Читать книгу Кремль 2222. Легенды выживших (сборник) - Дмитрий Манасыпов, Дмитрий Силлов, Роман Куликов - Страница 4

Часть 1. Эхо Последней Войны
Дмитрий Силлов
За три дня до начала Последней Войны. Аверс

Оглавление

[1]

– Слышь, Толян! Знаешь, за сколько Тарас вчера впарил немцу «Железный крест» второй степени?

Тот, кого назвали Толяном, широко зевнул, демонстрируя полнейшее равнодушие. Он даже не потрудился прикрыть рот ладонью, и проходящая мимо девушка осуждающе фыркнула. Зевок автоматически растянулся в ехидную ухмылку.

– Иди-иди мимо, корова. Фыркать будешь дома в стойле, – сказал Толян девушке вслед и, когда она ускорила шаг, довольно потер ладони. После чего вполоборота повернулся к напарнику: – Ну и че?

– Так прикинь! – горячо продолжал огненно-рыжий напарник, увлеченно ковыряя пальцем в ноздре. – Крест за пятьсот гринов впарил! Гнутый, ржавый, без ленточки…

Толян рассеянно кивнул, наблюдая, как напротив их прилавка располагается группа музыкантов, сплошь состоящая из оборванных и волосатых типов. Типы вытащили гитары и какие-то трубы – Толян не разбирался в духовых инструментах – и начали наяривать. Сначала потихоньку, потом все громче и громче. Самый волосатый из компании, схватив микрофон с болтающимся куском провода, прокашлялся в него и вдруг завопил громко и непонятно.

Народ, прогуливающийся по Арбату, шарахнулся в сторону. Милиционер, дефилирующий неподалеку, бросил взгляд на извивающегося певца, скривился, как от зубной боли, и медленно поплыл прочь. Арбат – московский Монмартр, где каждый изгаляется как может, и ему за это почти никогда ничего не бывает.

– Все, на сегодня торговле кранты, – сказал Толян и, зло сплюнув сквозь зубы, принялся собирать с прилавка значки, старые ордена, фуражки, облезлые от времени, а чаще искусственно состаренные каски и новые генеральские папахи. Все это он, не церемонясь, сваливал в громадную спортивную сумку. – Народ теперь не у прилавка будет стоять, а от этих придурков спасаться.

Он смерил взглядом рослую и жилистую фигуру солиста.

– Ух, я б тебя, – мечтательно простонал он и хрястнул поддельной немецкой каской по прилавку. Пятно ржавчины на гнилом металле осыпалось внутрь и стало дырой.

– Ты б с товаром поосторожней, – неуверенно сказал напарник.

– С чем?

Толян удивленно уставился на товарища, как будто тот сморозил несусветную глупость.

– Это дерьмо – товар? Ты, Васек, перегрелся, да? Мы сегодня сколько заработали?

– Ну-у, – неуверенно протянул рыжий Васек.

Он был уже сам не рад, что вякнул не по делу. Толян был намного сильнее и старше на пять лет. По этой причине младшего брата он считал молокососом и в бизнес взял его исключительно по доброте душевной и в силу родственной привязанности, о чем каждодневно тому напоминал.

– Вот тебе и «ну-у…». Десять баксов за целый день. За целый день, а! Куда это годится?

– Никуда не годится, – покорно согласился младший брат, горестно повесив огненную голову, как приговоренный к смерти смутьян на картине «Утро стрелецкой казни».

– Правильно, никуда. А потому завтра мы едем за товаром.

– К Ровшану? – деловито спросил Васек.

…Ровшан исправно поставлял братьям для продажи ржавые награды Третьего рейха, потертые флаги времен Второй мировой войны, сшитые и умело состаренные на крошечной фабрике хитрого азербайджанца, а также иную дребедень из той же серии, охотно покупаемую толпами иноземных гостей, посещающих Арбат.

– Нет, братишка, хватит доброму дяде кланяться.

Толян задумчиво посмотрел вдаль.

– На поля мы с тобой поедем.

– К-как на поля?

Васька сделал глаза по пятаку.

– Запросто. Сядем на поезд и поедем.

