Читать книгу Енисейский губернатор - Владимир Нестеренко - Страница 9

Отпуск, данный Степанову, не был окончен, штабс-капитан использовал свободные дни для подготовки венчания. Приобрёл подвенечное платье для невесты, побывал в соседней деревне, преподнёс в дар настоятелю церкви посильную казну и просил батюшку венчания в ближайшие дни, о чём боялся уведомить в письме свою избранницу. Не дай бог, письмо будет перехвачено и тайна раскроется. И все же был вынужден написать ответ на тревожное послание ему Екатериной да вручить тем же образом: ночью, через форточку.

В полученном послании Екатерина Федосеевна спрашивала, как видится будущее венчание, последует ли его отставка и куда будут направлены их стопы. «Как было бы хорошо поселиться в подмосковном имении Пелагеи Степановны, куда она наезжает редко, вести там хозяйство, жить спокойно и ждать лучших времён. Можно ли после отставки устроиться на гражданскую службу в столицах и где есть связи? Способности вести стол Вы, Александр Петрович, имеете великие. К тому же образование получено юридическое».

Как можно промолчать на вопрос души? Сам он уж много раз задумывался, как поступить ему после венчания и непременной отставки. Он писал ответ с трепетом, но с уверенностью:

«Душа моя, Катенька, я всё разведал насчет венчания, получил согласие батюшки. Приготовил подвенечное платье, как только дело свершится, я тотчас подам в отставку. Не терзайся нашим будущим. Коли матушка нас не примет, то у меня есть сбережения в банке. Мыслю, поселимся в столице, я сдам экзамен на коллежского асессора и поступлю на службу в Министерство юстиции. Дмитриев[6] – поэт и деятель Министерства юстиции, знает меня, благосклонен ко мне, по-прежнему влиятелен и протянет руку помощи. Будь спокойна. Пусть любовь наша в ожидании не тускнеет, как драгоценный бриллиант, а, будучи огранённым, засияет того пуще! Прочитав, уничтожь».

Это письмо Александр Петрович передал Катеньке глухой ночью испытанным методом. День решительного действия выпал скоро. Шеф полка был вызван к начальству в дивизию, и дерзновение штабс-капитана Степанова и барышни Екатерины Быковой свершилось.

Молодые с трепетом возвращались в особняк после венчания. Экипаж мягко покачивался на рессорах, шумел колесами, дробным перестуком лошадиных копыт. Гадали, насколько силён будет гнев родителей? Упрежденная оставленным письмом Екатерины, матушка за часы ожидания молодых должна смягчиться. Уж она знает, как после бурных эмоций маменька стихает едва ли не до штиля. Папенька покладист, смирится. Видит Бог, он не против замужества. Ах, если бы Пелагея Степановна благоволила! Потому и страшно!.. Катерина льнула к мужу: то роняла голову ему на грудь, то, обвив руками шею, шептала:

– Как я счастлива! Я за тобой – как нитка за иглой.

– Вместе отправимся в жизненный поход, Катенька, как в той песне, что ты поешь так вдохновенно. Вместе будем шить нашу жизнь свободную, красивую и радостную, – отвечал он ей, страстно целуя возлюбленную. Душа его пела, не хотелось ни о чём думать, даже о свершившемся венчании, о том возвышенном и умилительном состоянии, что даёт обоюдная любовь, потому что он и она как раз находились в том состоянии, что называется счастьем.

Долгожданная и вместе с тем необычная горделивая радость переполняла душу Александра, в глазах светился огонь удовлетворения не только от того, что он обвенчан с любимой барышней, но и от того, что нашёл в себе силы переломить в себе рабскую покорность прихотям стариков – исполнять их волю безоговорочно, о чём думал после отказа своей матушки. Дитя своего времени, сложившейся политической системы, сотрясаемой дворцовыми переворотами, стоя на страже самодержавия, он тогда не понимал, что вся история с венчанием – не что иное, как бунт против сложившейся веками эгоистической условности создания семьи: жениться и выходить замуж по указке родителей, имеющих личный закостенелый опыт: лихо терпеть, а стерпится – слюбится. Но понимал, что в этой формуле главенствует расчет на будущее благополучие при помощи состояния, и, являясь палачом, оно казнит чувства, превращая человека в раба.

