Читать книгу Осокин. Том 3 - Вячеслав Григорюк - Страница 2

Жара давила с самого утра. Август обычно приходил мягче, но в этот год будто стоял июль, который забыл закончиться. В отделе не было чем дышать – открытые окна выпускали лишь запах горячего асфальта и далёкий рев магистрали. В актовом зале лампы под потолком жужжали, светили жёстко, резали глаза. Народ собрался полный: участковые, следователи, опера, даже дежурные из соседнего кабинета. Кто-то держал в руках папку, кто-то пластиковый стакан с водой, кто-то просто стоял, прислонившись к стене, и ждал, когда всё закончится.

Осокин стоял в первом ряду. Пиджак лип к рубашке. Пот стекал по позвоночнику. Он смотрел перед собой, не фокусируясь ни на лицах, ни на звуках. Всё казалось дежурным, как бесконечный рапорт.

Полковник Федотов поднялся на небольшую трибуну. Лицо у него было красное, блестящее, будто его тоже выворачивала эта духота. Он пролистал папку, нашёл нужный лист и начал читать – официальным, хорошо поставленным голосом, но даже в нём слышалась усталость.

– За образцовое выполнение служебных обязанностей… – он сделал короткую паузу, – …и за успешное раскрытие дела по убийству Сидорова… старший лейтенант полиции Осокин Данил Васильевич представляется к очередному званию – капитан полиции.

Кто-то хлопнул. Несколько человек буркнули что-то похожее на поздравление. Остальные просто молча кивнули. В этом отделе эмоции экономили, как бюджет.

Федотов спустился с трибуны, подошёл к Осокину и протянул новое удостоверение. Тот взял его двумя пальцами. Тяжёлое, новое, с тугим хрустом обложки. Полковник пожал ему руку.

– Держи, Данил. Заслужил, – сказал он тихо, чтобы слышали только они двое. – Работы меньше не станет.

Осокин кивнул.

Ответа не требовалось.

Гашаков стоял рядом. Ровная спина, аккуратная причёска, мундир – будто только что со склада. Он слегка наклонился к Осокину и хлопнул его по плечу.

– Теперь, капитан, не зазнавайся, – сказал он почти беззвучно, губами.

Уголки его рта чуть дрогнули, но улыбкой это не было.

Осокин ответил короткой, сухой реакцией – не совсем улыбкой, скорее движением кожи на лице. Руки с удостоверением он не опускал, будто проверял, реальная ли эта штука.

Внутри пустота. Ни тепла, ни радости. Звание – как новая коробка, в которую кладут всё то же, что было до этого. Только коробка больше и тяжелее. Люди вокруг те же. Стены, облупленные местами, те же. Преступления – тем более.

Федотов что-то говорил залу – благодарил коллектив, обещал усилить материальную часть, призывал к дисциплине. Речь тянулась, вязла в воздухе, как вата. Гул вентиляторов перебивал отдельные слова. Кто-то в дальнем ряду зевнул так, что хрустнула челюсть.

Осокин смотрел на удостоверение. Буквы «Капитан полиции» будто давили. Он не чувствовал гордости. Только ощущение, что теперь с него спрос будет другим – выше, жестче. А возможности те же. Пистолет тот же. Стул за столом тот же. Даже кружка с трещиной на ручке никуда не денется.

Гашаков наклонился опять:

– Ну что, пойдём отмечать? Народ уже шепчется…

– Потом, – ответил Осокин. – Дождусь конца мероприятия.

– Как хочешь.

Гашаков отошёл, встал у стены и скрестил руки. Казалось, он тоже не ценил весь этот праздник. В его глазах – привычная сосредоточенность. Он умел держать лицо даже лучше Осокина.

Когда всё наконец закончилось, люди шумно потянулись к выходу. В коридорах стало чуть легче дышать: потоки воздуха из разных окон смешались, принесли запах жареной еды из столовой и холодного металла из оружейной.

Осокин вышел последним. Он прошёл вдоль ряда кабинетов, мимо знакомых дверей с облезшими табличками. Каждый шаг отдавался в ногах тяжестью. Будто вместе с новым званием ему выдали груз, который не видно, но он уже давит.

В отделе звучали поздравления – кто-то хлопал по плечу, кто-то улыбался. Слова мелькали фоном. Он отвечал короткими «Спасибо», «Угу», «Понял». На автомате.

