Читать книгу Осокин. Том 3 - Вячеслав Григорюк - Страница 3

Дачный посёлок стоял в утреннем зное, хотя солнце едва поднялось над лесной кромкой. Воздух уже дрожал над вытоптанной грунтовкой, вдоль которой тянулись одинаковые старые дома – низкие, облупленные, с заборами, покосившимися в разные стороны. Пахло нагретой смолой, сырым деревом и чем-то горелым.

Дом Арсения Иванова выглядел старым, будто гвозди экономили: стены серые, ободранные, местами – широкие пятна старой краски; шиферная крыша наполовину заросла мхом; рядом торчал сарай, накренившийся под собственным весом. Трава вокруг вросла в землю, как будто никто не косил её годами.

Осокин подошёл к калитке. Металл был тёплым на ощупь. Он открыл её, и петля скрипнула так, будто жаловалась на все предыдущие десятилетия.

На крыльце сидела молодая следователь – Маша. Волосы собраны в пучок, на переносице чёткие следы недосыпа. На руках – перчатки. Карандаш она держала не в руке, а зубами, будто боялась, что выронит, если освободит пальцы. При его появлении она поднялась и выпрямилась, хотя было видно – спина гудит от нескольких часов на ногах.

Рядом стояла медэксперт Даша с серым кейсом. Она уже видела всё: и дачи, и трупы, и такие же утренние выезды.

– Капитан Осокин? – спросила Маша, снимая карандаш из зубов

– Да, – ответил он. – Что имеем?

Она кивнула и жестом пригласила внутрь.

Внутри стояла удушливая жара. Воздух был тяжёлым, сладким и в то же время обжигающе едким – запах похож на тот, что остаётся, когда молоко сбегает на плиту и загорается тонкой коркой. Пахло гарью и чем-то химическим. На кухне не было движения – даже мухи не гудели.

Тело Арсения Иванова лежало у кухонного стола. Мужчина, по виду лет семидесяти, лежал на боку. Поза была слишком напряжённой. Рука вытянута к опрокинутой табуретке, будто он не успел за неё ухватиться.

На столе – разбитая кружка, её осколки блестели в тени. Белый налёт порошка был рассыпан неровно. На скатерти – тёмное выжженное пятно. Край прогорел, ткань сжалась и засохла, как корка на ране.

На подоконнике стоял старый радиоприёмник. Из динамика шёл тихий, почти беззвучный шипящий эфир. Настройка сбита. Крутилка забрызгана чем-то тёмным – может, старым кофе, может, кровью. Определить трудно.

Осокин медленно прошёл по кухне. Каждое движение было выверено – натренированная осторожность. Он подошёл к окну. Оно было распахнуто настежь. Москитная сетка была прожжена в одном месте – круглое, ровное отверстие, как будто кто-то ткнул раскалённым предметом. Пахло горячим пластиком.

На полу виднелись следы босых ног. Они были едва влажными – возможно, от пролитой воды, возможно, от пота. От мойки к столу – две чёткие отпечатки, потом смазанные. Следы принадлежали самому Иванову – это было видно по размеру. Но смазанные контуры настораживали. Как будто он сделал один шаг слишком резко.

– Что по входу? – спросил Осокин, не оборачиваясь.

– Дверь была заперта изнутри, – сказала Маша, подойдя ближе. – Соседи почувствовали запах, позвонили в дежурку. Прибыли – окно открыто, но следов взлома нет. Ключ в замке.

Гашаков тем временем стоял у дверного косяка. Он фотографировал всё подряд – стол, кружку, сетку, пятно. В руке – блокнот. Почерк его, как обычно, рваный, неразборчивый.

– Умер спокойно? – спросил он медэксперта Дашу, щурясь на экран камеры.

