Читать книгу Избранное - Владимир Мавродиев - Страница 117
Смена лет
Камчатская тетрадь
Оглавление«Когда деревья ветер гнул…»
Когда деревья ветер гнул
и в сапоги вода текла,
мы заступали в караул,
но не о том печаль была.
О том жалела наша рота,
шагая молча под дождём,
что вновь
нелётная
погода
и мы напрасно почту ждём…
1972
«Я почтарю порядком надоел…»
Я почтарю порядком надоел,
еще у КПП его встречая…
«А ты не потерял письмо случайно?»
Он улыбался, ну а я мрачнел.
Как говорится, кто служил – поймёт,
как писем ждут солдаты в первый год
от ставших сразу ближе матерей,
но больше – от единственной своей…
К нам в сопки письма шли зимой подолгу,
и ожиданьям не было конца.
Я ждал.
Я вспоминал тебя и Волгу,
всё почтаря встречая у крыльца…
Но гасли дни и долгие недели,
а письма где-то ехали, летели…
В Приморье серым декабрём мело,
когда твоё письмо меня нашло.
Я возвратился, помню, из наряда
и валенки огромные снимал.
Почтарь мне буркнул:
«На… из Волгограда…
А то ты от страданий отощал…»
А я сидел, не понимая, сонный,
уставший от метельного огня.
И надрывал конвертик невесомый,
и чуть дрожали руки у меня…
1972
«Приснись мне под утро, когда…»
Приснись мне под утро, когда
стекает
по стёклам
звезда
и в трубах угрюмых вода
неведомой птицей воркует.
По сотням дорог пронесись,
сумей,
обмани,
доберись,
склонись надо мною,
коснись
почти что живым поцелуем…
1972
«А дни летят неудержимо…»
А дни летят неудержимо.
Ворвался март.
И снег убил.
Проходит равнодушно мимо
пора весны,
пора любви.
Исколото штыками небо,
на скулах сопок ветер лих.
Так далеко ещё я не был
от глаз твоих,
от рук твоих.
О них мне думать ежечасно
в тиши
и под снарядный гул.
Ведь я с тобой
не разлучался.
И разлучиться
не смогу.
1972
Письмо в Волгоград
У вас уже скоро –
на ветках капели качаться,
степям закраснеться тюльпанами,
Волге синеть!
Картавить ручьям!..
В эту пору у нас на Камчатке
метель умирает,
рождается март в круговерть…
Ещё нам не скоро
приметам весны удивляться,
ещё и в июне
на сопках сырые снега.
Как чумы коряков,
над нами вулканы курятся,
пока не закроет их
белой стеною пурга.
Солдатское утро!
Подъём ветерком пронесётся.
Скорей из казармы!
Утихла пурга, и вдали
подводною лодкой
из волн подымается солнце!
И курсом нелёгким
идут в синеве корабли.
Высокие волны,
зелёные, с пеной седою,
о мыс расшибаясь,
в бессилье внезапном хрипят,
и чайки снежками
летают над стылой водою,
на волны садятся,
над бухтой снуют и кричат.
Камчатка.
Граница.
Начало родимой России.
Здесь в серой шинели
зарю мне встречать не одну…
В военном билете
лежит фотография сына,
который на Волге
вторую встречает весну…
1973
«Здесь осенью ветер шалеет…»
Здесь осенью ветер шалеет,
здесь полный ему разворот.
Вокруг ничего не жалеет
и в клочья себя разорвёт
о скалы и острые сучья,
о льды затвердевшей реки.
Висят на вулканах не тучи –
погибшего ветра клочки.
Луна, будто капля, стекает,
за сопку вот-вот упадёт.
Отбой. Городок засыпает.
Блестит отшлифованный лёд.
Привычная глазу картина:
стучат, костенея, кусты,
да, ёжась, промчится машина,
да смена идёт на посты…
1973
Таёнка
Стоит – вратами ада,
как вызов всем векам,
дымящейся громадой –
Авачинский вулкан.
