Читать книгу Енисейский губернатор - Владимир Нестеренко - Страница 7

Александр Петрович въехал в калужские земли после полудня с южной стороны. Снега уж здесь почти сошли. Дороги раскисали от высокого солнца, которое, как бодрый пловец среди волн, ныряло меж раскиданных по небу облаков и хорошо прогревало воздух. Экипаж продвигался медленно, нарезая глубокую колею колесами. Луга и пашни выглядели покинутыми сиротами, производя унылое впечатление от неубранной желтизны и черноты. Лишь в лесу белел ноздреватый снег и слепил глаза своей яркостью против дорожного полотна. Предоставленный скуке от тряской дороги, Александр предавался размышлениям, порой торопя возницу, чтобы на усадьбу въехать засветло и в этот же вечер объясниться с матушкой, снять груз с сердца. Он был уверен в благополучном исходе своей поездки и просьбы, хотя червячок сомнения, заронившийся после сватовства и почти отказа, с оговоркой, все-таки зудил душу. Там, в полку, при Екатерине Федосеевне он не сомневался и на йоту, но теперь, подъезжая к дому, всё чаще возникал вопрос: а вдруг?!

«Но с чего бы? – отгонял он сомнение, как назойливую муху. – Я исправный, любящий сын, единственный наследник и в такие годы – штабс-капитан. Нет, дело решится с легкостью».

На одном клине оттаявшей пашни, парующей под ярким солнцем, увидел гомонящую стаю грачей. Казалось, пашня шевелилась, звучала неуправляемым оркестром, но он улавливал в звуках подтверждение своим мыслям. Таким, какие роятся и сообразно желанию выплывают на первый план.

«Да-да», – вещали грачи, и он, успокоенный птицами, загадочно улыбался, воображая ту минуту, когда вернётся в полк и объявит решение матушки. Как же Катенька возрадуется и бросится к нему на грудь, не стесняясь больше ни папеньки, ни маменьки! Слышал он это «да-да» лишь потому, что ему хотелось утвердиться в согласии матушки. Вот, скажем, до вашего слуха долетел крик кукушки. И зная, почему она кричит, а кричит она от того, что снесла яйцо и подбросила в гнездо славки для выпаривания. Вот и спрашивает: «Как там? Как там?» Если вы зададитесь другим вопросом, вам послышится в звуках птицы-нахлебницы ответ, устраивающий вас. Вы хоть и обманываетесь, но не признаёте того, хотя логика заставляет вас отступиться. Но вам не хочется вступать в противоречие с самим собой, и вы соглашаетесь, поскольку психология вашего самоуважения требует непременной победы.

Солнце уж клонилось к закату, зажигая раннюю зарю, наконец экипаж свернул со столбовой дороги на приусадебную, отсыпанную гравием, торную. Александр облегченно вздохнул. Подумалось: «Дома ли матушка? Чай, в разъезде по усадьбе?» Он смотрел из окна кибитки на окрестные долы, но его мало волновали они, поскольку слабо помнит их в своём детстве: с десятилетнего возраста, почти сразу по кончине батюшки был отдан в пансион, и только наезжал в каникулы то в родовое имение в Зеновке, то с матушкой в купленное по соседству Шалово, ставшее теперь Троицким, то в далёкое Ивлево в Подмосковье. У него не сложилось единого тяготения и любви к этим землям и дворам, постепенно перестроенным матушкой как единого родового гнезда. И все же Александр чувствовал некоторое волнение души, и это волнение, как благостный елей, разливалось по всему телу. Здесь, в Зеновке, он родился, рос, окруженный заботами папеньки и маменьки, и здесь будет решаться его дальнейшая судьба. И, уж въезжая на усадьбу, окончательно решил, что не станет с места в карьер прямо за обедом говорить о цели своей поездки, а отложит на утро: ибо утро вечера мудренее. К тому же неизвестно – каково настроение у матушки в эти дни начала весенних хлопот, в дни Великого поста, со скромным питанием, молитвами, посещением храма, очищением души и тела. Как-то не совсем укладывалось в сознании молодого барина-офицера то, что питаться надобно скромно, а полевые дела требовали немалых усилий как самой хозяйки, так и мужиков, чтобы в лучшие сроки отвести посевную страду. Тонкости он узнал намного позднее, но и теперь, увлекаясь естествознанием, видел, что поститься – неблагоприятная мера для весенней страды. Греховно в дни очищения печься о мирских заботах вот так, с наскоку. Его натура и молодость не могли безукоризненно соглашаться с придуманными правилами жизни, но родительское воспитание и глубокая вера в законы Божии мирили его с такими правилами.