– На вид – да, – ответила та, присаживаясь к телу. – Следов борьбы нет. Крови нет. Тело расслаблено, никаких судорог. Но вот лицо…

Она указала на выражение – широко открытые глаза, словно человек в последний момент увидел что-то, что не должен был видеть. Рот полуоткрыт. Складки кожи на лбу – след мгновенного, резкого ужаса.

– Инфаркт? – спросил Гашаков.

– Возможно, – сказала Даша. – Но странно, что нет предвестников. И место… – она кивнул на порошок. – И ожог.

Осокин наклонился. Порошок был не как стиральный – крупные кристаллы, белые, плотные. Он задел их перчаткой – они оставили сухой след.

– Анализ? – спросил он.

– Уже взяли, – ответила медэксперт. – Узнаем позже.

Осокин посмотрел на стол. Прогоревшая скатерть. Кружка. Порошок. Запах гари. Прожжённая сетка. Следы ног. Окно настежь.

Картина не складывалась, но он чувствовал – в ней есть логика. Просто она ещё скрыта, как деталь под слоем пыли.

– Соседи? – спросил он.

– Опросили, – сказала Маша. – Слышали хлопок. Очень глухой. И всё.

– Хлопок? – переспросил Гашаков. – Кружка грохнулась?

– Они говорят, что звук был… иной, – ответила Маша. – Короткий. Как будто что-то лопнуло.

Осокин молчал. Он подошёл к радиоприёмнику и тихо прикоснулся к корпусу. Тот был теплым. Слишком тёплым – будто недавно стоял на солнце, хотя находился в тени.

– Когда нашли тело? – спросил он.

– Примерно час назад, – ответила эксперт. – Умер – несколько часов до этого.

Осокин посмотрел на окно. Снаружи слышались лишь редкие звуки – ветер, стук железа на соседнем участке. Утро было слишком спокойным для места, где умер человек.

Он прошёлся ещё раз. Шаги мягкие, голос отсутствует – всё внимание на детали. На каждый след, каждый запах.

Он остановился у стены. На штукатурке, которую он заметил не сразу, было маленькое, едва различимое точечное затемнение. Круглое. Чуть больше спички. Пахло гарью.

Он провёл по нему пальцем в перчатке – едва заметный чёрный след остался на латексе.

– Что это? – спросил Гашаков, подойдя.

– Не знаю, – сказал Осокин. – Но так не выглядят пятна от сигареты.

Он на секунду задержал взгляд на дырке в сетке – том самом прожжённом круге. Сетка обуглена с краёв.

Две точки. Одна – на сетке. Вторая – на стене.

Линия между ними – почти ровная.

Осокин замер.

А потом сказал:

– Что-то здесь стреляло.

Маша с удивление посмотрела на капитана. Даша подняла голову:

– Из чего?

– Узнаем, – сказал Осокин. – Но это не пуля. Если бы это была пуля, она бы пробила сетку. И стену тоже.

Он посмотрел на порошок на столе. На ожог. На следы босых ног.

И на лицо Иванова – застывшее в испуге.

Картина начала складываться, но без ключевого звена.

Пока.

Он сделал шаг назад. Засунул руки в карманы.

– Работать будем дальше, – сказал он. – Маша, протокол. Дарья – тело в морг, как обычно. Сань – снимай всё. Все детали. Каждую мелочь.

Гашаков цокнул в ответ и продолжил возиться с фотоаппаратом.

Осокин ещё раз оглядел комнату. Всё было не так, как должно быть при обычной смерти. Не похоже на убийство – и при этом всё кричало о нём.

Он вышел на крыльцо. Жар ударил в лицо.

Но мысль уже была в голове – тяжёлая, глухая, как тот хлопок, что слышали соседи:

это не несчастный случай.

И это – только начало.

Солнце поднялось выше, и жара стала почти осязаемой – тяжёлой, вязкой. Воздух стоял неподвижно, как перед грозой, хотя ни облачка не было. Осокин вышел за калитку, оглядел двор. Тени от редких деревьев едва спасали. Пыль у дороги лежала ровным, серым слоем.

