Читать книгу Сказки для страшных снов - Юана Фокс - Страница 6
Двое
ОглавлениеЭтот денек в середине июля выдался прекрасно-жарким, в отличие от непомерно мрачной погоды прошлых дней. И он вдруг решил прогуляться. Вышел даже раньше времени, не утерпев – так уж сильно скучал по солнышку! Оно было ему всерьез противопоказано, по особым причинам, но… он решил рискнуть – терять все едино, нечего!
«Сейчас ведь вообще вся природа будто взбесилась, – тихо бредя в тени прекрасных каштанов размышлял он. – Все сезоны наперекосяк… не то, что раньше…» Ах, выражение «раньше» наводило страшную тоску на него и он всячески избегал его. Но в этот раз как-то само повернулось – не обойти, не объехать! Он вздохнул, подняв голову к небу, постоял, глядя пристально в одну золотистую точку сквозь густую листву, лишь одному ему видимую махонькую точку. Может, ее еще кто-нибудь углядел бы. Но никому она не нужна, кроме него, замкнутого, тихого прохожего. «Может, это глаз моего ангела? После всего, почему бы и ангелам правдой не быть? Следит за мной, все еще… зачем только? Что со мной теперь-то может стрястись?..»
Он застыл с поднятой головой, как лишнее дерево на аллее. Неприметный, небольшого росточка, худощавый человек неопределенного возраста. И можно было обнаружить некоторые странности в его облике, если присмотреться. Довольно молодой, что-то между двадцатью пятью и… сорока? Так сразу и не сказать. Сутулится, глаза темные, запавшие, щеки впалые. Небрит дня три. Весь вид какой-то чахоточный, болезненный. Кутается в дурацкий пиджачок не по размеру, и какой-то пыльный. Аккуратная некогда стрижка отросла неровно и некрасиво, приличный человек осудил бы за подобную небрежность. Но, скорее всего, у мужчины просто не было денег на парикмахера. Весь его вид бомжеватый и потертый. К тому же плотно замотан в длинный, клетчатый старый шарф – это в приличный июльский вечерок, среди влажного марева? Человек то и дело поправлял его, неуклюжими жестами, прятал руки в карманы, и снова поправлял шарф, будто боясь что спадет. Он не потел, не дрожал, и странно, очень странно было – к чему этот шарф? Что за нужда в нем в такую жару? Но удивиться некому – все спешат мимо, или рассеянно бросают взгляд, и уплывают по аллее.
И вообще никто не стал бы смотреть на него, серую фигурку на пестрой шахматной доске жизни. И не желающего, чтобы на него смотрели. Скорее даже, меньше всего желающего обратить не себя чье бы то ни было внимание. Если и натыкался на кого-то неуклюже, то шарахался, как безумная лошадь от собак.
А она подошла сама. Подошла к нему, представляете? Ну, что, что могло привлечь ее, такую молодую, такую… восхитительно красивую. Ослепительную просто!
– Молодой человек… простите…
Он не понял, что она обращается к нему. А когда понял – остекленел. Как же это, женщина… и говорит с ним?! Он запаниковал. Этого не просто не может быть, это абсолютно неестественно!
– Молодой человек… я вам не помешаю? Можно мне… кхм, вы удивитесь, конечно, но… можно мне рядом с вами постоять? Там такая золотая точка проглядывает, с другого места не видно!
– А… да-да, конечно! Что вы! – он поспешно отпрянул, не понимая и не веря еще, что она именно о том и говорит. Она скромно улыбнулась, и встала рядом, подняв голову к небу. Он застыл, неприлично разглядывая ее. Как она прекрасна! В длинной серой юбке, твидовом жакете и теплых перчатках. Огромные густо подведенные глаза, алый рот. Так прекрасна, что хотелось зажмуриться, и прислониться к ней. Сердце остановилось – подумал он, и горько усмехнулся – да давно уже. А она смотрела завороженно и не дыша на эту точку, в небе. И была такой родной, такой… милой, такой своей! Если бы он мог объективно смотреть, так ничего особенного – худощава, большеглаза, росту среднего. Но он млел и таял, и если бы мог думать в тот момент, то точно благодарил бы богов, за дарованный миг стоять с ней, чудесной, рядом. Он забыл все свои горькие дни, он грелся… даже шарф упал, а он не заметил, теплый от ее присутствия.