С этими мыслями он выскочил из экипажа и увидел на крыльце старого слугу в ливрее, вышедшего из дверей навстречу подъехавшему неизвестному гостю. Он был близорук и не сразу признал в молодом офицере своего господина Александра Петровича. И всполошился только лишь на вопрос:

– Дома ли моя матушка Пелагея Степановна?

– Дома, батюшка, Александр Петрович, благоденствует, токмо приказчика отпустила. Не признал вас сразу, прошу милости. Шибко вы изменились, батюшка. Какой стан, какая выправка, какой фасон! Никак в генералы нацелены?! Батюшка ваш в трех шагах стоял от этого чина, – кланяясь в пояс, торопливо говорил слуга.

– Чего уж, вот тебе пара алтын на водку за службу. – Александр, добродушно улыбаясь, подал старику монеты и прошёл в коридор и далее через зал в кабинет Пелагеи Степановны. Она сидела за столом с какими-то бумагами и на голос Александра Петровича встрепенулась, протянула руки навстречу. Александр бросился к ней, подхватил дорогие матушкины руки, припал губами, и слезы умиления брызнули из глаз.

– Какими судьбами, сын? – без особых эмоций сказала барыня, словно виделась с сыном накануне.

– В отпуск, матушка, по случаю нового чина! – отвечал Александр, успев заметить в голосе обычные нотки. – Как вы тут, матушка, поживаете?

– В трудах по хозяйству, Александр Петрович, не могу распознать новый чин?

– Штабс-капитан, матушка. Начальник роты.

– Что ж заранее не уведомил, а наскоком, как казак лихой? Случилось ли что? Неужто связано с убийством императора? – В голосе звучала тревога.

– Бог с вами, матушка, о каком убийстве вы говорите? Я покинул полк двенадцатого марта, что могло случиться?

– То и случилось, убийство императора заговорщиками, пока ты в дороге находился. Неужто не докатилась весть о злодействе до ям, в каких лошадей менял?

– Никак нет, матушка. Спокойствие стоит всюду. Не верится мне!

– Не верится, а случилось. Калужский двор, как улей растревоженный, гудит, особливо сторонники бывшего императора. Заговорщики их не помилуют.

– Но как же случилось? Кто заговорщики? Помнится, манифест императора Павла провозглашал: конец дворцовым переворотам и женскому правлению! Ибо отныне власть будет переходить от отца к сыну.

– Старший сын Александр – любимец Екатерины Великой, унаследовал престол. Кто же заговорщики – тайна. Откроется не враз. – Пелагея Степановна принялась барабанить пальцами по столу в тяжёлом раздумье перед оробевшим и притихшим Александром. – Мыслю, будь жив генералиссимус, царствие ему небесное, обласканный в конце жизни императором Павлом, гвардейцы разве могли допустить переворот?

– Трудно сказать, матушка. Ни о чём таком я не думал в дороге.

– А вот я думала. Это те последствия, вводимые Павлом против дворянства. Графы да министры его живота лишили. Ужели в полку ропота не было по поводу его шагов в сторону прусских порядков? Форму армейскую поменял, дисциплину навёл, дворян всех без исключения служить обязал.

– Во всём-то вы, матушка, в курсе.

– Я бы не хотела никаких перемен. Они только разрушают наши привычки и многолетние порядки. Токмо сладишься с одними, пойдёшь в рост, а тут – град нещадный по посевам! – Она говорила с такой убежденностью в своей правоте, словно заверяла собеседника в том, что весенний день год кормит, а осень – венец года.

Это неожиданное известие повергло Александра в уныние. Очередная узурпация власти не сулила ничего хорошего. Во всяком случае, спокойствие нарушено. Душевное состояние матушки колеблется, как стрелка барометра. На бурю или на штиль? Он знал, что реформы императора подсластили крестьянскую долю, слегка ослаб хомут податей и барщины. По словам того же Радищева, продолжавшего обличать самодержавие, гнёт ослаб лишь на йоту. Однако управлять хозяйством, по словам матушки, стало сложнее и накладнее для каждого помещика, имеющего крепостных, землю, скот, сады. Молодой барин занервничал. После трапезы, сославшись на усталость, удалился в свою комнату, с давно выветрившимися следами детства. С вечера ему не спалось, он накропал несколько грустных рифмованных строк, остался недоволен. Оделся и вышел в ночь, посылая в звёздное небо свой пеленг, дабы он долетел до сердечной избранницы. Долго гулял по двору, по саду, прошёл к прудам, скованным льдом, стоял, вглядываясь в темень, отыскивая лунную дорожку. В дом идти не хотелось, ему казалось, здесь на просторе он, отправляя пеленг своей любимой, будет услышан ею и сам прислушивался к ночным звукам и шорохам, ловя ответный. Устав стоять и промерзнув на ветру, он за полночь вернулся в дом, приказал слуге принести ему стакан водки для согрева, выпил, не закусывая, чего никогда такого с ним не случалось, опустился на постель, но долго не мог уснуть, вороша мыслями свою незадачу, и лишь на рассвете дрема сморила его.