Он знал: сегодня они будут пить. Позже – кто упадёт под стол, кто будет рассказывать байки, кто полезет в драку. В отделе всегда отмечали одинаково – шумно, с перегаром и обязательной ссорой между двумя старыми участковыми.

Но пока празднование было только зачатком – бутылки ещё не открыты, голоса звучат тихо. Накануне тяжелого вечера всегда стоит эта странная пауза.

Осокин зашёл в свой кабинет. Закрыл дверь ладонью – без щелчка, мягко, чтобы не слышать коридорную суету. Сел в кресло. Положил удостоверение на стол. Рядом легло старое – потрёпанное, но родное. Он посмотрел на них оба. Разница только в слове «капитан».

Он провёл пальцем по новой обложке. Потом убрал старое в ящик, который давно просил заменить. Новый документ спрятал во внутренний карман рубашки.

Резко открылось окно – сквозняк сорвал листок с отчётом, бросил его на пол. Осокин поднял. На секунду задержался над ним взглядом. Ничего нового. Ничего другого. В этой службе всё повторялось.

Награда – это не праздник. Это отметка о том, что впереди ещё больше грязи. Ещё больше преступлений. Ещё больше людей, которых нужно найти, успокоить, задержать, убедить.

Осокин вздохнул. Встал. Провёл рукой по карману, проверяя, что удостоверение на месте. Вышел в коридор.

Жара никуда не делась. Только теперь она казалась частью всего дня – вязкой, тяжёлой, как предчувствие.

Он знал: спокойствие долго не продлится.

После короткого совещания, где Федотов пробежался по текущим делам, обещал «не расслабляться» и напомнил о дисциплине, народ разошёлся по кабинетам, но ненадолго. Все знали: официальная часть закончилась, начинается другая – такая же обязательная, хоть в уставе она не прописана.

В комнате отдыха быстро накрыли на стол. Старые деревянные козлы посреди помещения превратились в импровизированный буфет: солёные огурцы в банке, которые никто не стал доставать; пластиковые контейнеры с нарезкой – сыр, колбаса; хлеб, разорванный руками; пара бутылок водки и неизбежная полупустая «Боржоми» для тех, кто «за рулём», хотя в итоге все всё равно пили.

Кто-то включил старое радио на подоконнике. Хриплый динамик выдал что-то похожее на шансон, но это никого не смутило. В отделе редко разбирали жанры, главное – чтобы громче фоновый шум.

Гашаков оказался в центре стола, как всегда. Он умел заводить публику. Не нарочно – так получалось. Он поднял рюмку, едва дождался, пока все разольют, и сходу выдал:

– Ну, мужики… за нашего нового капитана. Данил Васильевич, – он специально произнёс отчество, растягивая слова. – Чтобы звание носил честно. Как носил и прежние.

Несколько человек одобрительно кивнули. Рюмки звякнули. Выпили почти синхронно. Запах спирта ударил в воздух.

Гашаков продолжил тосты. Он никогда их не заучивал – говорил, что в голову приходит.

– Помните дело спортсмена Сидорова? – спросил он, не дожидаясь ответа. – Как Осокин там подозреваемого расколол?

Стол загудел. Несколько человек заулыбались. В этом отделе истории быстро превращались в легенды, а легенды росли в деталях.

– Он сидит, значит, – продолжал Гашаков, – напротив этого недо-врачишки, что эти… курсы оказания первой помощи прошел. Как его? – и посмотрел в глаза Осокину в поисках ответа. – Даньков! Вот… Этот Даньков молчит, губы сцепил, взгляд уткнул в пол. И вот Данил ему так, – он постучал пальцем по столу, – тихо, спокойно: «Скажешь правду – поедешь домой. Врать будешь – ночь в обезьяннике моя. Я там дежурю».

Смех поднялся почти сразу. Кто-то постучал ладонью по столу, кто-то хлопнул соседа по плечу.

– И знаете что? – Гашаков поднял палец. – Прошло ровно две минуты. Тот трещит, как орех. Всё выложил: и где был, и с кем пил, и чем жил, и кого убил. С таким бы взглядом допросы вести! – И он снова хлопнул по столу ладонью. Конечно, все было не так. Но кто будет останавливать разошедшегося капитана?

