Читать книгу Человек как текст - Ярослав Вячеславович Богданов - Страница 4

Инсайты гуманитариев о текстуальности сознания за последние десятилетия всё чаще находят опору в данных когнитивной науки и нейронауки. Уже в рамках нарративной психологии подчёркивалось, что человек переживает свою жизнь не как набор разрозненных эпизодов, а как историю, в которой у него есть завязка, развитие, кризисы и развязки. Об этом, в разных акцентах, пишут Джером Брунер и Дэн МакАдамс, для них человек по сути живёт внутри собственного рассказа о себе (11,12). Современная нейронаука добавляет к этому физиологический слой: мозг можно описать как систему, которая непрерывно конструирует объяснения происходящему, то есть внутренние повествования, придающие опыту форму и смысл (14). Хорошую формулу этому даёт сценарный теоретик Роберт Макки: история не побег от действительности, а способ справиться с её хаосом и увидеть в нём порядок (13). Писатели и поэты давно интуитивно чувствуют, что жизнь просится в форму рассказа, и теперь к ним подтягиваются нейрофизиологи и когнитивисты со своими томографами и шкалами.

На этой почве в когнитивной психологии оформляется нарративная психология, которая прямо изучает, как человек собирает смысл своей биографии в форме рассказа. Дэн МакАдамс вводит понятие нарративной идентичности: личность понимает себя через историю жизни, связывающую прошлое, настоящее и воображаемое будущее (12). Нейронаучные данные аккуратно ложатся на эту идею. Работы по так называемому автобиографическому рассуждению показывают, что когда мы прокручиваем свою биографию, её повороты и возможные сценарии, у нас включается распределённая сеть областей, частично совпадающая с default mode network (DMN), сетью пассивного режима, которая особенно активна, когда человек не занят внешней задачей, а витает в облаках, думает о себе, о других и о будущем (15). Можно сказать, что DMN один из главных нейронных субстратов того, что гуманитарии называли нарративным сознанием.

Очень наглядно фигура внутреннего рассказчика проявилась в исследованиях Майкла Газзаниги на пациентах с расщеплённым мозолистым телом (split-brain). В экспериментах с такими пациентами он обнаружил в левом полушарии особый модуль, который получил название интерпретатор. Этот модуль, по сути, автоматический комментатор: он достраивает причинно-связные объяснения нашим действиям и переживаниям, даже если у него нет доступа к реальным причинам поведения (16). Интерпретатор конструирует для нас связную историю о самих себе, создавая ощущение непрерывного и цельного я. В этом смысле мозг выступает как рассказчик, а наше эго как главный персонаж, введённый в повествование, чтобы согласовать разрозненные фрагменты опыта. Такая перспектива заставляет по-новому взглянуть на свободу воли: возможно, наше чувство авторства это побочный эффект работы интерпретатора, а не доказательство существования автономного, надмозгового субъекта (17).

Помимо разделённого мозга, нейронаука детально изучает нарративную организацию памяти. Автобиографическая память устроена не как сырое хранилище эпизодов, а именно как сюжет: мы отбираем события, связываем их причинно и эмоционально, выделяем поворотные моменты и делаем из всего этого более-менее связную историю. Нейровизуализационные исследования показывают, что при воспоминании значимых эпизодов и размышлении об их смысле активируется сеть, включающая медиальные префронтальные зоны, заднюю поясную кору, гиппокамп и височные структуры, то есть те же компоненты DMN, которые участвуют в моделировании себя во времени (18). Получается, что мозг буквально пишет и переписывает текст нашей жизни, а сознание выступает одновременно и читателем, и редактором этого текста.

Нейролингвистика, живущая на стыке нейронауки и лингвистики, добавляет сюда ещё один штрих. В экспериментах с внутренней речью видно, что когда мы говорим про себя, активируются те же языковые и моторные области, что и при вслух произносимой речи, пусть и с меньшей амплитудой сигнала (19,20). Классические наблюдения за пациентами с афазией, начиная с знаменитого пациента Тан, описанного Полем Брока, показывают, что повреждения речевых центров приводят не только к потере способности говорить, но и к грубому дефициту сложных форм вербализованного мышления (21). Всё это ещё раз указывает: для рефлексивного сознания язык играет роль несущей конструкции, того самого каркаса, на котором держится наш внутренний сюжет.

Но есть ещё один неожиданный слой, который расширяет понятие текстуальности дальше внутренней речи, и даже дальше автобиографического нарратива. Речь о том, что языковой опыт может вмешиваться в организацию зрительных представлений объектов. В ряде нейровизуализационных работ структуру активности в вентральной затылочно-височной коре (вентральная система распознавания объектов) сравнивают с тем, как “представляют” те же объекты разные модели компьютерного зрения. И выясняется любопытное: модели, обученные на связке “картинка–текст” (то есть зрение, сразу привязанное к языковым описаниям), описывают паттерны представлений в этой зрительной системе лучше, чем модели чистого зрения без языковой компоненты. Более того, этот языково-семантический вклад выражен преимущественно слева, что рифмуется с левополушарной специализацией языковой сети, и зависит от сохранности связей между зрительной системой и семантическими узлами, которые обычно относят к языковому контуру. Когда эти связи повреждаются (например, после инсульта), “языково-подобная” структура представлений в зрительной системе ослабевает, а “безъязыковая” усиливается. В такой перспективе язык оказывается не просто инструментом описания увиденного, а фактором, который постепенно перенастраивает саму карту зрительных понятий, делает её более семантически организованной, ближе к миру значений, чем к миру чистых форм. (88).

Если собрать всё сказанное, современные данные когнитивной науки и нейронауки хорошо согласуются с метафорой «человек как текст». Мозг порождает нарративы, биологические тексты, благодаря которым мы переживаем себя как устойчивое я, находим смысл и протяжённость своего существования во времени. Язык выступает не просто оболочкой этого процесса, а одним из его механизмов: он поддерживает внутренний рассказ, организует рефлексию и, судя по данным последних исследований, может проникать даже в такие базовые уровни опыта, как узнавание объектов. Тогда сознание можно представить как непрерывный процесс чтения и редакторской правки: мы снова и снова перечитываем собственную историю, что-то вычёркиваем, что-то дописываем на полях, иногда решаемся переписать целую главу. И, возможно, именно в этой способности к правке, к переописанию себя, к смене смысловой сетки и заключается практическая форма нашей свободы.