Стоит и дышит трудно
под тяжестью снегов.
Сырые тучи трутся
боками об него.
Ну а под ним девчонкой
бежит река – Таёнка,
бежит вдвоём с подружкой,
речушкой Каменушкой.
Течёт, перепадает,
укутана в туман.
Тихонечко впадает
В Великий океан.
Когда через овраги
спешим в учебный бой,
всегда наполним фляги
Таёнкою-рекой.
Иль лагерь встанет быстро,
солдатский, боевой,
бегом к реке –
умыться
прохладой голубой.
Спешит с ведром водитель
к Таёнке сквозь кедрач,
чтоб напоить водицей
усталый свой тягач.
Меж валунов округлых
пологи берега.
Таёнушка, подруга,
солдатская река.
1973
«В караулке спим вповалку…»
В караулке спим вповалку,
отдыху недолгий счёт.
Нас будить сержанту жалко –
«молодой» сержант ещё…
Голос тоненький:
«Подъём!
Смена, по порядку стройся!..»
Неохотно мы встаём,
встанем в срок,
не беспокойся…
Автомат белёс в руках,
на боку тяжёл подсумок.
Там ребята на постах
с ожиданьем смотрят в сумрак.
Гнутся худенькие вязы,
под ногами снег шершав.
Вьюга ноги хитро вяжет,
разводящий,
шире
шаг!..
На посту не до опроса,
только нарушать –
не велено…
Тридцать градусов мороза,
ветер сильный
до умеренного…
1973
«Запах бочек и канатов…»
Запах бочек и канатов,
стынет фляга на боку.
Загорелые солдаты,
грузим сахар и муку.
Со спины – пять потов,
ведь мешки – пять пудов!..
Перекур. «Беломор».
И весёлый разговор:
– Вы, ребята, не устали?
Вы ж, ребята, не из стали…
– Что ты, батя,
три солдата
заменяют экскаватор…
Но мешок – не смешок,
давит спинушку мешок…
Рядом высоченный кран,
выше, может, баобаба.
И в глазах уже туман…
Вдруг:
– В кабине, братцы, баба!..
– Да не баба, а девчонка…
– Смотрит, думает о чём-то…
– А о чём же?..
– О тебе!..
О свиданьях и т. п.
Травим, травим языками,
но не гнёмся под мешками,
молодецкий держим вид:
девушка! на нас! глядит!..
Где туман и где усталость,
где вы, колики в груди?
Эх, еще побыть бы малость…
Да мешков уж не осталось.
А она глядит,
глядит…
1973
Стихи
Владимиру Голкину
В ленкомнате после отбоя
дежурный мне сесть разрешил.
Сказал: «Раз уж дело такое,
садись и тихонько пиши».
И я там почти до рассвета,
уткнувшись в листочки свои,
под видом статьи в стенгазету
стихи сочинял. О любви!
Из окон заснеженных дуло,
гудела привычно пурга,
но скрип крепко сбитого стула
меня отвлекал и пугал.
Писал я о Волге и счастье,
в грядущие веря года.
«Приснись мне», –
к тебе обращался.
Но ты мне не снилась тогда.
Писал я про образ заветный,
про губы, что так далеки…
Под утро уснул незаметно,
упав головой на листки.
Мне снились
блестящие рельсы
и мокрый от снега перрон,
уральские узкие реки,
летящий сквозь мост эшелон!
Закаты, как будто пожары,
холмы освещали, слепя…
В который уж раз уезжал я,
во сне – уезжал от тебя.
Я спал… Сочинённые в спешке
стихи
я придавливал лбом,
пока мне дежурный с усмешкой
не гаркнул над ухом: «Подъём!»
1974
«Устал не думать о тебе…»
Устал не думать о тебе
в снегах, тревогах, суете…
А ты в далёкой тишине,
ты – обо мне?
Ждёшь ночь.