– Так ведь… Так в прошлом году Кольке Семину ногу миной напрочь оторвало. А Шурик с Нового Арбата – тот вообще не вернулся. А Димон…

– Заткнись, – ласково посоветовал старший брат. Но Васек, пораженный услышанным, затыкаться и не думал.

– А Димон говорит, что черные копатели все напрочь продали душу дьяволу. И что он их встречает в ихней первой разрытой могиле и забирает душу в обмен на барахло мертвецов. Ты ж их видел, копателей. У них же глаза как у живых трупов, потому они всегда в темных очках и ходят сплошь все в черных кожанках, которые…

Звонкий подзатыльник прервал затянувшийся монолог. Васек скатился с ящика и наконец заткнулся.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно кивнул Толян. – Так вот, слушай и запоминай. Все когда-то начинают. Это раз. Во-вторых, бабушкины сказки ты кому-нибудь другому рассказывай. А вот если повезет, то мы с тобой на всю жизнь – короли. Помнишь, рассказывали, пацан – не помню, как зовут – на Брянщине нашел консерву – блиндаж, засыпанный взрывом. А в нем автоматы в масле, барахло, тряпки, патроны – всё как с конвейера. Помнишь, чего дальше-то было?

– Ага, помню, – мрачно кивнул Васек. – У него крышу сорвало. До сих пор в дурдоме вместо тех автоматов дужки от кроватей чистит, а потом из них от санитаров отстреливается.

– Дурак, – с сожалением сказал Толян, застегивая доверху набитую сумку. – Это он от хорошей жизни тронулся. От водки да от наркоты. Деньги-то надо с умом тратить.

Васек пожал плечами и, примерившись, взвалил на плечи неподъемную сумку. Переноска товара с некоторых пор была его священной обязанностью.

– До тех денег еще добраться нужно, – прохрипел он из-под поклажи.

– Доберемся, – уверенно заявил старший брат. – Сам сказал, что Тарас вчера за паршивый крест полштуки поднял. Мы с тобой что, дурнее Тараса?

Вася ничего не ответил. Какая-то проклятая железяка сквозь ткань жутко давила на шею, и сейчас ему было не до философских споров. Он на ходу крутил головой и плечами, стараясь уложить сумку поудобнее, и думал о том, что его брат окончательно свихнулся, если решился на такое страшное дело.

* * *

Деревенька была маленькой, состоящей из десятка крохотных, полуразвалившихся избушек, похожих на стаю нахохлившихся воробьев. Из кривых крыш торчали пучки соломы, кое-где в квадратных дырах слепых окон вместо выбитых стекол были вставлены куски фанеры. Над трубой только лишь одной избы вился сизый дымок, и охотники за удачей облегченно вздохнули.

– Вроде кто-то там есть…

– Похоже, – согласился Васек. – Ну балдею, прям пейзаж из игры «Сталкер». Неужели в такой тьмутаракани люди живут?

– Живут, еще как живут, – усмехнулся Толян. – И бились в свое время с фрицами за эту тьмутаракань – будь здоров. А глядишь, если б не бились, пили б мы с тобой, Вася, не разбавленное пиво из ржавых бочек, а настоящее баварское с немецкими сосисками. И катались на «меринах».

– Кто-то, может, и катался б, – хмуро огрызнулся Вася, тряхнув рыжей головой. – А кто-то вкалывал бы на герра Ганса, кровавыми соплями умываясь.

Толян расхохотался.

– Это в тебе, братишка, школьная программа говорит, которая еще из башки не выветрилась. Ну да ладно, пошли. Может, местные пожрать чего продадут. А то, как с поезда сошли, так два дня уже на консервах живем. Так и загнуться недолго…

…Бабка была старая, скрюченная годами в дугу под стать своей покосившейся избе. Когда бесцеремонный Толян толкнул незапертую дверь и шагнул внутрь, ковырявшаяся в печке бабка не по годам резко обернулась, сжимая в руках почерневшую от сажи кочергу. В ее широко открытых, бесцветных глазах был такой ужас, что даже Толян слегка опешил и, отступив назад, чуть не сбил младшего брата, собиравшегося войти следом.

– Т… ты чо, мать?

