Читать книгу Судьбы Джона Сегерса - Владимир Березко - Страница 5

Два офицера СС стояли навытяжку перед начальником отделения тайной политической полиции третьего рейха в Роттердаме. Штандартенфюрер Вернер Шульц распекал своих подчиненных. Эсэсовцы перед начальником выглядели словно провинившиеся в неположенном месте котята. Смотрели на штандартенфюрера преданно, демонстрируя полную готовность исправить неприятную для сторон ситуацию. И не повторять ее в дальнейшем.

– Мы завоевали Нидерланды за пять дней, – отчетливо выговаривая слова, Шульц одновременно нервно прохаживался по кабинету. Офицеры внимали начальнику. – Всего пять дней. И не успели мы справиться с этой карликовой страной, как столкнулись с покушениями на моего заместителя и бургомистра! Что вы можете мне ответить, господа?!

Виновато жалобные взгляды эсэсовцев не превратились в нордические. Шульц продолжил:

– У гестапо нет даже приблизительных данных о том, кто это мог совершить! Приказываю немедленно усилить работу по этим делам. Необходимо привлечь к расследованию наших помощников из числа местного населения.

Худощавый оберштурмфюрер преданно кивнул:

– У меня есть такие помощники, один из них – Джуст Виссер, он учился в специальной школе для одаренных детей.

На лице Шульца мелькнула ироническая улыбка:

– Надеюсь, что его одаренность поможет нам поймать преступников. Полагаю, что эти два покушения – дело рук коммунистов. Их партия запрещена, но, по моей информации, они перешли на нелегальное положение. Наверняка, эти покушения – их работа. Можете идти, господа. И если через два дня не будет результатов, я отдам вас под суд!

Эсэсовцы вышли из кабинета начальника гестапо. Через пару минут оберштурмфюрер Шмидт оказался в своем кабинете и неторопливо устроился за рабочим столом. Шмидт закурил и, выпуская одно за другим неуловимо быстро расплывающиеся по комнате колечки дыма, задумался. Взял ключи, подошел к стоящему в углу кабинета сейфу. Громко щелкнул замок, освобождая дверцу. Из сейфа Шмидт вытащил тонкую папку, на которой было написано от руки – ««Миролюбивый» Джуст». Шмидт снова вернулся за стол и взялся за телефонную трубку. Отдал несколько коротких распоряжений. Потом разложил на столе большую, подробную карту Роттердама. «Интересно, где же могут находиться явочные квартиры этих мерзавцев?» – подумал Шмидт. «Джуст вполне может в этом помочь., а может и не помочь. Важно его грамотно разговорить…».

В этот момент на пороге кабинета появился светловолосый юноша в сопровождении автоматчика. На лице Джуста застыл испуг. Шмидт поднялся из-за стола и сделал несколько шагов навстречу:

– Здравствуй, Джуст! Не пугайся. Доставить тебя под охраной заставила сложная обстановка в городе. Не бойся. Тебя мы рассматриваем исключительно как друга…

* * *

После завтрака в «Райском месте» Сегерс отправился в Роттердам. Эдвин Янсен подробно проинструктировал его перед заданием. Джону предстояло встретиться на явочной квартире с представителем другой подпольной группы Сопротивления и устно передать ему информацию о совместных действиях. Джон старательно заучил несколько рукописных строчек, которые Эдвин Янсен быстрым, торопливым почерком набросал на тетрадном листочке. Джон в течение получаса старательно учил послание наизусть. Потом Эдвин скомкал тетрадный лист и точным движением отправил его в печку. Тонкая бумага, едва прикоснувшись к углям, с фырканьем вспыхнула и в доли секунды превратилась в черный, быстро исчезающий в печке пепел…

Явочная квартира располагалась в северной части Роттердама, которая почти не пострадала от бомбежки. От Чарльза Джон узнал, что немецкие «Хейнкели» сбросили на город почти сто тонн бомб, превратили его любимый центр города в груду развалин, по которым раскаленной огненной метлой прошелся жесточайший пожар. Площадь в несколько квадратных километров оказалась полностью разрушена. Исчезли многие дома, в развалинах лежали старинные церкви и знаменитые городские ворота – все то, чем Роттердам и его жители так гордились до войны. Когда Джон, бросив винтовку и переживая по поводу убитого немецкого парашютиста и своих собственных ощущений, сидел в подвале собственного разбитого и сгоревшего дома, он еще не знал всех этих цифр статистики, но почти их чувствовал.