Молодые ехали торной дорогой, по краям которой тянулись березовые и тополиные посадки, видно, сделанные несколько лет назад, но уже окрепшие, тянущиеся в рост, хоть и с голыми ветвями. Он любил прислушиваться к мерному цокоту копыт лошадей, тарахтению колес, и эти звуки навевали ему рифму, складывались незатейливые стихи о всем виденном и происходящем в данную минуту. Но теперь Александр не замечал почти ничего, даже яркого солнца, поскольку оно находилось иное – рядом с ним и с особым жаром грело душу и волновало сердце. Он сознавал свою силу, позволившую открыть это женское солнце, и в чрезвычайной мере испытывал трепетное прикосновение прелестной головки любимой у себя на груди, познавал всю глубину обоюдного счастья, понимая, что оно может быть столь упоительно только обоюдное. Было приятно сознавать, что и Катенька переполнена происшедшим событием, что являлось главным достижением. Он даже ужаснулся на какой-то миг, что всего этого могло не случиться, не поступи он так решительно. Мысли его прерывались поцелуями, но, как только они стихали, снова уносился в милый мир воображений, с которыми он постоянно жил, сознавая, что этот мир ещё вчера был иной, менее романтичен. Мысли молодожёна окончательно прервались от встряхнувшейся изрядно на ухабах кареты: они съезжали в кювет дороги, чтобы остановиться на лесной лужайке.

Первоапрельские дни стояли солнечные. Долы полностью опростались от снега, цвели подснежники, и синие с золотистой сердцевиной первоцветы-ветродуйки пробивались сквозь пожухлую листву шилья пырея и мятлика, выбрасывали листочки тимофеевка и донник; лес набухал смолистыми почками, и благовонные, мягкие запахи проникали через открытые окна кареты, приятно овевали молодоженов, восхищали их и удачным венчанием, и погодой, поднимая чувства на высочайшую грань. Карета свернула на открывшуюся лужайку, остановилась, за ней сюда же свернула двуколка с двумя прапорщиками. Молодожены вышли наружу, восторженные и счастливые. Офицеры извлекли из двуколки саквояж с бутылками шампанского, шоколадные плитки. Расстелили скатерть-самобранку, разместив на ней свои припасы. Под говор и смех в воздух взвились пробки.

– Позвольте, Екатерина Федосеевна и Александр Петрович, поздравить вас с венчанием и откушать вина горького! – с воодушевлением актёра перед публикой произнёс прапорщик, держа наполненный бокал с вином.

– Да-да, горького, горького! – вторил ему другой.

Молодожёны с упоением выполнили приятный старинный обряд – затяжной поцелуй и, оторвавшись, подхватили протянутые бокалы вина, лишь пригубили.

Последовали новые тосты за совет да любовь, за будущих детей и семейное благополучие. Поднесли штоф вина кучерам, наблюдавшим за торжеством барчуков.

Хлопки пробок шампанского, голоса юных офицеров, восторженные и даже крикливые, возбуждали Катеньку. Она полностью раскрепостилась, пылала и с мягкой нежностью окидывала взором своего суженого и молодых людей, в голове звучала весёлая музыка – музыка любви, она готова была сорваться в вальсе, чтобы движениями охладить своё разгорячённое существо. Поскольку здесь не было ни оркестра, ни паркета, она, пригубив шампанского, воскликнула:

– Какова прелесть от подлинной свободы! Это та сила, которая делает человека человеком и наделяет его полноценной жизненной красотой. Душа по-иному воспринимает наше торжество: вопреки всему – быть вместе, одним целым!

– Браво, Екатерина Федосеевна, браво! – отозвался один из юношей. – В самом деле, как приятно находиться без пристального глаза, вести себя без всякого светского шарма, а вкушать запахи весеннего леса и быть искренним!

Александру Петровичу весьма понравилась короткая тирада Катеньки, словно он сам так думал и излагал. Он же, безусловно, думал о свободе выбора девушки для совместной жизни. Обеспечит ли этот союз благополучие – сейчас мало заботило его. Где-то всё же сознавал, что непросто будет устроить будущее, но отчетливо видел, что такой шаг верен. Родилось умозаключение у Катеньки, конечно, не спонтанно, а от того воздействия на её судьбу воли и родителей и его самого с открытой душой и широким сердцем. Однако он не видел в своих поступках той одержимости, которая заложена во главу угла человеческого характера, присущая молодости, всесторонней развитости и передовых взглядов, хотя поступок как раз и говорил об одержимости, что выливалась в прошлом и выливается в настоящем. Ищущему да страждущему Бог воздаст!