Кто-то повторил: «Настоящий служака». Кто-то: «Вот кто работать умеет». В отделе любили успех, особенно чужой – он давал чувство, что система ещё держится.

Осокин сидел у окна, в дальнем углу. Единственный рабочий вентилятор крутился над ним, но воздух от этого не становился холоднее. Лопасти дули горячим – словно от печки. Он смотрел в окно на пыльные тополя, которые шевелились в тяжёлом воздухе будто в замедленной съёмке.

Он выпил две рюмки – из вежливости. Как принято. Дальше рюмки к нему тянулись, но он поднимал ладонь и качал головой. Никто не возражал. Осокина давно знали: если сказал «нет», значит точно «нет».

Гул разговора нарастал. Кто-то жёстко спорил о футболе. Кто-то обсуждал, когда снова перекроют дороги из-за ремонта. Старший дежурный рассказывал анекдот так тихо, что слышали только те, кто сидел рядом, но хохот был на пол-отдела.

Где-то в глубине коридора раздался стон. Потом – храп. Дежурный, который вёл смену ночь напролёт, лёг прямо на кушетку у окна и вырубился. Никто даже не пошёл смотреть.

Воздух был густой. Липкий. Мешался с запахом водки, маринованных огурцов и едва заметного пыжика пороха, который преследовал отдел после недавней стрельбы на полигоне.

Говорили много, шумно. Осокин слушал фоном. В его голове не возникало ни одной мысли, которая подошла бы под слово «праздник». Повышение висело на нём, как новый груз. Он сам себе напоминал человека, который получил не награду, а счёт.

Минут через сорок, когда большинство уже развязало галстуки, дверь чуть приоткрылась. Вошёл Федотов. Руки в карманах. Вид усталый. Похоже, он собирался уйти домой, но заглянул попрощаться.

– Ну что, орлы, – сказал он. – Веселитесь?

– По-тихому, товарищ полковник, – отозвался кто-то.

– По-тихому… – Федотов хмыкнул. – Знаю я ваше «по-тихому». Завтра половину отдела буду собирать по кускам.

Он оглядел помещение. Нашёл взглядом Осокина. Подошёл. Сел рядом, на старый стул, который скрипнул под его весом.

– Данил, молодец ты, – сказал полковник. Голос был низкий, без пафоса. – Быстрое дело. Чистое. Таких бы побольше.

Осокин слегка повернулся к нему:

– Спасибо, товарищ полковник.

Федотов кивнул, будто услышал не слова, а что-то глубже. Он посмотрел на стол, на рюмки, на размякшие лица. Вздохнул.

– Но ты себя береги. Такие, как ты, долго не держатся. Раз удар, два… и всё. Хребет ломается, даже если снаружи никто не видит. Понял?

– Понял, – тихо сказал Осокин.

Полковник поднялся. Встал ровно, поправил китель.

– Ладно. Я домой. Вы тут не разнесите всё к чёртовой матери.

Когда дверь за ним закрылась, шум вернулся на прежний уровень, но для Осокина он будто отдалился. Он снова посмотрел в окно. Пыльные тополя теперь стояли неподвижно, словно жара выключила даже ветер. Вдалеке гудела магистраль – низко, тяжело. Город жил, как и всегда.

Рядом кто-то рассказывал очередную байку, рюмки снова звякнули, но до него это почти не доходило.

Этот вечер был не праздником.

Это была пауза перед чем-то, что уже надвигалось.

Он чувствовал это – тускло, но отчётливо.

Пустота внутри не проходила.

Скорее наоборот – становилась плотнее.

Часы на стене показывали без десяти двенадцать. Стрелки двигались тяжело. Казалось, они устали от жары. В комнате почти никого не осталось. Последние двое, переговариваясь полушёпотом, вышли минут пять назад. Дверь за ними хлопнула глухо, звук растворился в душном воздухе.

Осокин остался один. На столе – пластиковые стаканы, пара раздавленных огурцов, недоеденный кусок сыра, который кто-то бросил в пустую пепельницу. Пахло спиртом, перегретой проводкой. Лампы мерцали. Вентилятор продолжал крутиться, гоняя по кабинету горячий поток.