Сухие цифры – количество тонн сброшенных бомб – для него имели вполне конкретное, осязаемое представление: разбитые дома, разрушенные церкви, кучи щебня на бывших благополучных улицах Роттердама. Чарльз еще раз подтвердил, что в бомбардировке Роттердама не было никакого военного смысла – Нидерланды уже фактически капитулировали. Но немцы превратили город в тренировочный полигон для люфтваффе. И тренировку немецкие летчики отработали на славу…

Поднявшись на нужный этаж по пыльной лестнице, Джон нажал кнопку звонка нужной квартиры. Поднимаясь по ступенькам, он оставлял на них четкие отпечатки собственных ботинок. «С точки зрения конспирации, – подумал Сегерс, – это почти нарушение. Нужно будет в следующий раз что-нибудь придумать. Это же следы!». Джон еще раз позвонил. Дверь не открывалась. И Сегерс снова надавил кнопку звонка. Дребезжащий голос звонка слышался хорошо, и Сегерс аккуратно нажал рукой на деревянную поверхность двери. Она мягко подалась вперед и неожиданно открылась. Джон шагнул внутрь квартиры. В душе у юноши появилось ощущение, напоминающее что-то перед прыжком в холодный бассейн: неприятно колющая смесь страха и тревоги. Но Джон четко помнил все инструкции старшего Янсена. Тот сказал, что дверь может быть и не заперта, так что эта небольшая деталь не могла служить основанием для отмены встречи на конспиративной явке. Но ощущение опасности у Сегерса не ослабевало, а наоборот, усиливалось.

Джон услышал тихий шорох за спиной. Инстинктивно он хотел обернуться, но его почти опередил резкий окрик: «Хенде хох!».

Джон медленно, ругая себя, поднял руки…

* * *

Концентрационный лагерь находился на окраине города прямо под открытым небом. Не очень большой кусок территории, охваченный по периметру колючими шипами проволоки и стиснутый сторожевыми вышками с пулеметчиками, постепенно наполнялся людьми. Испуганные гражданские лица, в основном женщины. Среди находящихся в лагере людей Джон заметил и несколько детей. С отрешенными, словно выключенными от воздействия мыслей и эмоций лицами, они сидели прямо на земле или на оставшихся островках травы, которая из зеленой стала почти серой. В воздухе томилось июльское тепло 1940 года. Кто-то постелил на землю легкие куртки.

В дальнем конце лагеря Джон заметил большую группу людей – около двух десятков худощавых мужчин и несколько женщин. Они стояли возле огромной ямы. А прямо перед ними лежал на траве, прижавшись к прикладу, пулеметчик и тщательно прицеливался, наводя на людей ствол пулемета MG‐34. Джон, сердясь на себя за чрезмерную непонятливость, вдруг четко осознал, что сейчас произойдет. Он ожидал, что женщины начнут плакать, но люди у ямы молчали, прямо глядя на стоящих в отдалении эсэсовцев. Один из них гортанно прокричал: «Огонь!».

И в следующую секунду пулеметчик нажал на спуск. Длинная очередь смертельной плеткой прошлась по стоящим у ямы людям. Часть из них, согнувшись от удара пуль, упала в яму, но другая часть продолжала стоять, зажимая полученные раны. Пулеметчик снова нажал на спуск…

После расстрела оставшихся в лагере людей построили в две шеренги и перед ними появился высокий, худощавый оберштурмфюрер. Недалеко от него стояла группа эсэсовцев, в ней Джон с удивлением заметил светловолосого юношу: «Джуст? Не может быть… Но это точно он! Сволочь!!!».

Джуст – а это оказался именно он – подошел к строю задержанных и с ухмылкой смотрел на них. Чтобы не встретиться с Виссером взглядом, Джон за долю секунды до того, как взгляд Джуста скользнет по его лицу, опустил глаза и прикрыл веки, словно от усталости. Джуст его не узнал.