Бабка выставила вперед кочергу и взвизгнула:

– Не подходи!!!

Толян немного освоился с ситуацией, вдруг застучавшее пулеметом сердце вновь вернулось в привычный режим работы.

– Ух, напугала, ведьма старая, – пробормотал он, на всякий случай продолжая пятиться к двери. Несмотря на преклонный возраст, бабка весьма сноровисто обращалась с тяжелой железкой. – Ну, не рада гостям, так и скажи, чего ж орать то, будто тебя режут?

Бабка подслеповато прищурилась. Кочерга на дециметр опустилась книзу.

– Так ты хто будешь-то?

– Человек московский, – ответствовал Толян, отойдя на безопасное расстояние.

– Человек? – подозрительно переспросила бабка, вглядываясь в полумрак. – Ишь ты, и вправду – человек, – вдруг удивленно вскинула она кверху седые брови. Жутковатое с виду орудие окончательно опустилось на пол.

– А кто ж еще? – хмыкнул Толян, облегченно потягивая носом. Воздух пах кислыми щами и свежеиспеченным хлебом.

– Да так, ходють тута всякие, – сказала бабка, отводя взгляд и крестясь на висевшую в углу икону. – Ну, коли люди, так проходите, садитесь за стол. Чаво в дверях-то торчать?

– Давно бы так, – во весь рот улыбнулся Толян, пропуская вперед слегка ошалевшего от бабкиного визга братишку. – А то сразу за кочергу.

Бабка ничего не ответила, лишь нахмурилась и полезла в печь за чугунком…

…Толян облизал грубую деревянную ложку и положил ее на стол.

– Ну, мать, дай Бог тебе здоровьичка, потопали мы.

– Далеко ль собрались, голубчики?

Пока братья хлебали щи, бабка слегка отмякла лицом, суровые морщины вокруг рта и глаз немного разгладились. Видно было, что хозяйка рада гостям, которые, видимо, в эти забытые богом места забредали нечасто.

– Клад ищем, – улыбнулся Толян. На сытый желудок он умел очень располагающе улыбаться.

– Клад…

На бабкино лицо снова набежала тень.

– Клад, значица… Езжайте-ка вы домой, ребята, – ни с того ни с сего вдруг резко и зло сказала она.

– Чо это ты, мать? – удивился Толян. Даже помалкивающий всю дорогу Васек от такого оборота событий недоуменно поднял глаза над тарелкой.

– Да ничо. Бывали тут до вас такие же сопляки, тоже искали… И нашли… На усю жисть наелись.

Толян навострил уши.

– Чего нашли-то, мать?

Бабка рассерженно стукнула об стол сухой ладонью и поднялась с табуретки.

«Ничего себе, рост у нее… Только что была согнута в три погибели…» – промелькнуло в голове у Василия.

Старуха поставила на дощатый стол высохшие руки и нависла над братьями.

– Нет тута ничего, парни. Только кровь вокруг человечья, которую земля принять не может. Потому что шибко много ее, кровушки. И нашей, и не нашей. Раньше деревня большая была, да в войну фашисты проклятые всех под корень вырезали и мертвым мясом колодцы забили. И с тех пор не оправилась земля. И теперя вряд ли оправится. А живому человеку жить здесь заказано…

Бабка говорила монотонно, громко и нараспев, будто читала молитву. Выцветшие от времени глаза ее расширились, невидящий взгляд блуждал по углам старой избы, и дрожали старые руки, отчего мешочки обвисшей, сухой кожи на них колыхались, будто желтые тряпки.

– В воздухе новой войной пахнет, я чую. Кровью, смертью, пеплом пахнет. Да только эта война пострашнее прошлой будет. Намного страшнее. Последняя это будет война для всех людей, что на земле живут. Последняя…

– Пошли отсюда, – прошептал Толян брату, потихоньку выползая из-за стола.

Старуха не видела братьев. Она стояла, покачиваясь, глядя куда-то перед собой и монотонно бормоча себе под нос.

Толян с братом тихо взяли с лавки свои рюкзаки и так же тихо вышли из единственной в деревне обитаемой избы…

* * *

Черные копатели – это люди, живущие продажей того, что они смогли разыскать на полях былых сражений. На жаргоне этих кладоискателей – или грабителей могил, что менее романтично, но более верно, – поход за сокровищами называется поездкой «в поле».