Осокин снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула. Подошёл к столу, начал собирать мусор в один пакет. Делал всё без спешки. Шум в голове от выпитого давно улёгся, оставив лишь тупую тяжесть под висками. Виною была не водка – день выжег силы, как солнце выжигает траву.

Пакет наполнился быстро. Осокин завязал его, вышел в коридор и бросил в металлическое ведро. Железо звякнуло. Эхо прокатилось по пустым офисным стенам.

Коридор был тёмный, лампы горели через одну. Старый кондиционер под потолком гудел, жалуясь на жару и жизнь. Воздух стоял плотный, тяжёлый, трудно было дышать. Далеко в конце коридора кто-то оставил включённый кулер – внутри гудел мотор, отдаваясь лёгкой вибрацией по полу.

Осокин задержался на секунду у окна. Открыл створку, но оттуда пахнуло такой же горячей пылью. Он закрыл её обратно, кивнув самому себе: «Хватит».

Он выключил свет в комнате отдыха, проверил, что дверь закрыта, потом направился к выходу. Шёл медленно. Плечи от накопившейся за день усталости ныли. На лестнице кто-то оставил кружку с недопитым чаем – уже холодным, с мутной плёнкой на поверхности.

Вахтёрская была пуста: дежурный снова спал, уронив голову на стол. Осокин не стал его будить. Лишь тихо открыл дверь наружу.

Улица встретила давящим теплом. Ночной город не остывал. Асфальт хранил накопленное за день жаркое дыхание. Воздух – густой, как кисель. Фонари светили жёлтым потоком, и казалось, что свет этот не рассеивается, а висит неподвижными комками.

Возле крыльца стояло несколько такси. Водители дремали в полулежащем положении, экраны телефонов светились в их руках. Один из них поднял голову, увидев, что Осокин идёт к нему.

– Свободен? – спросил Данил.

Таксист кивнул, смахнул рукой сон с лица.

– Куда едем?

Осокин назвал адрес. Низким, спокойным голосом – таким, которым обычно давал указания на допросах. Водитель словно встрепенулся, сразу включил счетчик, привёл машину в движение.

Осокин сел на заднее сиденье. Кожа кресла была горячая. Руки легли на колени, взгляд упёрся в тёмное окно. Город за стеклом был размыт: вывески, редкие прохожие, тусклые огни магазинов, одинокие машины.

Мотор заведён плавно, но сонная тишина осталась. Машина тронулась, и вместе с ней поползла ночная Москва – вязкая, жаркая. Улица казалась длиннее обычного, дома теснее, воздух тяжелее. Где-то вдалеке проехала скорая с включенной сиреной.

Осокин смотрел на всё это без эмоций. День закончился. Но ощущение, что что-то висит в воздухе, не уходило. Он даже не пытался определить, что именно.

Таксист спросил что-то – Данил не расслышал. Переспрашивать не стал. Кивнул из вежливости, будто отвечал на непроизнесённый вопрос.

Город тянулся. Машина каталась по ночным улицам. Осокин чувствовал, как глаза тяжелеют. Он не сопротивлялся. Голова легла на подголовник, дыхание стало медленнее.

Последнее, что он услышал – хриплый шорох шин по раскалённому асфальту.

Потом провалился в сон, короткий и неглубокий. Тот самый сон, из которого можно проснуться от лёгкого толчка.

Он уже не чувствовал ни давящей жары, ни липкого кожаного сиденья, ни вялого собственного тела. Сознание упало вниз, как камень в колодец.

Сначала – Лиля.

Она стоит у окна его квартиры. Сумерки. На подоконнике – её чемодан. Длинная майка, растрёпанный хвост, тень на лице. Она поворачивается так, будто в комнате кто-то чужой. Будто он – просто воздух. Пауза. И потом – резкое движение к двери, шаг, ещё шаг. В руке у неё листок бумаги, сложенный вдвое.

Осокин во сне провожает ее спокойным взглядом. Но в груди – тот же тупой холод, который не прошёл за эти дни. Она оставляет записку на столе. Даже не оглядывается.

Он тянется к листку – пальцы проходят сквозь воздух., Записка рассеивается, как утренний туман.

Сон меняется.

Лицо Лили растворяется, и её место занимает другой образ – Гашаков. Молодой. Ещё без глубоких складок у глаз. Стоит на крыльце отдела, куртка нараспашку, ветер шевелит волосы. Улыбка – искренняя, настоящая, редкая. Гашаков что-то говорит, но слов уже нет. Они заменены глухим гулом, похожим на шум далёкой дороги. Осокин во сне знает: это не настоящее. Так его память искажает то, что было. Так создаются фантомы.