А, возможно, просто сделал вид, что не узнал. У Джона на лице лежала печать дневной усталости, сказывалось отсутствие воды и пищи. Вероятно, все-таки, Джуст его не узнал…

Оберштурмфюрер заговорил:

– Вы все задержаны по подозрению в диверсионных действиях против великой Германии. Сейчас вас всех направят на сортировку. Германская администрация и гестапо великодушны: если вас задержали случайно, то отпустят. Если окажется, что вы причастны к диверсионным действиям, то вас ждет расстрел. Евреи, – оберштурмфюрер сделал нажим на первом слове, – будут расстреляны без всякой сортировки. Вы должны запомнить, что сопротивление германским властям влечет за собой только одно наказание – смерть.

Оберштурмфюрер махнул рукой в сторону ямы:

– Эти двадцать коммунистов и коммунисток уже поплатились за неуважение к великой Германии. Остальных коммунистов будет ждать та же участь.

Джона отвели в сторону и с ним начал беседу худой эсэсовец:

– Как твое имя?

– Хэнк.

– Фамилия?

– Де Боер.

К столу, за которым эсэсовец записывал данные Джона в специально отпечатанную в типографии форму, подошел недавно выступавший перед пленниками оберштурмфюрер и острым взглядом почти расцарапал лицо Джона. «Впился, словно когтями», – мелькнула мысль у Джона.

Немец вытянул руку с указательным пальцем и словно вонзил его в грудь Сегерсу:

– Как, говоришь, твоя фамилия – Боер?

– Де Боер, господин офицер, – Джон старался говорить как можно более убедительно. – У меня были документы, но они все сгорели при бомбежке Роттердама, а новые я еще не успел получить в немецкой администрации.

Оберштурмфюрер опять почти ощутимо оцарапал лицо Джона колючим, неприязненным взглядом:

– Почему?

– Я несколько раз пытался отыскать свои документы в развалинах, но там ничего не оказалось. Все документы сгорели во время пожара.

– А что ты делал в доме, в котором тебя задержали? – спросил эсэсовец. – Там на ступеньках лестницы только твои следы. И наши.

Джон едва не выругался вслух: «Все-таки нужно было это предусмотреть… И что-нибудь придумать». Он жалобно посмотрел на оберштурмфюрера:

– Я ошибся домом, господин офицер, я искал свою знакомую девушку, с которой учился в школе…

– Для одаренных детей? – теперь оберштурмфюрер откровенно улыбался.

– Нет. В обычной, но я просто ошибся домом!

– Как же ты забыл адрес своей девушки? – спросил оберштурмфюрер Шмидт.

– Я не забывал, адрес был записан и лежал в моей шкатулке дома, – Джон опять жалобно заглянул Шмидту в глаза, – а дом, как я уже рассказал, сгорел…

Шмидт снова сменил улыбку на жесткий взгляд и уперся глазами, словно двумя железными стрелами, в Джона:

– Не ври, мы все знаем. Тебя зовут на самом деле не де Боер, а Сегерс. Имя – Джон. Если ты врешь, значит, тебе есть что скрывать. Все. Ты будешь расстрелян.

В голове у Джона пронеслись, будто вагонетки маленького поезда, обрывки мыслей. «Джуст меня выдал. Он, больше некому», – обреченно думал Сегерс.

Оберштурмфюрер не отводил от него взгляда, и Джон решил не сдаваться:

– Это какая-то ошибка, господин офицер, меня зовут Хэнк де Боер, может быть, меня просто приняли за другого человека.

– Нет, Джон, мы не обознались, – возразил оберштурмфюрер, – но если тебе есть что скрывать, то расскажи свои тайны нам и тогда, возможно, мы подумаем о сохранении твоей жизни.

Джон продолжал разыгрывать собственную партию и жалобно заканючил:

– Мне нечего скрывать, господин офицер. Меня действительно принимают не за того, кого вы назвали. Я ни в чем не виноват.