Соседка сидела на старой деревянной скамейке возле забора, будто прилипла к ней. Маленькая, сухая, как кора дерева. На голове – тугой узел седых волос, из которого торчали несколько иголочек прядей. Платье выгоревшее, домашний фартук в клетку, руки тонкие, дрожащие.

Она заметила его, но не встала – только чуть привстала, будто по привычке, а потом села обратно, тяжело, со вздохом.

Осокин подошёл неторопливо, остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Арсения нашли вы? – спросил он.

– Я… да… я, милок… – губы у неё шевелились, как будто она всё ещё была в той утренней тревоге. – Я чай пила… сидела вот тут… как всегда… А потом – бух! – она хлопнула ладонями, но звук вышел тихим, почти детским. – Как изнутри хлопнуло. Не громко… но страшно. Не похоже ни на что.

Она смотрела в пространство, будто звук стоял у неё перед глазами.

– Газ? – уточнил Осокин.

– Я думала – газ, – кивнула она, – а вроде и не газ… у нас газ, если хлопнет, так весь посёлок слышит. А здесь… как… – она сделала жест, будто смяла что-то в воздухе.

Осокин сделал пометку в блокноте.

– Потом что было? – спросил он.

– Дымок пошёл, милок… из окна… – она подняла руку и показала на дом Иванова. – Вот тут… вон, гляди.

Осокин обернулся. На стене действительно была чёрная копоть – небольшое тёмное пятно под окном кухни. Он видел его и раньше, но бабкино указание добавило к картине вес. Пятно было слишком точным и маленьким, как след небольшого взрыва. Не бытового.

– Я испугалась… думала, загорелось… кричать хотела, а голос – как пропал. – Она покачала головой. – Сосед Пашка прибежал, потом ещё кто-то… но дверь-то закрыта… А потом уж полиция…

Она замолчала, словно потеряла нить. Глаза её заблестели.

– А он где теперь?.. Арсений… – голос стал тонким, почти шёпотом.

– В морге.

Старушка вздрогнула, перекрестилась мелким, дрожащим жестом. Пальцы едва попадали в правильные точки.

– Хороший он был… тихий… никому не мешал… – она качала головой, будто убаюкивала собственную скорбь. – С женой жил, пока та не умерла… потом один. Всё один. Тихий такой, как мышка… Кто ж на него руку поднимет…

Она замолчала, но в глазах читался страх – стариковский, древний, как будто мир снова показал, что может ударить в любой момент.

Осокин смотрел спокойно, не перебивая. Старики редко врут – но часто путают. Он позволил ей повториться, позволил рассказу идти кругами. Иногда между этими кругами появлялась деталь, важнее всех предыдущих.

– Звук. – Он вернул разговор назад. – Вы говорите – не газ. На что похож?

Баба Луша щурилась, пыталась подобрать слово.

– Как будто… ну… – она постучала пальцем по груди. – Как будто что-то толкнули. Снаружи тихо… а внутри – раз… и всё. У меня в ухе аж пискнуло.

Она указала снова на пятно на стене.

– Это вот… от того, что хлопнуло… оно сразу чёрное стало… как будто обожгло стенку.

– До этого пятна не было? – уточнил Осокин.

– Не было, – с уверенностью заявила она. – Я каждый день мимо хожу. Видела бы.

Капитан кивнул.

С другой стороны двора послышался металлический лязг – Гашаков в очередной раз попытался открыть покосившийся сарай. Через минуту он появился из-за угла, стряхивая с джинсов сухую пыль.

– Пусто, – сказал он. – Граблей миллион, два ведра, половина детского велосипеда. Больше – ничего.

Осокин посмотрел на него вопросительно.

– Следов доступа?

– Нет. Замок старый, но целый. Никто не трогал.

Он подошёл ближе, посмотрел на старушку.

– Здравствуйте, баб Луш.