– Милая… – прошептал он, непроизвольно.
– А? – вздрогнула она, и посмотрела на него.
– Вы извините, я… – тут она пожала плечами, и он сьежился от страха – я смутил ее?
– Я пойду, не буду вам мешать, вы извините, я не хотела, чтоб вы подумали обо мне…
– Нет, нет, что вы! – промямлил он, теряясь.
– Я пойду, помешала вам, наверное, спасибо! – она быстро развернулась, и ссутулившись зашагала прочь. Он стоял, и в отчаянии смотрел ей в худую, сгорбленную спину. Неужели?.. Нет, она не должна уходить! Теплая, милая – нет!
– Погодите! – закричал он, бросаясь ей вслед. Шарф был забыт, не глядя затолканный в глубокий карман пальто. – Ради бога, девушка!
– Да? – она обернулась с такой надеждой и тоской в глазах, что он чуть не схватил ее в объятья.
– Я… это… – промямлил он, ища свой шарф на шее, и не находя. – Я хотел вас спросить, вы… – тут он опустил голову, понимая, что не знает что сказать, в лютом ужасе от своей беспомощности.
– Вы правда видели ту точку? – ему стало неуютно без спасительного шарфа, и он тер горло, глазами собаки заглядывая ей в глаза. Непроизвольно прикрыл шею руками, полегчало. А она, если бы могла, если бы не была так зачарована им, точно заметила бы, конечно его странные и пугающие шрамы на шее. Но она смотрела в его печальные глаза Пьеро, и нежно улыбаясь говорила:
– Да, я видела ее… я просто подумала, что такой человек, как вы.. вы ведь смотрели в небо, я решила – вы видите ее, но… не знала как сказать! – она мило пожала острыми плечами: – Вы видели, да?
– Да. Дело в том, что… – боже, что я хочу сказать? – пробормотал он. – Да, я видел, и то, что вы сами сказали…
– Да, я понимаю, – она взяла его за тонкие пальцы, и нежно пожала их. – А вы не спешите, нет?
– Нет-нет, что вы! – поспешно ответил он. И грустно добавил: – Мне сейчас некуда спешить
– Да и мне тоже! – покачала она головой. – А может, это и хорошо? Мы ведь можем погулять теперь с вами вместе? – и тут же спохватилась: – Ой, а ничего, что я сама вам предлагаю прогулку?
– Ой, извините, я сам должен был это сказать, ведь думал! – спохватился он.
– Да ничего, что вы! – хрипло рассмеялась она. – Идем?
– Идем! – просиял он.
И нежный воздух вокруг них наполнился искрящимися звездочками, еще не любви, но взаимной увлеченности…
Вскоре они утомились, и опустились на лавочку, в тени нежных, шепчущих друг другу влюбленную чепуху, берез. Он читал ей Есенина, отчаянно путаясь, а она смотрела на него во все глаза. Он тоже не сводил с нее взгляда. Но прохожие косились странновато, на его поднятый воротник глупого пиджачка, на ее шерстяную длинную юбку… Вокруг девочки с модными открытыми животиками, а эти закутались не по сезону!
«Да уж, чего взять со старичья лет по сорок?» – наверняка, думали эти голоживотые девочки, расправляя плечики, моментально забывая странную парочку наркоманов в возрасте. А кто же они еще, если и издали видны тени под глазами, сутулость, иссушеная худоба.
Но он держал ее за пальцы, и оба светились от негаданного счастья.
А солнце распалилось не на шутку, изо всех сил пытаясь согреть зябнущих этих двоих.
– Николай, я… – замялась вдруг она: – Вы знаете, я солнце плоховато переношу, может пойдем ко мне, продолжим беседу?
– Ой, а я тоже! – просиял он наивно, как ребенок.– Я тоже не переношу яркого солнца!
– Вы шутите? – округлила она глаза.
– Нет, я радуюсь, как же много у нас с вами общего!
