не в чем. Душа-то человеческая лишь тогда очищение от скверны искренне требует, когда в скверну эту самую с головою окунется.

Улыбались слуги царские, глядя на усадьбу. Вид ее особой угрозы не таил, чай, не крепость Казанская, под ударами трех сотен сабель как орех расколется. Зато, надо полагать, за частоколом что поесть-попить найдется, да и девицы-красавицы наверняка имеются. В любой вотчине дворовым девкам быть положено. Хоть одна-то на десяток всяко будет.

Лишь начальник ближней государевой охраны князь Никита Одоевский да полусотня его бойцов мыслями похабными себя не тешили и особой радости от предстоящей драки не испытывали. Ангельские крылья у них тоже не росли, но до того, как в кремль попасть, беречь монаршую особу, довелось им побывать на войне и своим телом холод вражьей стали отведать. Так что служба развратнаяопричная честь и доблесть воинскую из их сердец до конца еще не вытравила.

Из всей Васькиной болтовни князь Никита понял лишь одно – за частоколом засели воровские казаки и им сейчас придется не с боярскими холопами бодаться, а скрестить клинки с вольными сынами батюшки Дона.

– Даже если и приврал Грязной и не полсотни казаков, так они от скомороха Васьки и побежали бы, но если хотя б десяток станичников всерьез решили дать нам бой, многих голов недосчитаемся, – подумал он и подъехал к повелителю.

Неотрывно следивший за «крепостью» Иван, почуяв приближение воеводы, обернулся, в глазах царя горел адский огонь лютой ненависти.

– Государь, может, я к ним съезжу да от твоего имени ворота прикажу открыть, авось разбойники и покорятся? А тогда уж как положено дознанье проведем. Сказать по совести, сомнения меня одолевают – с чего это казаки вдруг удумали здесь, под Москвой, шалить, что им, Дона с Волгой и Диким Полем6 мало?

Огонь в глазах царя Ивана полыхнул еще сильней, губы вновь скривила судорога.

– Какие, к черту, казаки? Что, Никитка, свое княжеское достоинство никак не можешь позабыть? Собратьев Новосильцевых выгораживаешь? Ступай на штурм, тебе главным быть повелеваю. С Грязного в воинских делахто проку, что шерсти со свиньи. Да смотри, чтоб ни один не ушел, ежели что не так, головой ответишь.

Несправедливая обида задела князя за живое. Густо покраснев, он дерзнул сказать ответное слово.

– Государь, преданность моя тебе известна, она не словесами, а двенадцатью рубцами на теле грешном моем доказана. Ну а голову, когда захочешь, можешь снять.

– Не боись, ждать долго не придется, – рыкнул царь, однако тут же более сдержанно добавил:

– Вот что, Никита, князя Митьку Новосильцева мятежного да его челядь, будь то поляки, казаки иль сам черт из преисподни – всех можете кончать. Живьем возьмете – хорошо, казним примерно. А не сдадутся – и не надобно, только головы доставишь на показ. А вот девку, Батореву лазутчицу, непременно живой схватить. Я с ней сам дознанье проведу.

На губах царя отобразилось подобие улыбки, а полыхавший в глазах огонь ненависти сменился похотливым блеском.

– Ну, чего стоишь, пошел, – подтолкнул Иван Васильевич воеводу рукоятью посоха. Затем позвал обретавшегося поблизости Ваську и, кивнув вслед Одоевскому, распорядился:

– Пригляди за ним да насчет девки помни. Живой доставь, нетронутой, не то я тебя, жеребца, до преж того, как на кол посадить, самолично выхолощу7.

Поклонившись до земли, тот побежал за князем Никитой, кляня в душе надежу-государя:

– Туда же, старый черт! Уже одной ногой стоит в могиле, а все ему девок подавай, что ты делать-то с ней будешь, пень трухлявый. Хотя, оно, конечно, нежелательно, чтоб царь с полячкой новосильцевской свиделся, – размышляя на бегу, решил Грязной.

– Шляхтянки шибко хитрые и щедрые на любовь, очарует сучка государя своими прелестями да между делом наплетет, чего не надобно. Прощайся тогда, Вася, с белым светом, за неправедный навет Иван Васильевич не помилует.

Поравнявшись с Одоевским, он натянул на свою песью морду доброжелательную улыбку и почтительно спросил:

– Кого первым-то на штурм пошлешь, Никита Иванович? Своих орлов аль моим людишкам дозволишь?

– Ну ты и сказанул, Василий, какой там штурм. Я сейчас ворота вышибу да ребят своих вокруг забора порасставлю, чтоб никто не сбег, а ты уж далее действуй, в грабеже с тобой мне не равняться, – презрительно скривился Одоевский.

– Вот и ладненько, как говорится, каждому свое, – покорно согласился Грязной. На редкость злопамятный, на сей раз он даже не заметил оскорбительной выходки Никиты, не до обид ему было, опять нахлынули воспоминания о делах давно минувших дней.

