Читать книгу Человек как текст - Ярослав Вячеславович Богданов - Страница 5

Рассмотрение человека в парадигме текстуальности тянет за собой далеко идущие последствия: это не безобидная метафора, а способ по‑новому собрать воедино гуманитарное знание, нейронауку, этику и современные технологии. Ниже я кратко обозначу несколько линий, по которым метафора «человек как текст» меняет оптику: от научного исследования до психиатрической практики и цифрового бессмертия.

Эпистемологические и научные последствия

Если всерьёз принять, что человек это, среди прочего, набор текстов (биографических, культурных, телесных), то меняются и способы его исследования. Гуманитарные науки получают твёрдое основание рассматривать биографии, формы поведения, артефакты как тексты, подлежащие интерпретации: историю жизни можно читать примерно так же, как роман, выстраивая сюжет, мотивы, символику. В социальных науках это выливается в бурный рост дискурсивных и нарративных методов: дневники, письма, посты в соцсетях используются как корпус текстов, по которым реконструируются идентичность и ценности их автора. В психотерапии это особенно заметно в нарративном подходе, где задачей становится «переписывание» жизненного текста пациента: человек вместе с терапевтом ищет другие сюжеты и точки сборки опыта, вырывается из навязанных ему проблемных историй. Классический источник здесь книга Майкла Уайта и Дэвида Эпстона (22), в которой прямо говорится о «ресториализации» (переписывания) жизни (жизнеописания) как о цели терапии. Даже в биологии аналогия с текстом оказывается плодотворной: геном упорно описывают как «книгу жизни», записанную буквами ДНК. Исследователи проекта расшифровки генома человека не раз говорили о том, что удалось открыть и прочитать эту книгу – об этом, например, напоминает аналииз метафоры «книги жизни» в работах по социологии науки (23). Представление человека как совокупности текстов – генетического, психологического, культурного помогает биологам, психологам, антропологам говорить на близком языке кодов, текстов и информации. В то же время критики справедливо предупреждают о риске чрезмерной редукции: есть опасность, что живой человек растворится в схеме «информационного объекта», если забыть, что перед нами не только текст, но и мыслящее, страдающее, чувствующее, телесное существо.

Этические и экзистенциальные следствия

Если наше «я» это текст или набор историй, неминуемо возникает вопрос об авторстве и подлинности этого текста. Кто автор моей истории: я сам, культура, семья, случай, мозг? Для одних такая перспектива звучит как освобождение: раз нет жёстко заданного «ядра», значит, человек вправе переписывать себя, менять сюжет собственной жизни. Это созвучно экзистенциалистской интуиции: смысл не обнаруживается, а создаётся через выборы. Другие, напротив, видят в текстуализации угрозу релятивизма: если всё лишь текст, то понятия истины, подлинности, морали становятся подвижными, и всегда найдётся соблазн «переписать» мораль под свои интересы. Есть и вопрос ответственности. Если я – персонаж некого нарратива, то кто отвечает за совершённые поступки: персонаж или автор? А если радикальный постмодерн говорит, что «текст сам себя пишет», то куда девать вину и заслугу? Современные нейробиологи ещё больше подливают масла в огонь: часть из них рассматривает чувство свободной воли как побочный эффект работы мозговых механизмов, а не как доказательство автономного субъекта. Дан Вегнер в книге «The Illusion of Conscious Will» подробно разбирает, как ощущение «я решил и сделал» может быть сконструировано постфактум нашей психикой (25). Если всерьёз принять эту линию, возникает острый этический вопрос: в какой мере справедливо строго судить людей, если они, возможно, не столько «авторы», сколько носители реализующихся сценариев? В условиях общества знания сюда добавляется ещё одна тревога: широкая текстуализация жизни приводит к тому, что почти любая частная жизнь превращается в читаемый текст: данные соцсетей, истории поисковых запросов и т.д. Если человека воспринимать как текст, который можно анализировать и редактировать, неизбежно встаёт вопрос согласия: кто имеет право читать, интерпретировать и тем более переписывать мой жизненный текст без моего участия? Манипуляция массовым сознанием через медиа, навязывание готовых нарративов – это, по сути, насильственное внедрение чужих глав в нашу биографию.

Технологические и социальные следствия

В цифровую эпоху метафора человека‑текста получает почти буквальное воплощение. Огромные массивы данных о каждом: посты, сообщения, лайки, время просмотра, геометки, складываются в «цифровой текст личности», по которому алгоритмы учатся судить о человеке. Исследования показывают, что по цифровым следам вроде лайков в соцсетях можно с высокой точностью предсказывать личностные черты, политические предпочтения и другие чувствительные характеристики (24). Для искусственного интеллекта человек становится текстом, который можно обработать, оценить и классифицировать. Алгоритмы рекрутинга читают резюме и цифровой след кандидата как текст и выносят решения; системы безопасности по «тексту» поведения пользователя строят скоринговые модели. Это даёт удобство и эффективность, но чревато двойной редукцией. Во‑первых, личность сводится к тем параметрам, которые видит машина: всё, что не попадает в модель, словно выпадает из картины. Во‑вторых, массовый сбор и хранение таких текстов создаёт серьёзные риски для приватности и права на забвение. Отдельная зона риска это так называемые технологии death tech, цифровые сервисы, обещающие «продлить жизнь» человека в виде чат‑бота или аватара. Российское издание РБК Тренды в материале «Death tech: как технологии “оживляют” умерших» подробно описывает, как на основе переписки, голосовых записей и фото создаются цифровые копии умерших, с которыми родственники могут продолжать общаться (26). Фактически посмертный текст человека, его цифровой архив, становится сырьём для эмуляции личности. Юристы и исследователи цифровой памяти уже обсуждают, не нарушает ли это право на личную тайну и автономию умершего, если при жизни он не давал чёткого согласия на такое «оживление» (27). Здесь метафора «человек как текст» обретает максимально конкретный и одновременно тревожный смысл: мой жизненный текст может быть продолжен кем‑то ещё и после моей смерти. В более широком плане слияние человека и текста в технологиях ведёт к появлению новых форм общения и культуры: «живых библиотек», где люди сознательно дают себя читать как книги; литературы и медиа, генерируемых на основе реальных биографий; образовательных практик, где обучение понимается как постепенное переписывание собственного когнитивного текста. Но чем дальше заходят эти практики, тем более актуальным становится вопрос: кто всё‑таки держит в руках перо, которым пишется наша жизнь – мы, другие люди, алгоритмы или какая‑то сложная связка из всех перечисленных?