И они едва не вприпрыжку, заторопились вниз по аллее, и сквозь дворы, сокращая дорогу. Она держала его все так же лишь за пальцы, а когда он пытался взять поплотнее, ее ладонь аккуратно соскальзывала, и он решил, что она удивительно хорошо воспитана. «Ах, ну надо же, какая редкость!» – восхищенно обмер он. А сам все прятал горло под воротником, боясь, что она заметит его уродливые шрамы, и все его убожество вывалится перед ней, как позорный ворох ворованного грязного белья…
– Ну вот, мое скромное жилище, – она смущенно посторонилась в темном коридорчике типовой хрущебки, пропуская его.
– Да-да… – он терялся все больше, и не знал, что говорить и делать.
– Вы пока… кхм, раздевайтесь, а я пойду, пожалуй, чайничек поставлю? – вопросительно-стеснительно посмотрела на него она, поправляя волосы неровным движением. «Я стесняю ее», растерянно прислонился он к стене, и отдернулся, не зная, куда себя деть. «Она же приличная девушка, воспитанная, а тут мужик случайный в доме, наверное, не надо было так развязно соглашаться на визит. Она же просто из вежливости пригласила?»
– Николай, вы где? – позвал ее тихий, хрипловатый голосок.
– Да-да, Машенька, я иду! – ответил он, и торопливо проскользнул на кухоньку. «И зачем я ее так… фамильярно?» – снова забеспокоился он, уловив ее потемневший взгляд. «Наверное, тороплюсь, дурак, сбавить бы обороты…»
– Вот моя кухня, места конечно мало, – она нервно рассмеялась, сминая линялое полотеничко в руках.
– Ну так и что, у меня тоже не ахти… – поспешно выдал он, и сразу пожалел о сказанном. «Кретин, чего несу? Осталось только проболтаться про свой… эээ…» Ему даже думать правду было страшно, казалось – она прочитает это в его глазах и в ужасе отшатнется! Тогда ему придется умереть еще раз…
– Да? – ответила она, и отвела глаза. «Что за дура, притащила так некстати человека к себе, что подумает теперь… Как бы перчатки снять, чтоб не заметил шрамы эти проклятые? Чай в перчатках пить, глупость какая, ой, и дура я!»
– Маша, а вы… – он и сам не знал, чего собирался сказать: – Вы одна живете? – и снова смутился. «Решит, клеюсь, боже упаси!»
– Да, одна, – ответила она, рассеянно отворачиваясь к чайнику.
– И я, знаете ли, и наверное, даже лучше, да? – опять невпопад сказал он.
– Николай… вы… не смотрите, если я перчатки не сниму, я просто… у меня руки постоянно так мерзнут, что я не могу без них ничего, вам пусть странно не будет, я… я чаю налью сейчас! – она подняла глаза на него с такой надеждой и отчаянием, что он сумел только кивнуть.
– Вот и ничего, вот и хорошо… – кивнула она в ответ, размещая чайник на подставке. Торопливо поставила на стол две чашки, бросила в каждую пожелтевший, старый пакетик. Села напротив него, и попросила:
– Николай, вы не обидитесь, я попрошу вас самому чаю налить…
– Да-да, ничего, сейчас! – вскочил он. – Мне, Маша, приятно за вами поухаживать!
Налил деревянными руками кипятку, и уселся на свое место. Но пить не стал.
– А что вы не пьете? – спросила она, хотя сама тоже к чашке едва притронулась.
– А вы? – улыбнулся он, извиняясь.
– А мне… ой, я наверное, совсем странная, но я чай не пью, извините! – торопливо пробормотала она, смущаясь еще сильней.
– Так и я не буду, за компанию с вами, можно? – облегченно отодвинул он чашку. «Вот и отлично», – решил про себя он: «А то не знал, как бы ей сказать, что куда мне чай, да еще горячий…»
– Ну тогда, может, давайте я вам покажу… кхм, покажу свое жилище! – бросив на него неуверенно-темный взгляд, предложила она.
– Давайте, конечно! – он ухватился за за это предложение, как тонущий жучок за соломинку.