– Друзья мои, премного благодарен за ваше свидетельство на венчании, за тёплые пожелания, за этот скромный стол. Так уж вышло, – сказал молодожён с улыбкой, без тени какого бы то ни было угрызения совести. – Денщик мой доставит в офицерский клуб шампанское, водку и закуски. Выпейте в клубе за наше венчание. И не обессудьте!

Апрельский день клонился к закату. На землю упали длинные тени от деревьев, потянуло прохладным дуновением. Импровизированный стол был собран, остатки отданы кучерам, и экипажи тронулись с пассажирами в городок, который ничего подобного пока на знал и ахнет от совершенной дерзости молодоженов.

Подъезжая к дому, Екатерина первая заговорила о том страхе, что начинает сковывать душу, леденит кровь в жилах и заставляет биться сердце учащенно и тревожно:

– Милый Саша, мы правильно решили явиться перед ясны очи матушки сейчас, не давать повода для дурных истолкований, но мне страшно. И жалко маменьку!

– Я возьму гнев на себя.

– Этого недостаточно. Завтра явится папенька – вот перед ним ты и обороняйся. Перед матушкой с порога мы обязаны броситься в ноги и просить прощения, заверяя её нашей любовью и счастьем.

– Это первостепенная мера. Повинную голову и меч не сечёт. Ободрись, душа моя. Бог милостив к молодожёнам.

Анна Васильевна находилась в дурном расположении духа. Блуза из плотного белоснежного гипюра казалась ей неудобной, а пышная юбка с высокой талией тесна. Катерина не вышла к обеду, и барыня послала камердинера выяснить: почему дочь не появляется, здорова ли? Ей показалось необычным и то, что Катенька против обычного не явилась в светлицу, где они занимались рукоделием. Камердинер объявил, что барышни нет в комнате, и подал письмо.

– Что это?.. От кого письмо? От Катерины?

– Да, ваше превосходительство, находилось на столе, прислонённое к письменному прибору.

Анна Васильевна нервно надорвала конверт, вынула письмо, принялась читать и тут же вскрикнула:

– Как, изволила своевольничать! Немедленно отправляйтесь в церковь и привезите ко мне барышню! Если не поздно!

– Что же случилось, сударыня? Вы так бледны.

– Не твоё дело, болван! – вскричала оскорбленная мать, хотя она никогда раньше так не обзывала старого слугу. – Прикажи закладывать карету, я сама отыщу проказницу, а проказнику залеплю пощечину!

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ровным голосом отвечал камердинер, видя необычайное волнение госпожи.

Камердинер ушёл, Анна Васильевна снова принялась читать письмо дочери.

– Ах, она влюблена! Она не может жить без Александра Петровича, этого несносного, своевольного человека! Да, мил и образован. Но как можно идти против воли своей матушки? – говорила она, словно обращалась к мужу. – Отважен, обласкан самим генералиссимусом, как и Феодосием Михайловичем. В такие-то годы произведен в штабс-капитаны!.. Но дерзость его переходит всякие границы. Кому вступиться за честь барышни? Сыновей у нас нет… Разве овдовевшему полгода назад подполковнику, ждущему срока, позволяющего по православному обычаю вступить в брак? Партия подходящая, с имением, но Катей не любимого!

– Карета заложена и стоит у крыльца, ваше превосходительство, – доложил камердинер, войдя в столовую.

– Вот что, Ермолай, скажи, сколько времени назад барышня удалилась из дому?

– Дворовые сказывают, что барышня час назад, а то и больше гуляла по саду.

– С кем же?

– Сказывают, одна. Спешила к выходу.

– И там стояла карета?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Все наши кареты дома.

– Вот что, Ермолай, я передумала ехать в церковь. Поезжай ты и узнай, кто нынче венчался? А коли увидишь там Катерину и штабс-капитана Степанова, скажи ему, что он уличён в воровстве. И скачи немедленно назад. Да пока держи язык за зубами.