…Это действительно было поле. Громадное и бескрайнее, с высоченной, по пояс, травой, шепчущей о чем-то своем, и с одуряющим запахом цветения, лета, перегноя и жаркого солнца.

Солнце тоже имеет свой запах. Когда оно целый день долбит тебе лучами в макушку, начинаешь его ощущать особенно отчетливо. У солнца тяжелый запах. Оно пахнет кровью, что неистово колотится в виски, в затылок и в глаза, перед которыми, если несколько секунд не моргать, тут же начинает кружить хоровод жирных черных точек.

– Все, я больше не могу, – сказал Васек и сел на едва заметную тропинку. – Хочешь, дальше сам иди, а я здесь посижу немного.

– До леса полчаса ходу. Там сделаем привал, – не останавливаясь, сквозь зубы бросил Толян. – Если ты тряпка, а не мужик, черт с тобой, сиди здесь. Мне такой брат не нужен.

За спиной Толяна сомкнулись густые зеленые стебли. Вася закусил губу и через силу поднялся…

В прохладную тень леса они ввалились одновременно. Ввалились – и упали на ковер нетронутой хвои, жадно хватая ртами воздух – еще горячий, но все-таки уже не обжигающий легкие. Лес пах влагой, в отличие от огромной зеленой сковороды, оставшейся позади.

– А бабка в деревне сказала, что не дойдем по такой жаре, – засмеялся Толян и перекатился на спину. – Дошли, еще как дошли!

– Два идиота, – простонал Васек, стаскивая с рыжей головы тяжелую от соли бейсболку. Там, в поле, весь выступающий на лбу пот впитывался в ткань и высыхал мгновенно. И теперь совсем недавно черная бейсболка, пропитавшись солью, стала серой, с белыми разводами.

– Ничего. Зато сейчас отдохнем, маленько в себя придем, жара спадет – и за дело.

– За какое дело? Сил нет вообще…

– Найдешь, – сказал как отрезал старший брат. – Мы сюда не загорать приехали. А сейчас – марш за дровами, пока по шее не огреб.

Толян расчистил место от хвои, пока пошатывающийся от усталости Васек собирал сухие ветви, потом развел костер, открыл две банки консервов и сунул их прямо в огонь – разогреваться.

– Бабкины щи из голимой капусты – это, конечно, хорошо, но для здорового мужика от них, кроме поноса, никакого проку. Вот сейчас малек пожуем – и на боковую. Покемарим часок перед работой.

Василий уже плохо соображал, о чем это там говорит старший брат. Поход под палящим солнцем вымотал его до полной невозможности не только шевелиться, но и говорить. Он сел – не сел, а упал, обессиленно прислонившись к стволу громадной ели, дававшей густую тень. Гигантское дерево наверху сплеталось ветвями с такими же громадными собратьями в одну сплошную зеленую крышу, не пропускающую ни единого проблеска дневного света. Глаза Василия за́стил серый туман, тело обмякло и сползло вниз по стволу. Веки стали слишком тяжелыми и сами собой закрылись…

Он очнулся словно от толчка.

Было темно. Очень темно. Слишком темно для обыкновенной ночи. Беспросветно чернильная темень обступила со всех сторон временную стоянку двух братьев. Костер догорал, силясь разогнать вязкую черноту, и ему это пока что удавалось. Толян спал на животе, положив щеку на рюкзак и во сне раскинув руки по мягкому хвойному ковру. А у костра сидел человек и грел над ним руки.

Человек был в потертой, латанной в нескольких местах шинели. За его плечами топорщился край тощего солдатского вещмешка. Лица человека не было видно полностью. Свет костра редко и слабо падал на него, изредка позволяя смутно различать очертания худого носа, тонких, нервных губ и каштановых с проседью прядей волос, падающих на лоб. Человек был немолод, судя по седине и рукам, протянутым над костром – очень худым, перевитым сухими синими венами…

«Странно, – подумал Василий. – Теплый вечер, а его трясет от холода. Да еще в зимней шинели…»

Человек, видимо, заметил, что Василий проснулся, и смущенно кашлянул.