Гашаков подаёт ему руку. Не пожимает – просто держит. Данил смотрит на эту руку. И ничего не чувствует.

Дальше – голос Федотова.

Строгий. Ровный. Дальний. Он будто звучит из глубокого колодца. Полковник произносит его имя, отчётливо, как на утренних планёрках, когда в коридорах пахнет чистящим средством и старой бумагой.

«Осокин, зайдите».

Сон проваливается дальше.

Теперь он идёт по длинному коридору, стены серые, краска облупилась, шаги отдаются эхом. Он пытается открыть дверь – но ручки нет. Поворачивается – назад тоже нет выхода. Коридор превращается в тупик, и стены начинают сжиматься, будто дыхание здания стало слишком глубоким.

Данил останавливается. Он знает, что это сон. Но проснуться не получается. Как будто тело потеряло доступ к поверхности.

Сцена меняется ещё раз.

Перед ним – лица из детства. Мальчишки из двора, с рваными футболками и грязными коленями. Кто-то гоняет мяч, кто-то спорит, кто-то смеётся. Осокин узнаёт всех. Они стоят точно так же, как в тот летний день, когда они играли до темноты, пока родители не вышли на балконы кричать по именам.

Один из пацанов смотрит прямо на него.

– Ты куда полез, Данил? – спрашивает он. Тот же голос, что был когда-то. Чистый, звонкий.

Осокин пытается ответить, но во сне у него нет голоса. Он открывает рот, но из него выходит только горячий воздух – как из раскалённого асфальта.

Мальчишка становится Лилей. Та же ее поза. Но теперь она не идёт к двери – стоит и смотрит прямо на него. Долго. Тяжело. Без упрёка. Без просьбы. Просто смотрит.

И вдруг говорит:

– Тебе же всё равно.

Эти слова отзываются внутри как металлический удар. Осокин делает шаг к ней – и проваливается вниз, как будто пол под ним исчезает.

Темнота.

Но сон не заканчивается. Он зависает где-то на полпути, в пустом пространстве между памятью и тишиной. Там нет запахов. Нет света. Только дрожащий шум – тот самый, что сопровождал Гашакова и голоса прошлого. Гул, похожий на дыхание большого зверя.

Он снова пытается проснуться. Вцепляется сознанием в любое ощущение. Находит – слабую вибрацию двигателя. Чувство ремня под спиной. Тёплый воздух.

Но сон держит.

Перед ним появляется усечённый образ – будто фотография, разорванная пополам. Он видит её только частично: руку Гашакова с пистолетом, рукав куртки, блеск металла. Осокин знает, что это не реальность. Знает, что это ещё не случилось. Но что-то в этом образе – точно, неизбежно, неправильно знакомое.

Он шепчет что-то во сне, но звука нет.

– Эй, мужик, приехали.

Голос таксиста режет сон. Осокин вздрагивает, приподнимает голову. Несколько секунд смотрит в тёмное окно, не понимая, где находится. Потом картинка складывается: знакомый двор, покосившаяся лавка, тень трансформаторной будки у соседнего подъезда.

– Угу… спасибо, – тихо отвечает он.

Достаёт кошелёк, отдаёт деньги. Мелочь звенит, скатывается между сидений, таксист только фыркает, будто привык. Осокин не обращает внимания. Закрывает дверь аккуратно – привычка, которую он не замечает сам.

Ночной воздух сухой, липкий, покрывает кожу горячей плёнкой. Где-то справа в кустах монотонно трещит сверчок. Небо – низкое, пустое, без звёзд. Фонари дают слабый желтоватый свет, больше похожий на туман.

Под ногами хрустит гравий. Треск сухой, хрупкий – как звук отдалённого выстрела. Осокин идёт к подъезду неторопливо, чуть раскачиваясь от усталости. Голова тяжёлая, мысли вязкие. Внутри – пустота, ровная, как после недосыпа или лишней рюмки.