Назавтра, и последующие дни Александр старался быть при матушке, вникая в дела по хозяйству, надеясь как-то расположить к себе её деловой настрой. Матушка объявила, что у неё назначен приём местного дворянства и чиновников Мещовска, и просила сына быть при ней. Выше среднего роста, плотно сбитый, с кучерявыми каштановыми волосами он явился при орденах и лентах, чем несказанно удивил гостей. Они ему рукоплескали, удивлялись, подчеркивая хваткий и бесстрашный характер молодого офицера. Приём был чисто деловой, связанный с предстоящими полевыми работами в уезде. Избрана усадьба помещицы Степановой потому, что она отменно вела свои дела, умела договариваться с крестьянами и дворовыми с условиями выгодными как ей, так и работным людям на весь предстоящий сезон. Пелагея Степановна дала постный, но обильный обед, однако танцы отменялись по случаю неблагоприятных политических событий в столице и Великого поста. Александр видел: маменька им довольна и горда.

Заканчивалась вторая неделя отпуска штабс-капитана. Он ежедневно отписывал Екатерине Федосеевне о своих поездках по имению и о том, что выдерживает паузу в объявлении матушке главной цели поездки, ожидая благоприятного расположения духа у Пелагеи Степановны. Настроение у неё бывало почти всегда ровное, если не считать высказанные резкие замечания управляющему, ключнику, дворовому агроному за оранжерею, допустивших промахи в делах.

Пелагея Степановна для поездок по имению надевала костюм «Амазонка» – удобный как для езды на дрожках, в карете, так и для верховой, поскольку часто случалось пересаживаться в седло. На голове всегда легкий убор, на плечах камзол, шитый на мужской манер, и укороченная, из плотной ткани юбка распашная и нижняя закрывала ноги до пола, что диктовалось соблюдением этикета. Александр Петрович снимал офицерский мундир, коли ехал по имению, облачался в гражданский костюм: рубашку из льна с оборками, камзол, короткие штаны, чулки и башмаки. Сверху надевал кафтан из шелка, подбитый мехом.

– Наматывай на ус, Александр Петрович, как надо приглядывать за имением. Пригодится на твоём веку. – Они возвращались на усадьбу в промозглый мартовский день, торопясь согреться чаем со сливками да мёдом. Пили помногу, не торопясь, наливая из самовара, что ставили прямо на стол слуги, горячий, обжигающий, но так хорошо греющий грудь. Тут были шаньги с творогом и сметаной, пироги с мясом и ливером, сдабривали их горячим топлёным коровьим маслом, вливая ложечку внутрь, калачи сдобные, пахнущие ванилью, разжигая аппетит. Разговоры в такие часы шли плавные и тягучие о повседневных заботах, словно льдинка, тающая в теплой воде, или на злобу дня острые, как шило, да взрывчатые, словно порох, разя того или иного провинившегося приказчика или дворового с ключником. Свидетелем такого разноса молодой барин был намедни в Ивлево за недосмотр семенного зерна в ларях, залежалого, с запахом плесни. Тут же последовал приказ перевеять семена, просушить лари. Нынче матушка, довольная участием сына в оценке своего хозяйства, ударилась в воспоминания:

– Батюшка твой был вояка исправный. На турку ходил, чины получал, не собирался быстро выйти в отставку и сесть на имение. После знакомства и сватовства случилась незадача – отказали ему вначале мои родители: состояния большого он не получил как третий сын, но козырь имел: моё терпение и клятва в верности перед расставанием. Дева уж я старая выходила, молила родителей не принимать сватов, не подыскивать мне женихов. Просьбы и молитвы мои дошли до неба, дождалась молодца. Отвоевался, вернулся из похода не хуже тебя – с орденами, бравым офицером гвардии. Через восемь лет после помолвки опять в ноги к батюшке моему. Батюшка смилостивился. Обвенчались, сыграли свадьбу и зажили. Вскорости ушёл в отставку Пётр Семёнович в чине премьер-майора. Уехали мы в его имение. Здесь начал сокол мой успешно барствовать, а я подхватила. Все знают, как – да расширилась. Дядя мой Кашталинский, наш благодетель, руку легкую приложил, казной поддержал.