Но, северная, злая,
меня на койку полночь свалит
и сном усталым оглушит…
Ты письма длинные пиши,
пусть от меня коротких мало.
Все – без обмана…
Метели бесятся, рычат,
ломая копья
в кедрачах.
Аэродром завален снегом.
Телеэкран – и тот зачах,
уступчивый помехам.
Окно царапают кусты,
вернее, белые ледышки.
А сердце
приглушённо дышит
во сне: «А ты, а ты, а ты?..»
А ты, любимая, о чём
мечтаешь в сумраке ночном?
Январь на Волге –
чудо просто:
не разберёшь –
снежинки, звёзды? –
летят, сверкая, за окном!
И парк у Волги тих и бел…
Устал не думать о тебе…
1974
«О скалы рискуя разбиться…»
О скалы рискуя разбиться,
в холодном тумане кружа,
кричит одинокая птица,
печальная птичья душа.
Не знаем – от стаи отбилась?
Гнездо ль потеряла своё?
Сырая палатка в ложбине –
недолгое наше жильё.
Нам надо уснуть, но не спится
в короткой солдатской ночи:
взывает о помощи птица,
не верит, рыдает, кричит!..
В шинели ищу сигареты,
на берег бессонный иду,
где злые камчатские ветры
шлифуют каменьев гряду.
Умолкла… Иль в бухту упала?
Неведома птичья судьба.
Обычное дело – пропала,
коль в чем оказалась слаба.
Костёр разжигаем погреться,
молчим, засыпая на миг.
И тает ледышка на сердце –
тот птичий беспомощный крик…
1974
«Поправив горские усы…»
Поправив горские усы,
нам военком сказал нечинно:
«Уходят в армию юнцы,
а возвращаются мужчины».
Солдатский быт был прост и строг.
Завидный утром блеск сапог!
Но к вечеру – они в пыли,
немало за день мы прошли…
Сначала этот быт страшил.
Казался жёстким взгляд старшин,
коль вдруг «волна» на одеяле.
И мы навытяжку стояли,
с укором глядя на кровать,
и шли… весь вечер снег кидать.
Но на ученьях, в карауле
ветра нас хорошо продули,
суля нелегкое житьё.
Они из нас
солдат ваяли,
сердца и лица закаляли.
И дело сделали своё.
Нас научили не сдаваться,
снарядов свиста не пугаться,
идти на пост через пургу.
И все невзгоды и лишенья
свой смысл имели и значенье,
не нам вредили, а… врагу!
Дни армии не пролетели –
прошли. Запомнились навек.
Ведь были не одни метели,
а много раз – тишайший снег…
Вечерней медленной порой
была гитара нам сестрой.
Плыл по казарме говор струн,
и был сержант влюблён и юн…
Но было так: «Подъём!.. Тревога!..»
Металась, плавилась дорога,
когда в разбуженной ночи,
дрожа,
ревели тягачи!..
И мы ныряли в них – бойцы! –
на лбах внезапные морщины –
ещё, наверно, не мужчины,
уже, конечно, не юнцы.
1974
Шинель
Полёт надолго отложили,
и мы уж больше не спешили,
скамью искали иль ступеньку,
чтоб отоспаться хорошенько.
Хабаровский аэропорт!
Сырого воздуха смятенье!
И на полу,
и на ступенях
стоял, сидел, лежал
народ!
С Анадыря оленеводы,
из Усть-Камчатска моряки,
геологи и рыбаки
кляли нелётную погоду.
Я где стоял, там и прилёг…
Под головою вещмешок,
а сверху я шинель набросил.
Но за окном металась осень,
и зябко от дверей тянуло
меж чемоданов и баулов.
Как я жалел часок спустя,
что с легкомыслием повесы
я, все уставы обойдя,
шинель так коротко обрезал…
Её натягивал на нос –
в штанины дуло, снова мёрз.
А если ноги укрывал,
то холодела голова.
Упёрлась чья-то в бок нога,
и ветер в щелях пел устало.