Останавливается у самой двери. Хочет вдохнуть глубже, но воздух густой, словно от него становится только тяжелее. Откидывает голову назад, смотрит вверх. На четвёртом этаже горит единственный прямоугольник света – соседская кухня. Там всегда кто-то не спит: женщина лет пятидесяти варит чай, смотрит сериалы, курит в окно. И сейчас, наверное, сидит так же, в халате, с кружкой, глядя на пустой двор.

«Дом спит», – думает Осокин. – «И правильно делает».

Он тянется к двери – но останавливается. Чувство, будто что-то не так. Пара секунд – и он понимает: телефон в кармане дрожал. Не сейчас – раньше. Он пропустил.

Осокин достаёт телефон. Свет экрана режет глаза. Одно новое сообщение.

От дежурного. Пятнадцать минут назад.

«Убийство в дачном посёлке. Мужчина. Адрес скинул. Срочно.»

Он читает текст дважды. Сначала сухо, по привычке. Потом – чуть дольше, будто пытается понять, есть ли шанс делать вид, что не заметил. Нет шанса.

Запирает экран, опускает руку.

Голова гудит. Рядом с висками мелкая боль – стучит рваным ритмом. Тело словно подсказывает: хватит, домой, на кровать, закрыть глаза. Хотя бы на пару часов.

Осокин закрывает глаза. Дольше секунды, больше, чем обычно позволяет себе. В темноте – ни мыслей, ни образов. Только желание хоть минуту побыть человеком, а не шестерёнкой, которую гонят по кругу.

Но привычка сильнее желания.

Тело само разворачивается.

Ноги несут обратно к дороге.

Он не вздыхает, не ругается, не злится. Просто идёт. С тем же выражением лица, как всегда – спокойным, почти безжизненным. Если смотреть со стороны – может показаться, что он просто сменил направление, а не очередную ночь сна на очередную ночь работы.

Сверчок в кустах затихает. Двор снова становится глухим и ровным, будто его выключили.

Такси стоит неподалёку – не уезжало. Фары погашены, в салоне висит дым. Водитель сидит за рулём, чуть ссутулившись, глядит в светящийся экран телефона. Одной рукой держит сигарету, пепел по мере выгорания падает на асфальт.

Осокин подходит к машине. Дверь открывается легко, будто ждала этого.

– Слушай… – тихо, без лишних слов. – По этому адресу сможешь?

Он показывает экран с сообщением от дежурного.

Водитель моргает, вскидывает взгляд. Секунду колеблется – поздняя ночь, дачный посёлок, убийство… многие бы отказались. Но таксист только вздыхает, выкидывает недокуренную сигарету. Пепел искрами разлетается по асфальту.

– Поехали, – говорит он и бросает телефон на панель, заводит мотор. Двигатель оживает глухо, нехотя.

Осокин обходит машину и садится на заднее сиденье. Закрывает дверь без звука. В салоне воняет табаком дешевой сигареты.

Осокин откидывается на спинку. Прикрывает глаза.

Двор медленно уплывает за стеклом: облезлый фасад дома, тёмные окна, редкие буквы граффити на кирпичной стене. Лето в городе всегда выглядит одинаково – пыль, духота, желтоватый свет фонарей. Ночью всё это становится особенно глухим, как в пустой коробке.

Машина плавно выезжает на главную дорогу. Фары выхватывают из темноты полосы разметки, старые бордюры, редкие силуэты прохожих.

Осокин чуть приоткрывает глаза. Смотрит на мелькающие отражения света на стекле. Каждая вспышка похожа на короткую мысль, едва возникшую – и тут же исчезающую.

Новая должность. Новый ранг. И снова та же дорога в ночь. Туда, где всё начинается с трупа.

Он чувствует, как возвращается знакомая тяжесть – не страх и не раздражение. Просто факт. Материя, из которой сделана его работа. Он давно перестал думать, что когда-нибудь станет иначе.

Таксист что-то спрашивает – уточняет поворот, кажется. Осокин кивает, не открывая глаз.

Мотор урчит равномерно. В салоне становится чуть прохладнее: кондиционер наконец справляется. Шум дороги убаюкивает, но сон не приходит. Он и не нужен.

Осокин открывает глаза. Смотрит вперёд – на тёмную ленту шоссе.

Там, за чертой города, его уже ждут. И он едет. Потому что это – его работа.

И потому что иначе он просто не умеет.

Такси ускоряется, унося его в тёплую, липкую ночь.