Камердинер удалился, а генеральша, успокаиваясь, решила не гнать лошадей, а дождаться известия от Ермолая да возвращения молодых. Она раскусила задумку его благородия и уж тогда вздует, прогонит со двора.

Ермолай обернулся быстро и с порога сказал, что никто нынче не венчается и не венчался. Ответ сильно озадачил барыню. Она растерялась и, по обыкновению своему, сказала сама себе:

– А вот прикажу разослать экипажи во все ближайшие соборы. Только каков прок? Коли вор готовился, так ему на всё это времени достаточно, чтобы устроить задуманное. Главное, не свершилось бы бесчестие. А мы уж стерпим. – С такими мыслями Анна Васильевна приступила к трапезе. Аппетит у неё пропал, и, выпив компоту, она удалилась в свои покои, наказав Ермолаю чутко следить за домом, и если что – немедленно докладывать. Потому-то молодые, едва открыв двери в зал, увидели сидящую в кресле гневную матушку.

Штабс-капитан при всех регалиях, Екатерина в подвенечном платье, сделав несколько шагов, бухнулись перед Анной Васильевной на колени.

– Матушка, помилуйте нас, грешных влюбленных! Токмо ради любви и счастья пошли мы на тайное от вас венчание. Пусть ваше большое сердце будет к нам благосклонно.

Воцарилось тягостное молчание. Сударыня нервно поправила подол своей юбки, хотя в том нужды не было: она пышно накрывала ноги и паркет возле кресла. Грудь её, полная и тугая, в гипюровой блузе, от глубокого вздоха колыхнулась. Анна Васильевна выхватила из-под обшлага платочек и прикрыла им повлажневшие глаза, оторвала его и, глядя на просителей, дрогнувшим голосом молвила:

– Я-то что, Александр Петрович мил мне, душевный человек. – Она смотрела на него теперь без раздражения, и ей казалось, что сила духа этого молодого человека велика и не будет сломлена при самых неблагоприятных обстоятельствах, и прониклась к нему с гораздо большим уважением, чем прежде, видя в нём сильную натуру, способную побеждать. – Как батюшка наш посмотрит на воровство ваше? Встаньте, дети мои, встаньте! Одна дочь ты у нас. Как же без свадьбы, без торжества?! Радость обручения украдена. Где же обручались?

– В храме Берёзово, матушка.

– Знаю я того попа. Истинный расстрига. Что же прикажете мне с вами делать?

– Благословить, матушка, – дружно сказали молодые.

– Не могу без батюшки нашего, дождусь его. Ступайте! – Барыня, увидев вспыхнувший в глазах ослушников огонь радости и то, как они, взявшись за руки, заторопились покинуть зал, сказала: – Стойте! Подойдите ко мне.

Молодые трепетно повиновались. Матушка снова выхватила платочек из-под обшлага, перехватила его левой рукой, промокнула набежавшие слезы, перекрестила оробевших и притихших влюбленных:

– Вы, дети, Александр и Екатерина, послушайте слово доброе – родительское благословение на семью крепкую. Живите, родителей не стыдите да деток наживайте. Живите себе в радость, родителям на утешение. Благословляю вас на любовь и согласие. Аминь, – произнесла она речитативом, перекрестила, дала руку для поцелуя обоим и отпустила, прикрывая лицо всё тем же платочком.

На офицерское собрание денщик Степанова доставил шампанское, водку и закуску, объявив причину сего дара. Раздались реплики:

– Какой благородный и вместе с тем вольнодумный поступок! Он требует уважения! – говорил поручик, управляясь с бутылкой шампанского.

– Нет, какое мальчишеское легкомыслие: отказаться от блестяще начавшейся военной карьеры, – возразил кто-то из старших офицеров.

– Пылкая натура! Это похоже на Степанова. Но она остынет, и тогда: близок локоток, да не укусишь! – поддержал голос из этой же обоймы.

– Господа, а многие ли из нас защищали от родителей свои чувства? Я уважаю Степанова за такой поступок. А что до карьеры – он способен блеснуть на гражданском поприще.

– А что скажет его превосходительство?

– Открою секрет, господа: Степанов подал рапорт об отставке!

– Господа! Предлагаю тост за счастье молодожёнов!

Бокалы зазвенели, офицеры дружно выпили за молодых.