Шмидт махнул рукой:

– Тогда пошел! Вон в ту группу, которая рядом с ямой…

Джон направился к группе людей, которые сидели прямо на земле недалеко от ямы с телами расстрелянных. Подлый, липкий, приставучий ужас медленно заползал под одежду. Джон не хотел верить в то, что скоро его, совсем юного человека, просто не станет на белом свете…

Он вспомнил светлые лица Эдвина Янсена, Марселя, ладную и возбуждающую фигуру Моники, строгое лицо Чарльза Остина. Джон ощутил в глубине души, что он снова находится на распутье. Он снова принимал решение – на холодной, остывшей после дневного солнца земле концентрационного лагеря. «Нет, – думал Джон, – лучше умереть, чем стать в их глазах предателем… И не только в их глазах, а и в глазах собственного народа».

* * *

Эдвин и Чарльз сидели за столом в доме у Моники и молчали. Джон не вернулся в условленное время. Это означало только один исход – его задержало гестапо. В Роттердаме уже несколько дней шли масштабные облавы и аресты. Эдвин Янсен рассказал Чарльзу, что арестованных свозят в концлагерь в пригороде и выбраться оттуда очень сложно – голая территория, огороженная колючей проволокой и сторожевыми вышками.

– Возможно, что его уже приговорили к расстрелу, – задумчиво произнес Чарльз, – но, на мой взгляд, мы тоже можем что-нибудь придумать.

– Что? – Эдвин внимательно посмотрел на представителя Secret Intelligence Service. – Какой здесь может быть вариант?

– Вот, – Чарльз развернул на столе небольшой листок. – Это данные о том, когда в лагерь приезжает грузовик для вывоза мусора.

– А там есть мусор? – Эдвин внимательно посмотрел на Чарльза. – Я слышал, что людей там даже не кормят, просто сортируют и сразу расстреливают подозрительных и евреев.

– У приговоренных к расстрелу отнимают практически все вещи, – угрюмо проговорил Чарльз, – эсэсовцы их потом тоже сортируют, забирают себе самые лучшие, а остальные сваливают в большую кучу. И потом в лагерь приезжает специальный грузовик, который забирает ненужное барахло. Единственный шанс для нас и, конечно, для Джона – попытаться вывезти его на этом грузовике.

– Но как мы его там спрячем? – старший Янсен посмотрел на Чарльза вопросительно. – Там же везде эсэсовцы, сторожевые вышки, мы просто можем не суметь сделать это незаметно. И сами провалимся.

Чарльз отхлебнул кофе из изящной чашки и поставил ее на блюдце.

– Возможно, все возможно. Но попытаться мы все-таки должны. Это последний шанс для Джона выжить.

– Конечно, попытаемся! – Эдвин согласился даже с радостью. – Но как мы добудем грузовик?

– Мы не будем его добывать, – улыбнулся Чарльз, – мы просто одолжим его ненадолго… Пусть Марсель потрудится!

* * *

Черный, словно облитый густой краской грузовичок – исключение составляли только блестящие стекла кабины – протиснулся на территорию концентрационного лагеря. Охранник с автоматом поднял шлагбаум и лениво махнул рукой – давай, проезжай.

За рулем сидел водитель, в кузове – двое рабочих. В их функции входила погрузка мусора в лагере и разгрузка его на свалке. Водитель-голландец раз в два дня совершал скорбные рейсы, боялся их, но отказаться не мог – немцы грозили немедленной расправой. Но при этом немецкая администрация оплачивала эти рейсы. Водитель постоянно выбирал между страхом и собственной выгодой. Каждое утро он искал рабочих для погрузки мусора и старых вещей, нанимая их прямо на свалке или на улицах города. Небольшая оплата привлекала многих, нуждающихся в подработке. В тот июльский день он выбрал двух молодых людей на городской свалке, которые, казалось, отчаянно нуждались в заработке.

Грузовик осторожно подъехал к большой мусорной куче – в ней перемешались старая одежда, обрывки бумаг и другое барахло. Марсель Янсен из кузова грузовика внимательно осматривал окружающую территорию. Знакомую фигуру он увидел не сразу. На людях, которые находились в концлагере, лежала тяжелая печать несчастья и страданий, словно гигантская черная птица своими черными, сделанными из вороненой стали крыльями накрыла их всех и крепко держала острыми когтями. И раны от этих когтей уже кровоточили, причиняя людям нестерпимую душевную и почти физическую боль. Все ждали последней черты, за которой земная жизнь теряет ценность и все становится неважным, только прошлая жизнь и сделанные в ней добрые дела…

Джон Сегерс выбрал удачное место – возле самой мусорной кучи. Запаха он практически не чувствовал – все существо Джона занимала мысль о предстоящей казни. Он не хотел умирать в таком юном цветущем возрасте. Но для человека с аристократическим воспитанием предательство тоже означало смерть. Смерть духовную. Смерть души и последующей физической жизни. Предательство для Джона было настолько противоестественным, что рассматривать его в виде возможной альтернативы происходящему он не мог, даже если бы очень этого захотел. Его сердце однозначно голосовало «против».