Твой батюшка расторопный да экономный – всю помощь дяди в дело обернул. Вставали мы, как и все исправные хозяева, рано. Особенно в страдные дни молились за труды. После молитвы Петру Семёновичу в кабинете докладывали о выполнении прежнего задания дворецкий, ключник, управляющий, а бывало, и деревенский староста. Заходили по одному, отчитывались. Особенно внимателен был батюшка к расходам и доходам. Коль плох баланс, допытывался о причинах, вникал и старался исправить. Потому ни та, ни другая рука не могла что-то припрятать, своровать – знали, разоблачит их барин. Я унаследовала его строгость и сама так же веду хозяйство. Бери и ты пример на будущее.

Пелагея Степановна примолкала, наливала горячего чая себе и сыну, сдабривала сливками, отхлёбывала, запивая мёд, и с чувством довольства продолжала рассказ:

– Внимателен был Пётр Семёнович к людям, справлялся у старосты: каково здоровье у крестьян, кто хворает, кто пьёт, кто справно трудится ему и себе во благо. Мастеровых людей привечал, всячески поощрял. Любили его люди.

После докладов садились за чай, напившись, шли в церковь. После обедни – завтрак. Гостей в страдную пору не принимали, а ехали по имению, по полям и покосам. Не оставляли без глаза скотские дворы. Так я и втянулась с твоим батюшкой, царствие ему небесное, в управление имением. – Матушка расчувствовалась, разогрелась за чаем и воспоминаниями, с грустной радостью смотрела сына, и Александр решился.

– История сватовства и хозяйствования мне знакомы, маменька, как вы терпеливо дожидались милости. И дождались. Тем и счастливы. Я тоже хочу быть счастлив в семейной жизни, полюбил дочь генерала Екатерину Федосеевну, и она во мне души не чает. Прошу, маменька, дозволение на венчание! – Александр встал, подошёл к матери и, опустившись на одно колено, попросил руки. Она руки не подала, нахмурилась.

– Вот какова цель вашего отпуска, Александр Петрович! Я-то гадала. Видела порывы, да отводила подозрения. Что же генерал, небось просил у него руки невесты?

– Просил, маменька, он сослался на вас, прежде на ваше благословение.

– Расскажи-ка мне: каков генерал, что имеет да душой, есть ли заклады, счета в банке, земли с крепостными или одни эполеты да жалованье? Да встань!

– Я, маменька, в подробности не вдавался, – поднявшись с колена с испариной меж лопатками, молвил страстно Александр, – как-то мне до этого дела нет. Генерал заслуженный, жалован крестами императрицей за походы с Суворовым, казной немалой. Феодосий Михайлович балы даёт, состоятельный. Особняк за ним в собственности за заслуги в походах.

– Чай, состояние его в балы вылетает?! Есть ли имение?

– Признаюсь, сие меня не интересовало. Он мне щедро жаловал за уроки итальянского, что я давал Екатерине Федосеевне. При пустом кармане такого не сделаешь.

– Мне надобно точно знать о его состоятельности. Тогда и ответ получишь. На что будешь содержать семью без хорошего приданого? Семья твоя – явная помеха для службы. Хомут тяжелейший. Разве этого не понимает генерал? Вот я ему отпишу да спрошу: разумная ли у него голова?

– Маменька, да он меня за такие вопросы из полка сживёт.

– И то верно, сама наведу справки. Не богат – нет моего родительского благословения на венчание с его дочерью. Подыщу тебе достойную партию, коль неймётся. Пока же, жди. – Она помолчала, что-то обдумывая, и пустилась в рассуждения. – Жалованье у тебя нынче прибавилось, не спорю. Однако невелико – в год триста целковых. Уж я-то знаю по батюшкиному довольствию. Смена эполет могла его разорить. Коли в свет выходил – запасные имел, незаношенные, мундир опять же свежий, экипажи. Сам знаешь, чего стоят. Как бы ты без моей казны обходился? Чай, не хуже других в пансионе щеголял. В офицеры вышел – всю амуницию тебе обеспечила. На шампанское не скупилась. Правда, грозилась: в карты будешь играть на деньги – всего лишу. Внял?