– Здоров, Сашенька, здоров… – она кивнула, как будто вспомнила его по прошлым выездам. – Всё у вас работа… всё бегаете…

– А Арсений… сам дверь открывал кому-то? – спросил Гашаков.

– Да кто ж его знает… – вздохнула она. – Никто к нему не ходил. Только почтальонка, да сосед Пашка пару раз бутылку занимал…

Осокин поймал взгляд Гашакова. Никаких новых зацепок.

Он закрыл блокнот.

– Спасибо, – сказал Осокин. – Если что вспомните – скажите.

– Да уж куда мне, милок… память дырявая, как решето… – старушка качнула головой. – Но если вспомню… скажу…

Она снова перекрестилась, глядя на дом Иванова.

– Страшное время, – пробормотала она. – Раньше хоть знали – кто злой, кто добрый… а теперь…

Осокин повернулся к дому. Жара давила, но внутри его мыслей становилось холодно и ровно. Всё услышанное – подходит, но недостаточно. Хлопок. Дымок. Прогоревшая сетка. Чёрная точка на стене. Порошок на столе. Ожог на скатерти.

Он сделал несколько шагов от забора, отошёл чуть в сторону, чтобы посмотреть на дом под другим углом. Слишком тихо для места, где несколько часов назад кто-то умер.

Гашаков подошёл, спросил вполголоса:

– Думаешь, это не случайность?

Осокин не ответил сразу. Он смотрел на прожжённый круг сетки и тёмную точку на стене.

– Думаю, – сказал он, – что здесь что-то запускали. И это что-то – очень маленькое и очень горячее.

– Самоделка?

– Может быть. Может – и нет.

Он снова взглянул на бабу Лушу. Та сидела, словно выжженная этим домом, маленькая фигура в жарком свете.

– Хватит допроса, – тихо сказал он Гашакову. В этот момент к дому подъехала карета скорой помощи. – Пойдём работать дальше.

Они вернулись за калитку. Старушка долго смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом дома.

И лишь когда они ушли, она прошептала:

– Господи… чего же вы там нашли…

Кажется, она боялась не меньше, чем сам покойник.

На кухне становилось еще душнее, будто воздух нехотя двигался между стенами. Запах гарью пропитал всё – потолок, мебель, одежду. Даша стояла у узкого стола, включив переносную лампу. Свет ложился овалом на скатерть, где белел рассыпанный порошок.

Она уже надела новые перчатки – первые валялись в мусорном пакете, потемневшие от копоти. Даша была молода, но утро выжгло из её лица всякую живость. Под глазами – тени. На виске прилип завившийся от жары волос.

– Это точно не мука, – сказала она, наклоняясь ближе. В голосе слышалась усталость, но руки двигались уверенно. – И не сахар. Слишком плотные гранулы. Похоже… – она коснулась инструмента, – …на соль, но структура другая. Кристаллы крупнее. Странная вещь, – пробормотала она. – Похоже на смесь. Но с чем – не скажу. Нужно в лабораторию.

На лице Даши читалось недоумение. Она пыталась собирать картину, но та рассыпалась у неё в мыслях, как этот же порошок.

– Сердце… возраст… – она выдохнула, будто обдумывая вслух. – Но здесь что-то не так. Слишком много… непонятного.

Медик прислонился к столу. Мужчина крупный, с серыми волосами, почти седыми. Он бросил взгляд на Осокина и шепнул, чтобы не мешать Даше:

– Смерть наступила мгновенно. Почти без промежутка. Сердце просто… остановилось. – Он сделал паузу. – Чаще всего так бывает от мощного спазма. Или от сильного страха. Иногда – от шока.

– Следы токсинов? – шепотом спросил Осокин.

– Ничего. Кожа чистая. Ссадин нет. Ни ран. Ни синяков. Никаких внешних воздействий. Но выражение лица… – доктор чуть повернул голову в сторону тела. – Такое бывает, когда человек видит… что-то, чего не должен увидеть.