– Извините, что я вас потревожил, – хрипло, простуженно сказал он и кашлянул снова. На этот раз кашель был не от смущения. Человек надрывно перхал в ладони с минуту, а затем снова протянул руки над костром.

– Да нет, нет, что вы, конечно, грейтесь, – сказал Васек. Судя по голосу, на огонек пришел вполне порядочный человек.

– Я скоро уйду, – произнес ночной гость. – Вот только немного согреюсь – и тут же уйду. Просто там очень холодно.

– Где это «там»?

– Там, – человек неопределенно мотнул силуэтом головы в сторону границы леса и поля.

– Странно, уже ночь, – пробормотал про себя Василий. – Мы же только что прилегли… Впрочем, нам тоже пора.

Он от души потянулся. Как же неохота вставать!.. А надо. Толян проснется, разорется, что не разбудил… Точно, пора!

– А вам куда? – спросил человек в шинели.

– Туда, – улыбнулся Василий, кивая в ту же сторону, куда только что показал ночной гость.

– Туда нельзя, – после минутной паузы прохрипел тот. – Там немцы.

– Что? Что вы сказали?

Человек снова закашлялся. Из его горла вылетело что-то черное и упало в костер. Огонь зашипел и взметнулся кверху, осветив лицо гостя.

Он носил очки. Правое стекло старомодных очков было разбито, из оправы торчали несколько острых осколков. В пустой глазнице было черно, раскроенная надвое бровь жутко свисала книзу, сухой коркой ложась на верх круглой оправы. То, что Василий принял за губы, на самом деле было полусгнившими беззубыми деснами, странно шевелящимися в свете неверных сполохов костра. Тонкий палец – не палец, кость, обтянутая пергаментной кожей, – ткнул в темноту.

– Там их позиции. Туда нельзя… живым, – сказал мертвец.

Василий страшно закричал, рванулся вверх, больно ударился головой о ствол дерева и снова провалился в небытие…

– Хорош дрыхнуть, соня!

Кто-то тряс Василия за плечо. На секунду ему показалось, что его трогает тот самый труп в серой шинели. Парень дернулся всем телом и сильно ударил кулаком…

– Ты чо, ошалел! – заорал воздух голосом брата Толяна.

Василий открыл глаза. Толян стоял рядом, потирая ушибленную руку.

– Чокнулся, да?

Василий, ничего не соображая, бестолково хлопал глазами, пытаясь вернуться в реальность.

– Давай, поднимай свою задницу и пошли.

Василий с силой потер глаза ладонями и огляделся. Ночи не было – так, ранний вечер. Солнце висело еще достаточно высоко над полем, и до заката было часа два, не меньше. Но уже чувствовалось, что день готовится к смерти.

– Я никуда не пойду! – услышал он свой спокойный, уверенный голос.

– Чего?!!!

Толян шагнул вперед, замахнулся было – и вдруг остановился, наткнувшись на взгляд брата. Постоял немного, перекатываясь с пятки на носок и задумчиво глядя на Василия, потом почесал переносицу и опустился на корточки.

– Хорошо, не ходи, – ровным голосом произнес он. – Но пока ты спал, я нашел консерву.

Василию показалось, что он ослышался.

В среде черных копателей и постоянно вьющихся вокруг них перекупщиков антиквариата, «консерва» была почти легендой. Это ж какой мощи должен быть взрыв, чтобы полностью похоронить под землей блиндаж или дзот! Да так, чтобы люди не смогли выбраться оттуда и умерли, выкачав легкими весь воздух, тем самым законсервировав, предохранив от разложения и самих себя, и окружающие предметы. Да чтоб за столько лет в помещение не просочилась вода, да чтобы не прогрызли ходов черви и кроты, да чтоб… В общем, легенда, сказка про белого бычка…

– Там, чуть дальше, траншеи были прорыты. Солдаты их деревом укрепляли, чтоб не обвалились. Траншеи квадратом шли, с четырех сторон защищали чего-то. А по углам – блиндажи стояли, наверное. Там все сгнило от времени, и, если бы не карта, ни черта б ни нашел. Овраг – и овраг, мимо пройдешь – не заметишь. А в центре квадрата – то ли дзот, то ли… черт его разберет. Короче, холм с меня ростом и трава на нем по пояс. Вся эта канитель в низине. От взрыва сверху земля вниз сползла и тот дзот накрыла. Чего они укрепление в низине делали? Бес их знает. Обычно блиндажи на высотках ставили… Хотя, может, и на высотке чего-то было типа дота… Нету сейчас той высотки, вниз она съехала от взрыва. В общем, если копатели не врут, то по всем приметам – консерва.