Они прошли в комнату. Обычный такой зал, ничего особенного – стол, картина «Три медведя», телевизор. Дешевые китайские шторы наглухо закрыты, пыл на полочках бежевой «восьмидесятнической» шкаф-стенки, тостый плюшевый диван-софа. книжки в потрепанных корешках – Стругацкие, Томас Манн, фантастика какая-то нарядная. Дом как дом, если бы не запустение и мрак. Ему не надо было ничего обьяснять, она это чувствовала, но слова извинений так и толклись в горле, так и прыгали на языке. Она упрямо сжала зубы – ей не за что извиняться, она не виновата, ее довели!
– Как у вас… – он подбирал слово, чтоб не обидеть: – Уютно…
– Да что вы Коля, меня дома… в общем, не было давно, ой, то есть… как бы не было, я больна была, в больнице пролежала, и некому было ни цветочки полить, ничего.
Она отодвинула штору:
– Вот смотрите, завяли!
– Жаль! – покачал он головой на сухие, пожухлые буздылики в горшках.
«Так и „живу“ у себя дома, никому не нужная, никем не замечаемая, даже соседи не признают всей уродливой правды», – горько подумала она, на мгновение отвернувшись.
– Я и не знаю, как решилась на улицу-то выйти сегодня, мне вроде как… не рекомендуется!
– Да, и я знаете, тоже по-наитию какому-то сегодня вышел, а так-то я домосед! – жизнерадостным идиотом ответил он. – За уши не вытащишь на солнце, да и тоже… нельзя.
Он осторожно потер шею, коротко глянув на нее – не смотрит ли она на его грубые швы? Но Маша или и правда не видела ничего такого, или просто не хотела видеть. Он вздохнул спокойнее.
– Я… я на секунду бы отлучился, если вы…
– Нет-нет, что вы, в коридоре вторая дверь!
– Спасибо, – кивнул он благодарно, прошмыгнув в коридор, поспешно обшарив вешалку, вытащил из кармана пальто шарф, и заперся для вида в туалете. Там он проклиная себя за рассеянность, замотался шарфом, и стал лихорадочно придумывать, как бы оправдать столь неуместную вещицу… Долго засиживаться неприлично, и так ничего не придумав, он рискнул выйти без объяснения, а если оно потребуется, то попытаться отделаться экспромтом. Он чувствовал себя невыносимым болваном, но ситуация приняла совсем уж отчаянный оборот!
Она стояла спиной к нему и смотрела в окно. Он помявшись, деликатно кашлянул. Она вздрогнув, обернулась:
– Ох, Николай, вы меня испугали немного! – и хрипловато рассмеялась, но так невесело…
– Я? – он совсем потерялся. – Так я, Машенька…
– Нечаянно вы, знаю! – снова выручила она.
– Ага! – он улыбнулся извиняясь, и хотел было уже сесть, но она взмахнула руками:
– А давайте с вами покурим!
– Ой, да я… – он не курил, но сейчас это так важно: – Давайте!
Они взяли из мятой, линялой пачки по пропыленной, слежавшейся сигарете. Она подала ему спички, он нервно чиркнул одной и сломал. Попытался поджечь вторую – и она треснула пополам. Он вспыхнул от стыда так, что от него самого можно было сигарету поджечь, но она тепло улыбнулась ему, и вынув коробок из трясущихся, грубых рук, легко и изящно подпалила кончик своей сигареты сама. Затянулась, выдохнула, передала тлеющую, вонючую палочку ему… Он, едва не застонав от благодарности за ее чуткость, сжал сигарету двумя пальцами, затянулся и улыбнулся ей широко, по-детски, совершенно влюбленно…
Тут, наверное, общей сигарете и сделать бы дело «трубки мира», и он бы, покурив вместе на балконе, осмелел от ее кокетства, и принялся травить смешные байки, и они хохотали бы, как дети, а потом он даже обнял бы ее, и им было так хорошо, тепло и просто вместе, будто они подростки, и все так безоблачно и чудно… Когда бы ни одно «но»… Ничего подобного. Конечно, им очень-очень этого всего хотелось, простой и идиллической картинки, чтоб потянуться к нему-ней, тихо вторя один другому – «как хорошо, что у меня теперь есть ты!» Нет. Он не смог. Она не подалась к нему.
Слишком неуютно им было от самих себя. Слишком страшно и грустно, потерявшимся и больным…
Так и просидели по своим углам, перебрасываясь ободряющими и робкими фразами, стараясь не смотреть на шарф и перчатки. Пока не стало неприлично поздно, и она нехотя намекнула, что пора обоим и честь знать.