Ворочаясь, я постигал
премудрость строгого устава…
1974
«Плеснув солярки на дрова…»
Плеснув солярки на дрова
и сапоги к костру подвинув,
«Какая, братцы, здесь трава… –
он нам твердил. – Ну просто диво!
Послушай, напиши стихи,
я говорю не ради шутки.
Я измерял – здесь лопухи
растут на пол-ладони в сутки!
Такое б в наши степи… Мы
тогда бы век не куковали,
последних былок не считали
в сусеках мачехи-зимы…»
Он утром раньше всех вставал,
шёл за водой, росу сшибая.
Ему до бляхи доставая,
искрилась свежая трава!
Он штык-ножом её срезал,
жалея, что нельзя иначе,
таскал охапки, напевал,
постель устраивал помягче
и говорил: «Вот, на, прочти,
опять там сушь, жара с апреля,
а тут проклятые дожди
не умолкают три недели…»
Под вечер, возвратясь со стрельб,
мы в угол вещмешки бросали,
дрова промокшие кромсали,
на кухне получали хлеб.
Бодрили ужином себя,
поев, склонялись над листками.
Стихал в палатках шум. Лишь капли
на печку падали, шипя.
Трещал кедрач, темнела ночь…
А парень тот, из-под Ростова,
ругал привычно долгий дождь
и восхищался травостоем.
1974
Письма
Он ей писал два года
с далёких берегов,
где ни села, ни города –
застава средь снегов.
Где в службе пограничной
под вьюги завытьё
являлись жизнью личной
лишь письма от неё.
Над бухтой, что подковой
надолго вмерзла в лёд,
как голубок почтовый,
кружился вертолёт!..
Она писала мало,
боясь настырной быть,
но всё же обещала
дождаться да любить…
А он писал почаще –
разлука нелегка!
На будущее счастье
неловко намекал.
В календаре карманном
зачёркивал деньки…
…Шли письма и от мамы –
тетрадные листки.
Он их читал, конечно,
и отвечал всегда.
но, перед ней не грешен,
не те он письма ждал…
Когда же издалече –
начищенный, лихой! –
к любимой в зимний вечер
он прилетел,
то встреча
была совсем не той…
Он шёл домой средь говора,
через огни и смех,
клочками писем порванных
летел навстречу снег.
Не дал он телеграмму.
Вот дом.
И свет горит.
Письмо писала мама…
Расплакалась навзрыд.
1974
«Апрельский черный снег…»
Апрельский черный снег.
По грудь в снегу берёзки.
Вороны. Пар от рек.
Домишек вид неброский.
Пятнистые холмы,
размытые дороги.
У нас промокли ноги,
но всё ж смеемся мы!
Весна, теплынь, мечта!
Пора и нам погреться.
Пусть, как ледник с хребта,
зима сползает с сердца!
На тёплый свет проникли
упрямые ростки,
упругие травинки –
зелёные клинки!
Дымит далёкий кратер,
на весь он виден край.
Звучит – и очень кстати! –
команда «Запевай!..»
Шагает рота в ногу,
крошит размякший лёд.
И песня – про дорогу
и что девчонка ждёт.
И я,
как тёплый дождик,
глотками пью весну,
крючок, кадык истёрший,
невольно отстегнув!..
1974
Прощание с Камчаткой
Капитану А. Ф. Аксёнову
На прощанье – чарку…
Весь в снегу причал.
Дальняя Камчатка,
близкая, прощай.
Край сырого неба,
берег – рыбака,
голубого снега,
чёрного песка.
Край ветров колючих
средь болот, камней…
И деньков горючих,
и хороших дней.
Сняли автоматы,
едем из полка.
Всё, что нам дала ты,
не понять пока.
Мне теперь от сизых
сопок и морей
через всю Россию –
к реченьке моей.
Месяц – жёлтой рыбой,
льёт свою печаль…
И за всё – спасибо.
И теперь – прощай.
1974