– Внял, маменька. Не сажусь ни с кем. Я за стихи берусь, они не только от скуки спасают, но дух возвышают. Я вам писал про свои оды по заданию его светлости Суворова на победы в походе. Хвалил. Тем и горд, маменька.

Пелагея Степановна помнит эти письма с одами, читала их в узком кругу дворян-соседей, заслуженно гордилась сыном. Воспоминания приятны, как солнечный луч в холодном марте. Они нежно-грустные от того, что реже всплывают в сознании, а острота их с годами притупляется, но все же греют. Так подумалось, но продолжила о насущном:

– Одному на жалованье без роскоши жить можно, а семьей как на него обходиться без родительской помощи? Ты об этом подумал? Нет, не думал. На маменьку надежда. У генерала за душой, скорее всего, пусто.

– Маменька, вспомните свою молодость, папеньку почти без состояния – из-за чего ему была отказана ваша рука. Но папенька и вы оказались однолюбами, с характером, и только через восемь лет были осчастливлены венчанием. – Александр говорил с жаром, почти срываясь на отчаянный крик, смотрел в глаза маменьки, сдерживая себя, видел в них нарастающий гнев, что пугало его и одновременно придавало сил к возражению.

– Вот и ты испытай свои чувства временем, – холодно ответила маменька.

Пелагея Степановна грузно поднялась из-за стола, неспешно удалилась в свои покои, придерживая подол темной драповой юбки, довольно теплой, а потому практичной в переменчивую весеннюю погоду. Александр Петрович с упавшим сердцем и потускневшим взглядом молча проводил матушку, зная о скромном состоянии генерала и накопившихся долгах, со слов Екатерины, приготовился к полному поражению, но писать об этом в очередном послании возлюбленной не стал.

Склонный к размышлению Александр сделал вывод: матушка откажет. Он же от Катерины не отступится никогда. Генерал и маменька Пелагея Степановна – а она более того – обеспокоены будущим семьи. Зажиточность выходила на первый план, хотя в молодости матушка предпочитала чувства ставить выше. Да вот износились чувства, как башмаки на длинной дороге жизни, и выброшены из употребления. Александр согласен: семья – это новое состояние человека. Это всегда наполненный кубок: в счастье – вином, в бедности и распрях – ядом. Надо быть уверенным в себе, в своих способностях, чтобы самостоятельно прокормить семью без поддержки родителей. Она не будет дана, пойди он против воли, что станет редкой смелостью. Поступок этот будет обсужден со всей неприязнью и непоколебимостью в дворянских кругах, особенно вызовет неудовольствие у стариков.

Будет ли его намерение не покориться ошибкой, покажет время. Созревший человек способен сознавать свои ошибки и казниться за опрометчивость лишь в том случае, если он умен, поднимая себя выше сложившихся обстоятельств. Если не признает, значит, либо человек не созрел до кондиции, либо слаб натурой и умом. Часто это называют упрямством. Оттого упрям, что не умен и не может понять вред от своего упорства. Но Александр знает, что махровое упрямство стариков порождено традициями: безоговорочное подчинение воли родителей. Не скажем же, что Пелагея Степановна не умна – она раба традициям. Потому отказала сыну в женитьбе на бедной Екатерине Федосеевне, не видя и не зная её, и достойна упреков за махровый эгоизм. Он был в те времена, да и теперь, второй натурой человека, его бичом, отчего зарождались неблаговидные поступки с ужасающими последствиями: отчуждение родного человека, жестокие распри и, более того, войны.

Мысли о тайном венчании всю дорогу назад занимали воображение Александра. Критически относясь к упрямству, он не допускал этого в свой адрес, решившись на тайные шаги в своей судьбе. Решение оправдывал любовью к девушке, а это совсем иное состояние человека, толкающего его на эти шаги. Непременные слезы девушки. «Слезы на ресницах у любимой – бриллиант, потерянный мужчиной». Он где-то слышал эту фразу, и она отражает суть ситуации. Намерения его можно считать легкомысленными, если вникнуть в то обстоятельство, что он будет отвергнут не только матушкой, но и генералом, а дальнейшая служба под его началом просто немыслима. Только отставка, отказ от блестяще начавшейся военной карьеры. Глупостью и позерством назовёт такой шаг его окружение. Это он понимал, но не настолько глубоко, чтобы поступиться своими чувствами и попрать любовь к нему безупречной Екатерины Федосеевны. Такой откат не выдержала бы его честь.

Предстояло объясниться с родителями и также получить отказ?