Читать книгу Судьбы Джона Сегерса - Владимир Березко - Страница 4

Майское солнце пронзало дом Моники лучами, словно копьями, легко пробиваясь сквозь стекла и тонкие занавески. Джон, задремавший на первом этаже, сначала попытался уклониться от одного, особенно яркого луча. Но вскоре его накрыла целая волна солнечного света, сплетающаяся в причудливый золотой узор на его лице.

Джон открыл глаза и посмотрел на большие напольные часы – половина седьмого утра. «Встреча у нас будет в десять часов, значит, можно еще поспать», – Джон перевернулся на другой бок и накрылся пуховым одеялом с головой. Становилось немного жарко, но теперь острые стрелы берущего свои права майского солнца уже не могли к нему пробиться…

В десять утра Джон, умытый и позавтракавший, сидел в комнате на первом этаже. Через минуту в помещение вошел Эдвин Янсен и вместе с ним незнакомый человек. Он сел за стол и поздоровался с Джоном:

– Привет. Меня зовут Чарльз Остин.

– А меня Джон, – Сегерс отметил, что собеседник хорошо говорит на нидерландском, хоть и с небольшим акцентом.

Эдвин Янсен тоже сидел за столом, но пока молчал, не вступая в разговор.

Чарльз сказал:

– Приятно познакомиться с тобой, Джон. Наши друзья, – он кивнул в сторону Эдвина, – очень хорошо отзываются о тебе. И я пришел на встречу с тобой с небольшим предложением.

Джон внимательно слушал Чарльза.

– Так вот, я хочу предложить тебе работу в агентурно-боевой группе британского управления специальных операций…

Джон улыбнулся:

– Чарльз, а почему Вы говорите на нидерландском? Я хорошо владею английским языком – мои родители происходят из британского аристократического рода. В Голландию мы перебрались по делам бизнеса за несколько лет до войны.

Чарльз внимательно посмотрел на парня:

– А где они сейчас?

На глазах у Джона появились слезы:

– Мой отец успешно занимался международной торговлей и перед началом войны они уехали из Голландии в Египет по коммерческим делам. С тех пор от них нет никаких известий. В Египет они отправились на пароходе, и я боюсь…

Чарльз, видя состояние юноши, перебил его:

– Не нужно бояться, Джон. Не переживай раньше времени. Мы попробуем узнать что-нибудь о твоих родителях. Но давай вернемся к нашему разговору.

– Давайте, – согласился Джон.

– Как я уже сказал, тебе предлагается стать членом агентурно-боевой группы британского управления специальных операций, – Чарльз по-прежнему говорил на нидерландском. Джон не стал его поправлять и внимательно слушал.

– …Еще нас называют «министерством нечестной войны», – Чарльз улыбнулся, – но это просто глупо, потому что война не может быть честной по своей природе. Если обе стороны всеми способами вооруженной борьбы стремятся к победе, то в случае коллизии что ты выберешь – победу или честность?

– Конечно, победу, – почти неосознанно ответил Джон, – но и не хотелось бы при этом выглядеть подлецом!!!

– Желание у тебя правильное, война против нацистской Германии является весьма и весьма благородным делом, – Чарльз опять внимательно посмотрел на Джона. – Поэтому в нашем управлении и решили предложить тебе стать негласным сотрудником.

– Каким? – Джон с удивлением посмотрел на Чарльза.

– Негласным. Ты уже знаком с нелегальной работой?

Джон перевел взгляд на Эдвина Янсена. Тот едва заметно улыбнулся. Джон ответил:

– Да, знаком. Немного…

– Это хорошо. Наши негласные сотрудники привлекаются к партизанской войне. Германия сейчас очень сильна. Победить ее армию очень сложно. Но этот час, я уверен, настанет. И сейчас мы можем сделать только одно – своими действиями пытаться приблизить его…

– Я согласен, – Джон не раздумывал ни минуты. – Я полностью с Вами согласен. И готов сделать все, чтобы этот час наступил!

Чарльз опять смотрел на Джона очень внимательно:

– А теперь давай поговорим о том, чем тебе предстоит заниматься. Неожиданно Джон спросил Чарльза:

– А где работаете Вы?

