Читать книгу Сахарная империя. Цена перемен - Юлия Арниева - Страница 7

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть...

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует...

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую... — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.

— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет... Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.

— Договорились, — кивнула я.

Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.

Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.

С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.

— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины...

— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.

Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.

Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.

Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли... Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.

Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.

Свой ужин я велела принести туда же, к нему. Придвинув кресло к кровати, я ела суп и холодную дичь с маленького столика и рассказывала ему дорожные пустяки: разбитый тракт под Тетфордом, трактирщика, который принял Дика за переодетого судебного пристава и едва не сбежал через окно. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ядовитое словцо. Ворчал он исправно, по всякому поводу: и отвар трава травой, и сквозняк по ногам, и жена обращается с ним, как фельдфебель с рекрутом. Но когда я поднялась поправить ему подушки, он притих, замер под моими руками настороженно и неловко, как человек, давным-давно отвыкший от того, чтобы о нем кто-то хлопотал без жалованья и без задней мысли, и по всему было видно, что забота эта была ему приятна.

— Ступайте, — буркнул он, когда часы внизу глухо пробили десять. — Вы на ногах с рассвета, а вид у вас немногим лучше моего. Питерс посидит. И вот еще что, графиня... — Я обернулась от дверей. Старик смотрел на меня из полумрака, и в его голосе, утратившем вдруг всю колючесть, прозвучала усталость. — Спасибо.

До своих покоев я добралась уже в полудреме. Восточное крыло, отписанное мне соглашением, целая страна с собственной лестницей, гостиными, спальней и анфиладой комнат, уходящей в темноту, ждало осмотра, но сил не осталось ни на что. Джейн уже все приготовила: горела свеча, грелка согрела простыни, на кресле лежала ночная сорочка. Я кое-как привела себя в порядок, добрела до кровати и провалилась в сон раньше, чем голова доехала до подушки.

Утром граф выглядел почти человеком. Жар спал, остался лишь легкий, по моим прикидкам, не выше тридцати восьми; кашель сделался мягче, и встретил он меня сидя в подушках, выбритый стараниями камердинера и преисполненный утренней сварливости, что было самым верным признаком выздоровления. Я проверила пульс, заставила его открыть рот и сказать «а-а» — старик подчинился с таким видом, словно у него под пытками вымогали государственную тайну, но я осталась довольна.

Питерс, камердинер, сухонький старичок лет семидесяти, служивший графу, по его собственным словам, «с тех пор, как милорд еще лазал через ограду к дочкам приходского викария», выслушал мои распоряжения, склонив седую голову: отвар каждые два часа, проветривать комнату, пока милорд укрыт, при малейшем жаре обтирания уксусной водой, бульон в полдень и вечером, и никакого кларета до конца недели, что бы его сиятельство ни сулил и чем бы ни грозил.

— Слушаюсь, миледи, — степенно ответил Питерс и, помедлив, добавил вполголоса, доверительно: — Только вы уж не принимайте близко к сердцу, если милорд изволит гневаться. Его сиятельство года три не знали недомоганий, оттого он сейчас и зол на весь свет. Раз сердится — значит, идет на поправку.

Граф тем временем дожидался конца этого заговора с видимым нетерпением.

— Ну-с, графиня, — осведомился он, едва Питерс отошел к окну. — Чем намерены заняться, пока ваш супруг прозябает в постели на травяном пойле? Только не говорите, что станете сидеть подле меня с рукоделием. Этого зрелища я не переживу.

— Рукоделие отменяется. — Я села в кресло у кровати. — У меня к вам вопрос, Артур. Мое крыло... Могу я кое-что в нем перестроить? Не обои переклеить. Перестроить основательно: стены, трубы, печи. Понадобятся работы, мастеровые, шум.

Хавершем приподнял бровь.