5

Когда в прошлый раз громили вотчину Новосильцевых, молодому, тогда еще ретивому Васюхе с шибко сладкой девкой довелось здесь переведаться. Нагрянули они не как теперь, средь бела дня, а темной ночью. Бегали по княжескому терему с факелами, вроде как изменников, но на самом деле добычу выискивая. Тут-то он небольшую дверцу под лестницей и заприметил. Саданул плечом для верности, а та незапертою оказалась. Влетел в светелку, чуть лампадкой освященную, да принялся что поценней выискивать. Глядь, а из-под постели чья-то ножка торчит с ноготками розовыми. Рванул Грязной ее к себе и девку выудил. Когда тянул-то, рубашонка задралась, так что она сразу перед ним во всей своей красе предстала – тело белое, словно молоко, волосья черные, кучерявые, длинные и вся такая крупная да мягкая. Тут уж он свою мужскую силу достойно проявил, насиловал несчастную всю ночь почти что беспрестанно, даже про грабеж и службу царскую забыл, сердешный. На этом, правда, сладкие воспоминания и заканчивались, потому что далее было то, что и по сей день вызывало в черной Васькиной душе смутную тревогу.

Нехорошей девка оказалась, под конец всю радость спортила. Василий-то ей лиха не желал, по крайней мере живой хотел оставить, а она…

Поначалу шибко перепугана была, толком даже не противилась. Ну, маленько взвыла да подергалась, когда обабил он ее, так это дело-то житейское. А когда уже все кончилось, и Грязной собрался уходить, тут беда и приключилась. Ей бы, бабе новоявленной, без чувств лежать, иль слезы лить по утерянной невинности. Так нет же, эта тварь неблагодарная вдруг ни с того ни с сего как рысь лесная на него накинулась. Лицо ногтями стала рвать, затем вовсе за нож схватилась, что у Васьки на поясе висел. Тут уж делать было нечего, кистенем негодницу успокаивать пришлось. Вдарил-то всего один лишь раз, правда, угодил в висок. Та тихо застонала, вновь подергалась в недолгой судороге и затихла. Васюха, хоть и молод был, но все ж сообразил – девка-то, видать, непростая, раз в отдельных покоях обитала, наверно, княжья родственница. Княгинь с княжнами, конечно, тоже можно насиловать и убивать – эка невидаль, но только с разрешения царя. За своевольство эдакое Иван Васильевич по головке не погладит. Но и это полбеды, другое хуже. Не всех же Новосильцевых они поизвели, наверняка, какая-то родня осталась. Коль прознают про его злодеяние, да еще свершенное без дозволения государя, непременно станут мстить. Ходи потом и жди, когда тебя ножом пырнут иль удавку на шею накинут. Чтобы избежать огласки им содеянного, Василий сунул убитую в мешок и под видом рухляди награбленной унес из терема, а когда в лес уходили по дороге той, что шла вдоль берега, он ее и вовсе в воду скинул, потому и озеро запомнилось.

– Может, и на этот раз что подобное случится, – подумал Васька, вспомнив про полячку, о которой рассказывал собрат-кромешник, и аж прижмурился от удовольствия. В тот же миг ему явился прекрасный лик замученной девицы, аж касанье губ ее почувствовал, только не горячих, как тогда, от покусов чуть солоноватых, а холодных, словно лед на озере, ставшем для красавицы могилою.

Прозорлив был нелюдь, но не догадался, что сие есть смерти поцелуй, о своем приходе возвестившей. Что господь опять привел его на это место, дабы покарать за злодеяния, и не рукой надежи-государя, а длиннопалою, унизанной перстнями рукой Георгия Победоносца, сошедшего с небес на израненную землю русскую в образе донского казака, лихого есаула8 Ваньки Княжича.

6

Тем временем сорок всадников из отборной полусотни Одоевского уже пошли на штурм. Молча, ничем себя не выдавая, они приблизились к вотчине и стали брать ее в кольцо. Цепь окружения получилась довольно редкая, но вполне достаточная, чтоб пресечь попытку бегства через частокол. Князь Никита в разговоре с Васькой несколько слукавил, просто он решил сберечь подвластных ему людей.

– Нечего зазря лбы под пули казачьи подставлять, пускай Грязной со своею шайкой их отведает.

Однако распоряжение государя о поимке Новосильцевской полячки делало его участие в погроме неизбежным, а потому сам Одоевский и десяток наиболее испытанных бойцов должны были вершить куда более опасные дела.

Княжья правая рука, Афонька Рубленый – лихой вояка, получивший прозвище за разукрашенное сабельными шрамами лицо, и еще двое воинов уже заканчивали приготовление тарана. В три топора они свалили самую высокую сосну и выволокли ее на дорогу, направив толстый заостренный комель в сторону ворот.

– Пора, – взмахнул рукой начальник царской стражи.