Чарльз усмехнулся:

– Я сотрудник Secret Intelligence Service. Именно наша служба и курирует управление специальных операций. Как видишь, Джон, я говорю с тобой, практически ничего не скрывая. Так вот вернемся к тому, чем тебе придется заниматься. В первую очередь это физическое уничтожение нацистов и их пособников…

Джон опять спросил почти неосознанно:

– Физическое? Я должен буду убивать?

Чарльз и Эдвин обменялись короткими взглядами. После этого Чарльз сказал:

– Что ж, с окончательным решением, Джон, я тебя не тороплю. Эдвин сказал, что на тебя можно положиться в серьезных делах, поэтому давай встретимся через несколько дней…

* * *

Джон размышлял над предложением Чарльза. Он хорошо помнил, как застрелил немецкого десантника во время «Голландской операции» вермахта. Он никогда и никому еще не рассказывал об охвативших его ощущениях. Убийство – даже врага – оказалось делом ужасным и малоприятным. В отличие от многих других, – и Джон боялся признаться в этом даже самому себе, – самым точным названием ощущений, которые охватили Джона в тот момент, был самый обычный страх. Выросший в аристократической семье, получивший изысканное воспитание, юноша просто испугался. Но испугался не врага, нет. Джон с ужасом признавался себе, что в тот момент он испугался не немцев, чьи парашюты, словно белые цветы, распустились в чистом майском небе Голландии. Он испугался самого себя, а точнее – того, каким он стал после того боя. Этот страх, страх перед самим собой, а Джон просто боялся себя самого, терзал его, выворачивал душу и все нутро несколько дней. Он никому не рассказывал, что в тот момент бросил собственную винтовку и стал себя ненавидеть – за убийство…

Да, убийство! Пусть немца, пусть врага! Но он, человек, лишил жизни другого человека, и этот неоспоримый всей душой и каждой клеточкой тела осязаемый факт давил на все существо Джона, заполнял его мысли. Именно поэтому он бросил винтовку в придорожную канаву. Он ненавидел и войну, и эту винтовку, превратившуюся из символа мужественности в обыкновенное орудие убийства. И самое главное – Джон ненавидел самого себя, совершившего то, что еще недавно казалось ему невозможным, невообразимым, то, что находилось от него где-то на другой планете, а планета витала не вокруг Солнца, а вокруг звезды в далекой, даже неосязаемой галактике…

Именно поэтому он с таким отвращением и злостью бросил винтовку в канаву и туда же отправил оставшиеся патроны. И потом в подвале разрушенного немецкими бомбами дома он просто соврал Марселю про винтовку…

Джон лежал в одежде на застеленной кровати. Снял только ботинки. Он уже несколько раз поймал удивленный взгляд Моники, которая пыталась позвать его к столу. Но есть не хотелось. Сегерс чувствовал, ощущал где-то в глубине сердца, что в эти несколько майских дней он должен принять одно из самых главных решений в своей жизни. И это решение определит его судьбу на многие годы вперед…

Джон не мог объяснить, почему он так трепетно относился в душе к принятию этого решения, но он отчетливо чувствовал, что должен сделать выбор. И выбор должен оказаться правильным.

Дверь тихо открылась. В комнату вошла Моника с подносом. На большом серебряном поле подноса стояла тарелка с «конвертами», начиненными ветчиной, сыром и свежей зеленью и большой прозрачный кувшин парного молока. Моника поставила поднос на стол и молча исчезла…

На время обеда, который оказался совсем не по расписанию, Джон отвлекся от своих мыслей. «Конверты» оказались почти с волшебными свойствами: они отвлекали от тяжелых мыслей. Возможно, отвлекали именно благодаря своему вкусу…

Джон ощутил, что мысли становились легче и понятней. оев, он сам отнес поднос на кухню. Поблагодарив Монику, получив в ответ лучистый взгляд, он снова направился в комнату.