Последняя фраза прозвучала особенно тяжело.

Осокин молчал. Внутри всё было ровно, как натянутый трос. Он снова посмотрел на порошок. На ожог на скатерти. На кружку, разбившуюся так, будто её вырвали из руки.

Свет переносной лампы дрожал.

Он сделал шаг влево, чтобы посмотреть на стену – ту, что была прямо за столом. Сначала казалось, что на штукатурке просто след копоти. Но под другим углом проступила форма – круглая, диаметром с монету. В центре – небольшая впадина, едва заметная. Вокруг – неравномерное вздутие, будто что-то ударило, но не пробило.

Он подошёл ближе. Коснулся поверхности пальцем – осторожно, будто проверял температуру. Стена была слегка шершавая. Гранулы под пальцем перекатывались. Он поднёс руку ближе к глазам – на коже блестели мелкие крупинки.

«Соль!» – мелькнула в голове догадка.

Но не обычная – кристаллы были неровные, словно обожжённые.

Даша заметила это и тихо сказала:

– Похоже на прожог.

– Прожог от чего? – спросил Гашаков, подходя к ним.

Он стоял с фотоаппаратом, лениво прокручивая колёсико. Лицо его было мрачным – явный признак того, что дело быстро становилось страннее, чем он ожидал.

– Не знаю, – ответил Осокин. – Но что-то ударило сюда. И ударило достаточно сильно, чтобы прожечь сетку. – Он кивнул в сторону окна.

Гашаков подошёл к окну, согнулся, потрогал край сетки – тот рассыпался под пальцами.

– Это не искра. И не сигарета. – Он показал на остатки материала. – Слишком горячо. Слишком быстро.

– Точно стреляли, – тихо сказала Даша.

Осокин посмотрел на неё. Она задумалась, будто сама испугалась своего предположения.

Осокин снова осмотрел кухню. Следы босых ног, идущие от мойки к столу. Потёки от воды. Разбитая кружка. Порошок. Небольшой ожог. Открытое насквозь окно.

И почти идеальная тишина вокруг смерти.

– Если это был выстрел, – нарушил тишину доктор, – он бы оставил следы – порох, металл, пластик…

– Оставил, – перебил Осокин. – Просто очень маленькие.

Он посмотрел на свои пальцы. Кристаллы соли блестели, как металлическая пыль. Но форма говорила об обратном – это не металл. И не смола.

– А отпечаток… – Даша подошла ближе, вдохнула. – Он очень ровный. Словно выстрел пришёлся точно сюда.

– Оружие? – Гашаков поднял бровь.

– Не уверен, – сказал Осокин. – Ни гильз, ни пробоин. Слишком слабый удар. Но достаточно сильный, чтобы испугать до смерти.

Он обвёл комнату взглядом. Тишина давила. Даже радио на подоконнике перестало шипеть.

– Это не обычный случай, – сказал он. – И не бытовуха.

Даша кивнула, будто облегчённо – она и сама понимала, что старик не мог умереть просто так.

– Я заберу образцы, – сказала она. – Соль, кристаллы со стенки, частицы с прожога. Завтра отправлю в лабораторию. Может, что-то найдут.

– Найдут, – тихо сказал Осокин. – Если знать, что искать.

Он сделал последний взгляд на стену. След был идеальным, почти круглым. Как от удара маленькой пули – но пули не существовало.

Порошок на столе – не порошок.

Ожог – не ожог.

Страх – настоящий.

Гашаков щёлкнул затвором камеры. Фото вспыхивали в темноте кухни, будто молнии внутри маленького мира смерти.

– Всё? – спросил он.

– Нет, – сказал Осокин. – Это только начало, – кивнул доктору, чтобы забирали тело.

Капитан вышел на крыльцо, вдохнул горячий воздух. Но ощущение было такое, будто внутри дома осталась часть холода – того самого, что остаётся после чьего-то внезапного ухода.