– А что за карта? – спросил Василий. – Первый раз слы…

– Мне ее в Москве один немец дал. В этих местах его дед воевал, они тут на людях секретное оружие испытывали. Слышишь, птицы не поют? Права бабка, до сих пор земля здесь мертвая. А карту другой фашист, дружок деда, нарисовал. Прошел всю войну, народа погубил кучу, попал в плен, поработал маленько, повосстанавливал разрушенное и спокойненько свалил к себе в Германию, для внучка своего коллеги карты рисовать. А теперь тому внучку требуется память о дедушке, и он за большие евро покупает наши руки. Чтобы мы в ихнем дерьме ковырялись.

– Твои руки, – сказал Василий. – Я туда ни за какие евро не полезу.

– Сто тысяч, – тихо сказал Толян. – Сто тысяч евро за китель убитого фашиста.

Василий молчал, упрямо сжав губы.

– Такое бывает раз в жизни, братишка. Выбирай – или всю жизнь жить в дерьме, или покопаться разок как следует, чтобы потом плевать на всех с высокой колокольни. И если да – то пошли. Летом вечера долгие, глядишь, и успеем отрыть тот гребаный китель.

Василий зажмурился и энергично потряс головой. По пятьдесят тысяч евро на брата… Да провались оно пропадом – и сны эти дурацкие, и бабка полоумная. Стоило переться за тридевять земель, чтобы на финише пойти на попятный…

Он встал, отряхнул штаны от прилипших елочных иголок и забросил на плечи объемистый рюкзак с торчащим вверх из длинного бокового кармана черенком складной саперной лопаты.

– Ну пошли, что ль, – буркнул он не поднимая взгляда…

…Они копали истово, закусив губы и даже не смахивая пота, градом заливавшего лица. Говорить было некогда, отдыхать – тоже. Потому что, если остановиться хоть на минутку и присесть на гору вырытой земли, – потом уже не встанешь. Так и расплывешься майонезным шлепком по жирному чернозему.

Дзот медленно вылезал из земли. Слишком медленно. Сначала показалась бревенчатая крыша в четыре наката, потом первое звено здоровенных бревен, составляющих стену блиндажа, потом второе… Лопата Василия ткнулась в грунт и провалилась в широкую щель амбразуры. Внутрь помещения со свистом ворвался воздух. Снаружи явственно и сладковато потянуло могилой. И будто кто-то облегченно вздохнул внутри.

«Туда нельзя, там немцы…» – прохрипел голос в голове Василия. От одуряюще сладкого запаха, шедшего снизу, у него слегка закружилась голова. Он покачнулся и оперся на черенок саперной лопаты.

– Давай-давай, братишка, не останавливайся, поднажми!

У Толяна безумным огнем горели глаза. Он как экскаватор вгрызался в податливую почву. Во все стороны летели комья земли.

«Там немцы…»

– Может, отложим до завтра, – осторожно сказал Васек и поежился, стирая изнанкой футболки противные, липкие мурашки, бегающие по спине. – Темнеет уже…

У него внутри вдруг стало очень холодно и пусто. Блевануть бы этой тошнотворной пустотой, глядишь, и полегчало б. Да только не так-то просто освободиться от ледяного, осклизлого страха, прочно засевшего в желудке.

– Не останавливайся, Васятка, – с какой-то безумной радостью хихикнул Толян, продолжая орудовать лопатой. – Щас дверь откопаем, заберем свое – и ходу. Вишь, дверка какая неслабая? Их завалило, а открыть ее они изнутри не смогли. А что темнеет, то ерунда. Пусть темнеет. Фонари у нас на что?