Джон лег на кровать и достал с полочки Библию. Сегерс считал себя верующим христианином и до войны довольно часто посещал церковь. Но сейчас древний собор в центре Роттердама превратился в руины…

Джон открыл Священную книгу и внимательно прочитал бесценные строки: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»…

«Я же борюсь со Злом, – начал опять размышлять Джон. – А немцы, даже написав на пряжках солдатских ремней «С нами Бог», все равно олицетворяют вселенское Зло, их расовая теория античеловечна в принципе! И если я борюсь со Злом с оружием в руках, то совершенно точно выступаю на стороне Добра. Тем более, что это Зло, идущее от людей, которые тоже называют себя христианами и призывают Бога в союзники, невозможно победить человеку безоружному!».

Джон продолжил размышления: «Я бросил винтовку, тем самым отказался от победы над Злом и позволил Злу восторжествовать и победить Добро. И ясно, что без убийства врага, без убийства тех, кто олицетворяет Зло, сейчас невозможно достигнуть победы Добра».

Джон улыбнулся внезапно пришедшей мысли: «В этой борьбе со Злом едины и христиане, и мусульмане…».

В следующую минуту Джон уже принял решение. Оно оказалось простым и ясным. И впервые за несколько дней юноша спокойно уснул. Ему снилась Моника с подносом сладких «конвертов»…

* * *

Чарльз снова сидел за столом в комнате на первом этаже. Эдвина Янсена не было – он отправился по делам в другую деревню. Чарльз внимательно выслушал рассказ Джона о его моральных терзаниях и похвалил его за то, что не стал скрывать своих чувств:

– Искренним быть совсем не просто. Некоторые думают, что это очень легко, в крайнем случае можно притвориться. Но на самом деле это очень непросто. Человеку, который искренен со своими товарищами, единомышленниками, можно верить. С ним можно делать серьезные дела. Посмотри сюда.

Чарльз поднял с пола небольшую холщовую сумку, которая, судя по виду, много чего повидала на своем веку – почти вся поверхность сумки оказалась испещрена разнообразной формы и цвета пятнами. Чарльз вытащил из сумки изящный серебряный портсигар. На крышке красовалась надпись на немецком языке «Настоящему мужчине». Чарльз прочитал надпись Джону, и юноша широко улыбнулся:

– Вы это мне хотите подарить?

Теперь улыбка осветила строгое лицо Чарльза:

– Нет, Джон! Этот портсигар предназначен совсем для других целей. Смотри и слушай внимательно.

Чарльз с большой осторожностью открыл крышку портсигара – внутри вместо сигарет оказалась тонкая пластинка взрывчатки.

– В крышку вмонтирован взрыватель. Если нажать кнопку, – Чарльз показал точку с внутренней стороны крышки портсигара, – то при следующем открытии крышки произойдет взрыв. Достаточно мощный, чтобы убить человека.

– Это должен сделать я? – Джон посмотрел на Чарльза серьезным взглядом.

– Ты должен подложить этот портсигар штурмбаннфюреру СС Клаусу Мейеру. Он – заместитель начальника отделения гестапо. И любит заходить пить кофе в кафе в центре города.

Джон задумчиво протянул:

– Странно… Я думал, что в центре Роттердама после бомбардировки не осталось ни одного целого здания, тем более кафе…

Остин помедлил и ответил:

– Да, Роттердам пострадал очень сильно – бомбежка и последовавший за ней небывалый пожар уничтожили центральную часть города и исторические здания. Но уже через несколько дней немцы открыли кафе «Гретхен». Туда заходят офицеры вермахта и крупные чины СС. Мейер очень любит пить там кофе.

– Но как я туда попаду? Я же сразу буду выделяться на фоне таких посетителей?

– Подожди. Может быть, заходить и не придется. Послушай, что я придумал… Закончив разговор, Чарльз Остин попрощался и ушел, растворившись в вечерних сумерках…

* * *

Аромат кофе будоражил глубины души и даже заставлял сердце стучать быстрее. Довоенный запах довоенного Роттердама. Штурмбаннфюрер СС Клаус Мейер сидел в кафе «Гретхен» и наслаждался. Наслаждался жизнью, которая удалась по всем пунктам. Он наслаждался быстрой и легкой победой рейха над маленькой Голландией. А пару дней назад – 22 июня 1940 года – капитулировала Франция. Клаус подумал, что Германия идет по миру железными гусеницами грозно урчащих танковых колонн. «Вычистим панцер-метелками всякую шваль! Это будет наш мир, мой мир!» – самодовольно размышлял немец. Он сделал небольшой глоток кофе и поставил чашку на блюдце. За окном кафе улица еще не приобрела своего довоенного оживления, но уже и не была пустынной. Клаус заметил худощавого юношу с костылем и забинтованной ступней. Одной рукой парень опирался на костыль, скособочив все тело, которое уже напоминало вопросительный знак, а другой – совал прохожим какой-то предмет. Когда на него попадало солнце, он ослепительно блестел, почти сверкал. «Интересно, что там такое?» – подумал Клаус. Он быстро допил кофе, рассчитался и, взяв портфель, направился к выходу из кафе.