Эта смерть была чересчур тихой, чтобы быть простой. И слишком чистой, чтобы быть случайной.

Жара поднималась от земли ровным, вязким потоком. Воздух был смесью пыли, разогретого железа и прелой травы, лежащей в тени возле забора.

Он спустился на две ступени, прислонился ладонями к облупленным деревянным перилам. Под пальцами – шероховатость, следы старой краски, давно потрескавшейся. Где-то справа, за огородом, дернулась сорока и каркнула, нарушив тишину. Чужой крик давал понять – природа не хотела вмешиваться в происходящее.

Гашаков, вышедший следом за Осокин, стоял метрах в десяти, разговаривал с дежурными. Его голос растворялся в шуме, и можно было уловить только отдельные фразы, обрывки:

– …пройтись ещё раз… …в сарае пусто… …соседей опросили…

Но каждая фраза тонула в каком-то невидимом колодце.

Осокин посмотрел на небо. Лениво плыли большие выцветшие облака. Не было ветра. Они двигались по инерции, не желая менять форму. Небо обещало жару – ту, от которой воздух становится неподвижным, а мысли – вялыми.

Он опустил взгляд на дом Иванова. Небольшая постройка, ничем не выделяющаяся среди десятков похожих. Занавески на окнах, ведро под водостоком, забытый шланг, заросшие травой дорожки. Всё это могло принадлежать любому пенсионеру – тихому, одинокому, ведущему своё неторопливое хозяйство.

И только тишина вокруг была неправильной. Неприродной.

Дом словно замолчал навсегда.

Осокин достал из внутреннего кармана блокнот. Страницы чуть отсырели – пальцы прилипали. Он медленно написал:

«Дом Иванова. След на стене – возможный выстрел. Белый налёт. Причина смерти не установлена.»

Он поставил точку. Точка получилась резкой, как удар.

Закрыл блокнот, провёл большим пальцем по корешку. Выдохнул. Воздух обжёг лёгкие.

На мгновение он прикрыл глаза.

Перед мысленным взором всплыла ночная дорога. Фары. Таксист, трогающийся после короткой паузы. Сообщение от дежурного. Тот самый момент, когда в груди что-то кольнуло – ощущение, знакомое до боли: всё повторяется. Ничего не меняется. Новая должность, новые документы, а круг остаётся тем же.

Повышение? Только очередная ступень в той же пустоте.

Он открыл глаза и посмотрел снова на дом. Крышу. Окно с прожжённой сеткой. Открытую дверь. Это было первое дело после повышения, но в ощущениях – никакой новизны. Всё шло своим чередом, как будто кто-то невидимый толкнул хронологию обратно в прежнюю точку.

Смерть. Странность. Тишина. Жара.

Он спустился с крыльца, чувствуя, как гравий под ногами перекатывается и царапает подошвы. Остановился у ворот. Дежурный что-то обсуждали с Гашаковым. А Осокину хотелось только одного – чтобы эта жара ушла хоть на минуту.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот.

– Едем? – спросил Гашаков, подходя ближе.

– Да, – ответил Осокин.

Никаких эмоций. Никаких вопросов. Всё ещё впереди. Всё ещё придётся разбираться – шаг за шагом.

Он посмотрел на дом в последний раз.

Обычный дом. Обычная жизнь.

И смерть, которая совсем не выглядела обычной.

Осокин развернулся, пошёл к машине. Тяжёлая тишина тянулась за ним, как хвост. Он сел на переднее сиденье, закрыв дверь без лишнего хлопка, и на секунду задержал взгляд на зеркале.

Его отражение смотрело холодно, устало, будто давно знало – ночь, повышение, туман в голове, сон в такси – всё это просто промежуток перед очередным кругом работы. Круг всегда один и тот же.

Он нажал на кнопку ремня и коротко сказал:

– Поехали.

Машина тронулась, оставляя позади дом, жару и покойника.