— Крыло ваше по договору, перестраивайте хоть по камню, — он повел рукой с великодушием монарха, раздающего провинции. — Дом четыреста лет стоит, пережил Кромвеля, пожар при моем деде и трех моих теток разом. Переживет и вас... Любопытно только, что такое вы затеяли, что спрашиваете разрешения, которое вам не требуется?

— Узнаете за ужином. Если будете пить отвар.

— Шантаж, — констатировал граф с удовлетворением. — В собственном доме. Ступайте уже, мучительница.

И я отправилась осматривать свою вотчину.

Восточное крыло при дневном свете оказалось еще больше, чем мне помнилось со вчерашнего вечера. Два этажа да мансарда под высокой крышей; внизу анфилада парадных комнат с мебелью под чехлами, наверху спальни, гардеробные, малая гостиная и длинный коридор с окнами на заиндевелый парк. Я шла по этому коридору, и шаги гулко отдавались в нежилой тишине, а в голове, набирая обороты, уже крутилась мысль, которую я вынашивала не первый месяц и которая здесь наконец получала простор.

Мне до чертиков надоел ночной горшок.

Можно привыкнуть к свечам вместо электричества. К дороге в два дня вместо двух часов. К пиявкам, переперченным блюдам и письмам, которые идут месяц. Но всякий раз, придвигая к себе фарфоровую посудину с пастушками на боку, я давала себе клятву: однажды в моем доме будет нормальная ванная с горячей водой из крана и с унитазом.

Картина в моей голове сложилась давно, до последней заклепки. На мансарде, под самой крышей, встанет бак, большая дубовая бочка, осмоленная изнутри, а лучше клепаный железный чан. От него вниз, в угол моей будущей ванной комнаты, за дощатую перегородку, уйдут трубы: напрямую к раковине, к ванне и к смывному бачку над унитазом. Еще одна нырнет в титан.

Титан я помнила наизусть. У деда в бане стоял такой: высокая железная бочка на кирпичном основании, снизу топка, сверху кран, и пока в парной плескались, в нем, утробно погуживая, грелась вода. Дед растапливал его березовыми дровами, постукивал по боку костяшками, определяя по звуку уровень, и приговаривал, что вся хитрость в одном: вода должна стоять выше жаровой трубы, иначе прогоришь. Здесь топить придется углем, благо его в Англии вдоволь; от раскаленного железного бока пойдет тепло на всю ванную комнату, и зимой там будет не стылый каменный склеп, а единственное по-настоящему теплое помещение в этом доме. Из титана труба к ванне и раковине. Открыл кран — потекла горячая. Открыл другой — холодная.

Слив уйдет туда же, за перегородку: труба сквозь стену и вниз, под уклоном, в выложенную кирпичом яму поодаль от дома. Канализация, прости господи, образца тысяча восемьсот второго года.

С унитазом было проще всего, как ни смешно. Я знала, что в Лондоне уже лет двадцать как продаются патентованные ватерклозеты мистера Брама. Столичные щеголи вовсю ставили их в своих особняках, хотя большинство аристократов плевались и упорно держались за ночные горшки. Без центрального водопровода эту систему приходилось наполнять вручную, а первой же суровой зимой трубы в неотапливаемых стенах намертво перемерзали, лопались и заливали нечистотами парадные гостиные.

Все упиралось в одно. В то, о чем я думала, стоя посреди пустой комнаты на втором этаже, которую уже мысленно назначила ванной, и глядя в потолок, за которым лежала мансарда.

Как наполнять бак.

Вода в нем будет уходить быстро: ванна одна чего стоит. Таскать наверх ведрами, по черной лестнице, на третий этаж, сотню ведер в неделю, не выход; вся затея превратилась бы из удобства в каторгу для какого-нибудь несчастного парня. Ручная помпа? Поршневые насосы существуют, пожарные машины качают воду на высоту крыши, значит, и колодезную поднять можно; но потянет ли ее один человек, какого сечения нужна труба, не разорвет ли ее морозом в стене, я представляла смутно. В голове вертелось что-то про конный привод, как у пивоварен, про ветряное колесо, каких полно в здешних болотах на осушении... Нет. Тут кончались мои знания и начиналась работа для того самого инженера, которого Финч сейчас разыскивал по всей Англии. Мне оставалось одно: осмотреться, обмерить, продумать, что и куда, чтобы при встрече говорить с мастером не мечтами, а цифрами.