Дверь блиндажа понемногу появлялась из-под земли. Толян и Василий, работая с двух сторон, за полчаса отрыли ее полностью. Василию на некоторое время как будто передалась сумасшедшая энергия брата, но на последних движениях они оба почему-то замедлили темп и вяло ковырялись лопатами, избегая смотреть друг другу в глаза.

Работа была закончена. Теперь кому-то из них надо было войти внутрь.

– Я боюсь, – еле слышно прошептал Василий, выбивая зубами дробь.

– Я тоже, – пробормотал Толян, нервно сжимая окровавленную ручку лопаты. От резкого движения еще один пузырь, с непривычки натертый на ладони полированным деревом, лопнул, и вниз по черенку потекла кровь. Но Толян не чувствовал боли. Когда страшно по-настоящему, боли не чувствуешь.

– Давай вместе?

– Давай…

Дверь была не заперта и легко, без скрипа открылась внутрь.

«Странно. За столько лет не разрушились от времени и даже не заржавели петли?»

– Это консерва. Здесь ничего не ржавеет, – отозвался Толян, как будто Василий произнес свои мысли вслух.

…Внутри блиндажа был свет. То ли зеленоватый свет гниения, ворвавшегося в «консерву» вместе с воздухом, то ли заходящее солнце пробилось сквозь узкую амбразуру…

Их было четверо. И они были совсем как живые… Один навечно приник к хищно блестящему пулемету, воткнувшему ствол в засыпанную землей амбразуру. Другой валялся на нижнем ярусе двухэтажной солдатской койки, отвернувшись к стене, будто только что завалился вздремнуть на часок. До блеска начищенные офицерские сапоги стояли рядом, и, похоже еще влажные после стирки, носки свешивались с голенищ.

Двое других сидели друг против друга за столом, положив головы на скрещенные руки, словно тоже задремали незаметно, пресытившись игрой. Колода рассыпанных по столу карт лежала между ними. В углу стояла короткая пирамида с винтовками производства оружейной фабрики «Маузер». Киношный автомат МР-40, отчего-то называемый в России «шмайссером», небрежно валялся на куче длинных, аккуратно сложенных в углу зеленых ящиков.

Ящиков было много. Они занимали добрую четверть пространства блиндажа. Один из них был открыт. Внутри, в куче желтых опилок покоился серебристый цилиндр с двумя красными полосами на боку. С одного конца цилиндра из опилок выглядывал вентиль и носик, отчего вся штуковина смахивала на сифон для получения газированной воды в домашних условиях.

– Вот оно… – выдохнул Толян – и вдруг, подавившись окончанием предложения, как-то смешно хрюкнул и уронил лопату. Лопата глухо и, что странно, почти без стука упала на дощатый пол.

Немец, сидящий у пулемета на пустом ящике из-под снарядов, медленно повернул голову и уставился абсолютно белыми глазными яблоками на окровавленный черенок Толяновой лопаты.

Василий опомнился раньше. Мимо остолбеневшего брата он ринулся было назад в дверь… но сзади не было двери. Только сплошная бревенчатая стена…

Он закричал, но его крик не смог прорваться наружу через отрытые братьями амбразуры, которые тоже внезапно исчезли, вновь засыпанные неизвестно откуда взявшейся землей. Последнее, что увидел в своей жизни Василий, был мертвый пулеметчик, неуверенными шагами направляющийся к нему, и такие же, как у пулеметчика, белые глаза тех, кто поднимал опущенные головы со стола.

* * *

…Арбат жил. По нему как всегда ходили туда-сюда туристы, путаны, кришнаиты и просто московские люди, не знающие, куда девать свободное время. И естественно, на Арбате бойко шла торговля. Кафе торговали булочками, мороженым и пластиковыми стаканчиками с горячим растворимым кофе. Свободные художники, продающие свои шедевры, презрительно окидывали взглядами ничего не понимающих в живописи бездельников, проходящих мимо. Художники попроще оживленно рисовали портреты граждан, существенно облагораживая в своих творениях напряженные лица заказчиков. Матрешки с портретами вождей, амулеты подозрительного вида целителей и даже взвешивание в штанах и ботинках на медицинских весах, спертых в какой-то поликлинике, – все пользовалось спросом, все находило своего клиента.