Худощавый, темноволосый парень со слипшимися волосами все еще предлагал немногочисленным прохожим свою вещь. Мейер, стоя на ступеньках кафе, властным жестом подозвал юношу к себе. Парень доковылял до затянутого в черную форму эсэсовца и несмело протянул ему сверкнувший на солнце прямоугольник. Мейер взял его в руки – это оказался серебряный портсигар. «Неплохая вещь, – подумал Клаус, – можно будет подарить мужу сестры. Он сейчас только вернулся в Берлин после победы над жалкими французиками – они даже свою столицу сдали без боя и объявили «открытым городом». Думаю, Курту это понравится!». Мейер повертел портсигар в руках, прочел изящную надпись на крышке – «Настоящему мужчине». «Точно, Курту очень понравится!».

Парень, видя, что немец придирчиво вертит портсигар в руках, быстро заговорил на нидерландском, но Клаус прекрасно его понимал:

– Это очень дорогая вещь, господин офицер! У меня совсем нет денег, и я решил продать этот портсигар!

Нидерландский язык схож с немецким, и Клаус внимательно слушал калеку, не разбирая все его слова полностью, но схватывая смысл сказанного. Мейер видел, что у парня от волнения дрожали руки, а на лице появилось заискивающее выражение и просящая улыбка:

– Возьмите, пожалуйста, господин офицер! Я много не прошу! Чтобы я смог купить еды!

Клаус хмыкнул. И произнес вслух внезапно пришедшую мысль:

– Конечно, возьму! Только сначала ты его открой!

На лице парня отразилось сильнейшее волнение – он переживал, наверное, что немецкий офицер передумает покупать портсигар. Дрожащими руками он открыл крышку и показал Мейеру содержимое портсигара. Тот кивнул:

– Гут. Давай.

Юноша защелкнул портсигар. Неуловимым, незаметным движением, перед тем, как захлопнуть крышку, он нажал крошечную, почти незаметную кнопку.

Мейер взял портсигар в руки, повертел и небрежно бросил в свой портфель.

– Всего десять марок, господин офицер! – теперь юноша довольно улыбался. Он ждал, когда немец с ним расплатится. Но Мейер, усмехнувшись, оттолкнул парня. Тот, не ожидая подвоха, потерял равновесие и, пытаясь спасти забинтованную ногу, неуклюже и как-то обиженно плюхнулся на камни мостовой. Костыль, жалобно постукивая, отлетел в сторону.

На лице у юноши появилась жалобная гримаса, из глаз потекли слезы:

– За что, господин офицер?! Что я вам сделал?!!!

Мейер ощутил растущую волну раздражения: «Этот клоун еще пытается со мной спорить?». И резко, носком черного, до блеска начищенного сапога больно пнул калеку:

– Пошел вон, немытая свинья! Еще раз здесь увижу – пристрелю!

Парень заплакал. Он тихонько подвывал, но Мейер уже шел к своей машине. Потом, когда «Мерседес» ехал к его квартире, Мейер, сидя за рулем, старательно объезжал кучи мусора и щебня от разбитых зданий, думал: «Так с ними и нужно поступать. Это – не люди., а скоты».