Правильно истолковав сей знак как приказ к началу нападения, бойцы разобрались по пятеро с каждой стороны тарана, ухватились за самые толстые сучья и, сначала шагом, а затем все более ускоряя бег своих коней, понеслись к воротам. Скакавший в первой паре Рубленый сумел ударить прямо по засову, тот хрястнул, переломленный чудовищным ударом, створки разлетелись в стороны, и люди Одоевского первыми ворвались в опальное именье. Князь Никита поспешил за ними, напрягая слух, чтобы по пальбе хоть как-то оценить число врагов, но то ли вой опричников заглушил ее, то ли никакой пальбы и вовсе не было.

7

Ох, не прав был грозный царь Иван Васильевич, деля род людской лишь на рабов да господ. Водились в земле русской и иной породы человеки, другим странам вовсе неведомые, которых даже он своими подданными разве что с большой натяжкой мог считать, а звались они казаки. Само слово это от татар пришло, поначалу было вроде как ругательным. Так ордынцы обзывали голь перекатную, дани-подати платить неспособную. На Святой Руси, монгольским игом да междоусобьем разоренной, голи этой много появилось. Но нет худа без добра, в человеке, доведенном до последней крайности, превеликая отвага пробудиться может, безграничной волей порожденная. Волен нищий люд в делах своих и нет на него удержу, ведь терятьто ему нечего. Страх добра лишиться иль родни над бродягой обездоленным не тяготеет, потому что нет их у него. Даже жизнь сама – земное бытие – горемыками не очень ценится, даром, что ль, в народе русском говорится – чем так жить, так лучше помереть.

Чтобы в мире сем существовать, любой твари пропитанье требуется. От того и приходилось людям вольным, злой судьбой от всего освобожденным, на грабеж идти, разбоем бытие свое оправдывать. Грабить – тоже дело непростое. У себе подобной голи перекатной взять особо нечего, да и недостойно для христианина, отвагой воспылавшего, у нищего посох отбирать. Значит, грабь богатых ну и, знамо дело, нехристей. Но богатство то, как девка-потаскуха, завсегда сожительствует с силой, и чтоб взять его, другая сила требуется. Дабы обрести могущество, люди вольныеотважные потянулись к оружию.

Вот таким причудливым манером гости вечные земли священной русской – отчаянье и бедность – из людишек сирых да убогих умудрились выковать доселе небывалую породу человечью – умелых воинов, отвагой окрыленных, ничьей власти над собой не приемлющих, а название сохранилось прежнее – казаки.

Теперь уж не презренье или жалость, а совсем иные чувства это слово стало вызывать: уважение, злобу или даже страх – разно относился православный люд к этим воинам непокорным.

Дабы быть подальше от Москвы с ее ярыгами приказными9 и прочим «крапивным семенем», обитали казаки на дальних рубежах государства русского. Большей частью на Дону ставили они свои станицы, по-простому говоря, поселенья воинские. Изо всех пределов матушки Руси бежал народ в станицы эти. И не только холопы с мужиками, но и люди познатней, заслужив от батюшки-царя топор или петлю на шею, шли искать спасения в казачьем войске. Начальствовали в той гулящей вольнице избранные атаманы, но их власть была довольно призрачна. За добычи неправедный дележ иль напрасную погибель казаков легко могли собратья взбунтоваться да атаманского звания лишить, а то и вовсе утопить в Дону.

В земле копаться эти головы лихие считали делом недостойным, потому война и стала их призванием. Драться казаки могли что конными, что пешими, притом любым оружием, а умение им владеть ценилось превыше всяких прочих добродетелей. Безо всякого царского указа, по своей разбойной волюшке совершали они набеги дальние в земли чужестранные, так что и турецкие паши, и мурзы татарские, да и шляхта польская хорошо знавали казаков, при одном упоминании о них зеленели от бессильной злобы. Тот же Крымский хан Гирей, Москву предательским набегом разоривший, просьбы слезные царю Ивану слал, чтоб тот унял разбойников. Но что мог сделать государь с лихими молодцами, которые на Волге и Дону не раз его, царевы, караваны грабили.

Одну божью власть и признавали над собой воины вольные. Веры праведной держались твердо и не только оттого, что человеку, ремеслом своим избравшему игру со смертью, лишь на бога остается уповать. Понагляделись казачки в походах дальних, как магометане да католики над людом православным измываются, понаслышались о том, что нечестивцы Русь мечтают покорить. А казаку другого бога и родины другой не надо, ведь это только на Руси жизнь отдавший за друзей, отечество и веру почитается святым.

1

Стефан Баторий – король Речи Посполитой, современник Ивана Грозного и его противник в Ливонской войне.

2

Гиреи – династия крымских ханов.

3

Кромешник – опричник.

4

Урал-камень (Каменный пояс) – Уральские горы.

5

Пищаль – старинное фитильное ружье.

6

Дикое Поле – историческое название степей между Доном и Днепром. В XVI в. по этой территории пролегали пограничные рубежи русского государства.

7

Выхолостить – кастрировать.

8

Есаул – помощник атамана. В более позднее время – офицерский чин в казачьих войсках, равный капитану.

9

Приказные ярыги – служащие приказов (органов власти на Руси времен Ивана Грозного), чиновники.

Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди

Подняться наверх