Волосатый парень с гитарой рассеянно огляделся по сторонам, разложил прямо на мостовой туристический стульчик, присел на него и завыл что-то противное и жалостливое.

К прилавку, стоящему прямо напротив певца, подошел человек в темных солнцезащитных очках. На нем, несмотря на жару, была кожаная куртка. Но человеку не было жарко. Наоборот, он слегка поеживался, как будто не мог согреться.

– Торгуешь?

Толян хмуро посмотрел на незваного гостя и ничего не ответил. Человек в куртке криво усмехнулся.

– O’кей, мы все понимаем. Поэтому профсоюз не в претензии.

– Чего это вы понимаете? – вскинулся Толян.

Человек усмехнулся снова.

– Да так, мелочи. Но если б твоего братишку не забрал к себе Хозяин, разговор с тобой был бы другой. Иногда Хозяину нужна не только душа, а нечто большее. Так что считай, что твой брат собой оплатил разборку за то, что вы влезли в чужой бизнес…

– Чего ты мелешь, паскуда?!

Толян сжал кулаки. Ему очень хотелось треснуть по бледной роже, но у него, несмотря на страшное горе, еще оставалось немного здравого смысла. Он слишком много слышал о «черных копателях», для того чтобы вот так запросто покончить с собственной жизнью.

– У меня братан от фашистских боевых газов под землей погиб, а вы мне тут…

Человек в куртке прикурил сигарету от стальной зажигалки, украшенной орлом, держащим в когтях корявую свастику.

– Однако это тебе не мешает разъезжать на новеньком «опеле», – заметил он, стряхивая пепел в немецкую каску, почему-то вверх дном стоящую на прилавке. – Так ты считаешь, что твой брат отравляющими газами задохнулся?

Толян молчал. Его кулаки стали белыми от напряжения.

– Тогда почему ты жив? Вы же вместе были там.

Копатель попал в точку. Этот вопрос мучил Толяна с тех самых пор, как он очнулся на рассвете рядом с полностью засыпанным дзотом. Да и вряд ли можно было назвать дзотом холм, поросший травой высотой Толяну по пояс. Рядом с парнем лежал абсолютно новый китель штандартенфюрера СС, автомат МР-40, пара немецких винтовок «Маузер», густо покрытых ружейным маслом, и сапоги с мокрыми – наверное от росы – носками на стоячих голенищах.

«Откуда он знает? Кроме нас двоих, там никого не было…»

Человек в куртке снял темные очки и посмотрел на Толяна неестественно белыми для человека глазами. Толян сразу вспомнил, где он видел похожие глаза.

– Завтра в поле под Курск едет экспедиция. Вот твой билет и аванс. Закажешь по брату панихиду.

Он вынул из внутреннего кармана куртки и положил на прилавок перед Толяном дешевый белый конверт. Внутри конверта было что-то, по форме похожее на пачку купюр.

– Теперь ты в команде. За тобой утром заедут. Так что будь готов.

Человек надел очки обратно на лицо и снова усмехнулся. Похоже, такая у него была привычка – по поводу и без повода дергать уголком тонкогубого рта, отчего бледная кожа на щеке собиралась в складки, обнажая тонкие, длинные и острые, как шилья, зубы.

– Не бойся, – сказал он. – Это была твоя первая могила. Возможно, что в какой-то из следующих ты еще встретишь своего брата.

Человек в куртке, не прощаясь, повернулся спиной к Толяну и как-то очень быстро и незаметно влился в толпу. И сразу же пропал, растворился в ней, будто его и не было вовсе.

Толян опустился на пустой ящик и впервые в жизни заплакал.

К волосатому гитаристу присоединились единомышленники с трубами и начали деловито устанавливать колонки. Толян утер слезы, потом встал, вышел из-за прилавка, быстро подошел к музыкантам и от души, с оттяжкой ударил кулаком по первой подвернувшейся под руку небритой челюсти.

Кремль 2222. Легенды выживших (сборник)

Подняться наверх