Мейер припарковал машину и поднялся в квартиру. Переоделся в домашний халат, достал из шкафчика на кухне бутылку шнапса и, взяв из портфеля портсигар, принялся пристально изучать добычу. Тяжелое серебро приятно оттягивало ладонь, и Клаус нажал кнопку, которая открывает крышку…

Окна в квартире вылетели так, словно дом пронзила тяжелая авиабомба. Вслед за стеклами в проем окна вылетел изуродованный труп в обгоревших тряпках, которые секунду назад были приятным домашним халатом. Труп штурмбаннфюрера Клауса Мейера шлепнулся на тротуар возле кучи щебня из разбитого соседнего дома…

* * *

– Прошу к столу! – Моника радостно смотрела на мужчин, которые, услышав приглашение, не стали ждать дальнейших уговоров. Запеченная телятина, великолепный сыр, нежное масло, густая, почти напоминающая масло сметана, блюдо с «конвертами», которые содержали в себе целую гамму начинок, – все это заполняло белоснежную скатерть. Моника поставила на стол большую бутыль домашнего вина. Остин с улыбкой смотрел, как Эдвин Янсен сосредоточенно разливал по стаканам темно-вишневую жидкость. Когда у всех оказались полные стаканы, Эдвин встал:

– Друзья, предлагаю выпить за наши первые успехи! Немцы думают, что они завоевали Нидерланды, завоевали Францию! Да, завоевали, оккупировали! Но не покорили! Каждый честный гражданин поддерживает движение Сопротивления!

Они выпили по несколько глотков вкуснейшего домашнего вина. Джон отметил про себя, что вино очень хорошее. Моника весьма старалась. И, вспомнив Джуста, сказал:

– Но, видимо, не все голландцы – честные. Джуст, например…

Марсель, накладывая на тарелку запеченную телятину, отметил:

– Очень вкусное вино! А до Джуста мы тоже доберемся!

Чарльз сосредоточенно жевал «конверт» с сыром и зеленью и внимательно слушал, о чем говорят молодые люди. Потом аккуратно вставил собственную реплику:

– Борьба с оккупантами подразумевает и борьбу с их пособниками. Это не менее важное дело. Кстати, предлагаю выпить за успешное выполнение Джоном Сегерсом первого задания. У него все получилось прекрасно! Наверняка гестапо подумало, что мину подложили Мейеру прямо в квартиру. Никто и не заподозрил, по крайней мере пока, что к этому причастен плачущий юноша-калека!

Старший Янсен подлил в стаканы вина, все сосредоточенно выпили.

Чарльз отрезал небольшой кусочек «конверта» и аккуратно положил его в рот. Сосредоточенно прожевав, он сказал:

– Сейчас мы должны осуществить довольно громкую акцию. В Роттердам назначен бургомистром Ганс Майн. Человек крайне жестокий, но пытается казаться для жителей Роттердама добрым и приветливым!

– Странное поведение для немца, – фыркнул Джон. – Обычно они ведут себя по-другому, даже не скрывая, а, наоборот, старательно демонстрируя, что прятать подобное поведение они вовсе не намерены.

Чарльз усмехнулся:

– Но этот ведет себя вот так! Видимо, гитлеровцы хотят показать миру, что они – люди цивилизованные. Хотя я совершенно не представляю, как можно спрятать волчьи повадки и клыки под овечьей шкурой.

Марсель добавил:

– Любой здравомыслящий европеец никогда не поверит в овечью шкуру гитлеровцев! Я сознательно не говорю – немцев! Именно гитлеровцев! Поверив Гитлеру и его обещаниям, что весь остальной мир будет кормить Германию, эти немцы стали гитлеровцами, утратив в себе все то хорошее, что когда-то было в немцах. И осталось в тех немцах, которые сейчас сидят не в Берлине, а в тесных, вонючих бараках концентрационных лагерей!

– Но большинство, Марсель, – заметил старший Янсен, – все-таки поддерживают фюрера и его бредовые идеи о мировом господстве.

– Но пока у него все получается, – сказал Чарльз, – вермахт на танках катится по Европе, Покорены не только Нидерланды, но и Польша, Франция, Дания, Норвегия… И вермахт будет катиться до тех пор, пока кто-то его не остановит! «Министерство нечестной войны», – Чарльз улыбнулся, – в этом случае ведет вполне честную, справедливую войну!

Джон Сегерс внимательно следил за разговором, впитывая душой каждое слово.

Моника убрала со стола, и Эдвин Янсен разложил на скатерти карту Роттердама.

– Здесь Ганс Майн регулярно ходит, контролируя расчистку завалов в Роттердаме, – палец старшего Янсена с аккуратно подстриженным ногтем уткнулся в короткую линию на карте – небольшую улицу разрушенного города.