– Чтож, Коля, до завтра! – улыбнулась она на пороге, пожимая его ладонь кончиками пальцев.
– Да-да, Машенька, я приду, непременно ждите! – горячо подался он к ней, но она мягко отстранилась:
– Я буду, только вы идите сейчас, ведь поздно!
И он ушел, окрыленный.
Каждый из них остался в своей арктической, оглушающей пустоте.
– Мне почти сорок лет, и уж в таком-то возрасте глупо стесняться того, что ты… э-э, не совсем как все! – сказал он себе, глядя в летний антрацит ночного неба. «А сорок один тебе никогда не будет!» – нрасмешливо подмигнули звезды, и он отдернулся от этой злой правды, как всегда.
Но раз они «не-такие» оба, вроде есть какая-то надежда – верно? Приоткрыв шторку, она жадно смотрела ему в спину, умоляя глазами «вернись, приходи завтра, а лучше сейчас, у нас так мало времени!» С разложением трудно спорить, она уже наполовину прах, один только этот пергаментом хрустящий голос чего стоит… Это все ненадолго, ненадолго! Природа дышит ей в спину, сидит на плечах и вопрошает – «а ты почему до сих пор на ногах? Ну, погоди, я до тебя доберусь, что там тебе осталось – пару недель, и то если протянешь?»
– Да и хотя бы… – кинула на стол она свои надоевшие перчатки, и скривившись в отвращении, посмотрела на грубо склеенные почерневшие раны запястий. «Завтра же попрошу его остаться, для какого черта я из себя порядочную деву корчу, зачем мне теперь это ваше идиотское воспитание?» – разозлилась она, и резко распахнув створки шкафа, выхватила фото родителей в рамке, швырнула об пол с сатанинской силой. «Это все из-за вас, из-за этих ваших моралей – любовь одна, траляля, верность, честность! Лучше бы я шлюхой была, которую какой-то чужой девкой не проймешь – ну ушел, так катись на все четыре стороны, я б не рыдала, и уж точно за разбитые стаканы хвататься бы не стала!» – молча кричала она и прыгала коваными каблуками изящных ботинок по битому стеклу, растирая его в пыль на суровых лицах отца и матери…
А он брел, шатаясь, как под хмельком, глядя себе под ноги на темную ленту асфальта, и смущенно кутал в свой пресловутый шарф чарущие мысли о ней, будто если их не беречь, даже мысли растаят, рассыпятся прахом… Как чудно, нежданно-негаданно, встретить такую женщину! Ему в жизни не везло никогда, даже десять рублей не находил на улице, что уж о женщинах говорить… При них он жутко робел, стеснялся до дрожи, а уж если те ему нравились – то лучше сразу бежать, прежде, чем опозоришься беспопоротно! В то, что он непременно, строго обязательно сядет в лужу, стоит ему только рот открыть, он был убежден так сильно, что даже не пытался «привет» никому из девушек сказать. Так зря и промечтал о воспитанной и милой жене, двух детишках, рыжей собаке… не вышло, опоздал, не успел. И есть в этой встрече какая-то вселенская справедливость! Наверняка же, для того он и задержался, после…
Он не был религиозен, да как-то и некрасиво было бы верить в бога ему, университетскому преподавателю высшей математики, но кто, если не бог, проявился так явно, так безоговорочно в том, что он вообще еще Здесь, а не Там? Он вообще не ожидал никакого там, и как же странно, но как же волшебно, чтоли, не просто быть Здесь, а даже и встретить симпатию… женщины… к нему? Это даже большее чудо, чем его небывалое, недоказуемое бытие… Маша, Машенька, не снитесь ли вы мне?..
Он робко перебирал жемчужные бусины своих чувств, едва касаясь, страшась их ледяной безысходности. Но вдруг, это еще не все, и завтра он, на самом деле, снова придет к ней? Такой хрупкой и хриплой, с ее темными беспокойными глазами, и порченными запястьями, такой… нежной и грустной, такой своей.
– Ведь у нас – и то надежда есть, – тихо сказал он, и потер шею под шарфом. – Уж больно неуютно в одиночку среди живых…