На плечо Джона опустилась чья-то ладонь. В этом прикосновении ему показалось чем-то знакомым, давно привычным. Он поднял голову, а потом взгляд. Перед ним стоял Марсель Янсен в невообразимо грязной, рабочей одежде. В руках он держал лопату и какую-то куртку, которую протягивал Джону:

– Эй, ты! Иди сюда, помоги!

Джон поймал на себе острый взгляд эсэсовца-охранника со «шмайсером», но Марсель быстро заговорил:

– Пусть этот бедолага нам поможет!

Охранник кивнул и отвернулся.

Марсель толкнул Джона и зашептал:

– Быстро! Полезай в кузов, будешь принимать мусор! Там на днище мешковина – залезешь под нее. И лежи тихо, как мышь!

Джон старательно принял несколько охапок истрепанной одежды. От долгого лежания на траве к ним прилипли ярко-зеленые полоски. Эта картина словно протестовала всем своим видом против происходящего вокруг…

Уложив мусор на днище кузова, Джон аккуратно, чтобы не привлекать внимания резкими движениями, покрутил головой. Эсэсовца, который пристально смотрел на него, не было видно. Джон оттянул рукой мешковину, прикрывавшую доски кузова и, вдохнув, словно уж нырнул в узкое пространство…

В то же мгновение в кузов запрыгнул Марсель – чтобы грузовик не оказался «безлюдным», если вдруг на него посмотрят эсэсовцы. А охранники время от времени бросали взгляды на мусорщиков. Но ничего подозрительного не замечали. Через час-полтора Марсель с приятелем закончили загружать мусор, и машина, запыхтев от натуги, двинулась к выезду из лагеря. Взлетел вверх шлагбаум, отворились опутанные колючей проволокой ворота, и через несколько минут автомобиль уже катил по дороге на свалку. Когда черный грузовик притормозил на одном из поворотов, через борт быстро юркнула худощавая фигура. Марсель Янсен в этот момент весело болтал с водителем, обсуждая хорошую погоду и пытаясь договориться о дальнейшей подработке на свалке. Водителю не хотелось сразу соглашаться, он раздумывал и отшучивался, опасаясь, что эти два молодых человека приступят к обсуждению вопроса о повышении заработной платы. Когда они приехали на свалку, Марсель с другом быстро разгрузили машину, свалив вещи в несколько разных куч. Между этими кучами на земле валялась мешковина, укрывавшая дно грузовика…

* * *

Засада оказалась удачной. Автомобиль руководителя гестапо штандартенфюрера Шульца взлетел на воздух после взрыва мины на загородном шоссе. Операцию долго и тщательно готовили, предусматривая возможные варианты развития событий и намечая несколько путей отхода. Чарльз и Эдвин подолгу сидели над картой Роттердама и окрестностей, пытаясь предусмотреть все возможные случайности.

Самодельная мина сработала точно под правым передним колесом автомобиля Шульца. «Мерседес» подпрыгнул вверх и, словно в замедленной съемке, стал оседать на дорогу, постепенно окутываясь ярким шелком языков пламени. Погибли все: и Шульц, и водитель, и спутники главного эсэсовца Роттердама.

За ним шла машина с охраной. Но для этой машины на шоссе заложили еще одну мину. И она сработала без неожиданностей. Второй «Мерседес», объятый языками пламени, горел на шоссе рядом с первым.

Джон в момент взрыва сидел с «Вальтером» в придорожной канаве и готовился выполнить данные ему предписания – открыть огонь по охране, если кто-то останется жив после взрыва. Но перестрелки не было – самодельные мины сработали на редкость удачно.