– И что мы можем сделать? – Джон вопросительно посмотрел на старшего Янсена.

– Мы можем организовать засаду прямо в развалинах, – четко проговорил Чарльз. – Развалины, кстати, помогут нам уйти от возможного преследования.

– А стрелять из чего будем? – спросил Марсель. – Из винтовки?

Чарльз задумчиво обвел всех взглядом.

– Винтовка в этом случае подходит мало. Я думаю, что ликвидацию следует готовить из пистолета – «Вальтера» или «Парабеллума». Но стрелять нужно максимально точно, чтобы потом без проблем уйти. Времени задерживаться в развалинах у нас точно не будет. Нужно уложить Майна быстро – максимум с двух выстрелов, иначе немцы быстро оцепят район, откуда велась стрельба, и вероятность попасть к ним в руки возрастет многократно.

Чарльз в деталях изложил план предстоящей операции. Пока участники обсуждали все возможные варианты развития событий, на домик Моники в «Райском месте» опустилось густое покрывало ночи…

* * *

Бургомистр Роттердама распекал подчиненных за нерадивое исполнение служебных обязанностей. Процедура проходила прямо на улице:

– Почему до сих пор не очищена проезжая часть?!! – орал Майн на своего помощника. – Я дал вам рабочих, к расчистке привлекли даже голландских военнопленных, а мое поручение до сих пор не выполнено! Почему?!! Как голландцы будут на нас смотреть, если мы – немцы – не можем навести порядок?

Джон занял удобную позицию на первом этаже разрушенного дома и внимательно наблюдал за перемещениями Майна. На коленях у Джона лежал «Вальтер» с полной обоймой, один патрон уже находился в патроннике. Сначала Джон хотел выбрать для атаки на немецкого чиновника второй этаж, но передумал. Со второго этажа и уйти сложнее, и нелегко сделать точный выстрел. Со слов Чарльза Джон знал, что прицелиться со второго этажа будет несколько сложнее, соответственно, снижалась вероятность поражения цели с первых двух выстрелов. А попасть в цель нужно в течение двух-трех секунд. Два, максимум – три выстрела! Путь отхода он подготовил заранее – узкий лаз сквозь обрушившиеся внутренние стены выводил к входу в подвал, где располагался люк водопроводного коллектора. По этой узкой бетонной трубе Джон планировал перебраться на другую улицу и уйти от неминуемой погони…

Бургомистр медленно шел прямо посередине улицы. Джон видел, как он, закончив распекать очередного чиновника, остановился и начал осматриваться по сторонам. «Неужели Майн что-то заподозрил?» – у Джона мелькнула резкая, тревожная мысль. Он постарался успокоиться.

Но бургомистр, похоже, ни о чем не подозревал. Резким, уверенно-начальственным жестом он снова подозвал к себе помощника и увлеченно принялся на него орать. «Видимо, помощник у него для этой цели и приготовлен», – весело подумал Джон. Аккуратно, не торопясь, Джон вложил «Вальтер» в ладонь правой руки и плотно обхватил рукоятку – она сидела словно влитая. Поддерживая левой рукой правую, он прицелился: совместил мушку и прицельную планку – они отчетливо были видны на фоне светлого костюма бургомистра.

Быстро, почти неуловимо, сливаясь в один, щелкнули два выстрела. Оба попали в цель. Бургомистр вздрогнул, потом попытался сделать шаг и неуклюже завалился на мостовую. Резкие трели полицейских свистков разрезали пропыленную улицу и прорвались внутрь безмолвных развалин. Джон, словно убегая от этих режущих, неприятных звуков, юркнул в лаз и через несколько мгновений, которые тянулись, словно загустевший зефир, оказался в подвале. Еще несколько шагов – и перед ним люк водопроводного коллектора. Джон потянул двумя руками крышку. Железная пластина не шевельнулась. «Дьявол», – выругался Джон про себя. В подвал начали проникать трели полицейских свистков. Раздался собачий лай. Джон еще раз взялся за пазы крышки коллектора и потянул изо всех сил – крышка поддалась…

Через несколько секунд он уже брел по колено в воде, направляясь к выходу на другую улицу.