Этим я и занялась. Два с лишним часа я бродила по своему крылу с огарком свечи, листком бумаги и карандашом: считала шаги, простукивала стены, отыскивая дымоходы, лазала, подоткнув юбки, на мансарду, где гулял ветер и стояли вековые сундуки. Бак встанет здесь, над гардеробной, где балки потолще, и обязательно вплотную к главному дымоходу — тепло от каминов не даст воде превратиться в лед. Саму емкость придется зашить в двойной короб и забить опилками. Ванную устрою в угловой комнате этажом ниже, тут и трубы пускать ближе; перегородку поставим вот так, тут и дымоход рядом, слив выведем через северную стену, там склон подходящий...

Пальцы у меня перепачкались, подол посерел от пыли, и когда я наконец спустилась вниз, на листке теснился план, понятный пока одной мне.

Графа я застала спящим. Питерс, приложив палец к губам, доложил шепотом, что милорд откушал бульону, побранил отвар и уснул, и жара нет вовсе. Я тихо притворила дверь и отправилась осматривать остальной дом.

Хавершем-холл разворачивался передо мной неторопливо, зала за залой. Длинная галерея, где с потемневших портретов глядели три века Хавершемов, мужчины с одинаково упрямыми подбородками и женщины с одинаково усталыми глазами. Библиотека в два света, пахнущая кожей, с такими сокровищами на полках, что у меня зачесались руки. И всюду следы давнего, бережливого запустения: дом содержали честно, но жил он вполсилы, как живет человек, которому не для кого зажигать все свечи разом.

Со слугами я в этот день говорила трижды. Фентон, водивший меня по дому, докладывал обстоятельно: штат, запасы угля и свечей, состояние крыш, и по тому, как теплел его голос, когда речь заходила о доме, было ясно, что старик любит эти стены едва ли не больше хозяина. С миссис Бакстон пришлось повозиться: кухарка встретила меня в своих владениях с ледяной учтивостью оскорбленной артистки. Но я похвалила ее вчерашний пирог, не покривив душой, тесто у нее и впрямь было дивное, расспросила про кладовые и норфолкские травы, заказала легкий стол для графа на всю неделю и оставила ее оттаявшей и преисполненной планов. Питерс же сам нашел меня в галерее, принес кружку поссета и, потоптавшись, поведал вполголоса, что милорд нынче спрашивал, не уехала ли графиня обратно в Лондон, и, услыхав, что нет, изволили хмыкнуть. Довольно изволили хмыкнуть, уточнил старик со значением.

После обеда я накинула редингот, кликнула Дика, и мы вышли в парк.

Мороз к полудню отпустил, но земля под ногами стояла каменная, и иней так и не сошел с северной стороны живых изгородей. Мы обошли восточное крыло снаружи, и я показала Дику все: где в стене пойдет слив, куда лягут трубы, где копать яму. Дик слушал, прищурившись, по своему обыкновению не перебивая, потом прошелся по склону, потопал каблуком мерзлую землю, заглянул в старый колодец и высказался по-флотски кратко.

— Яму, миледи, надо вон туда, за грабовую изгородь. Ниже по склону, от колодца ярдов семьдесят, не меньше. Ветер тут преимущественно с запада, так что к дому запах не потянет. Грунт песчаный, копать легко, да только сейчас земля что гранит — фута на два намертво промерзла. Раньше марта ее не взять.

— До марта подождем, — я оглядела склон, серую изгородь и голые липы. — Зимой пусть каменщик заготовит кирпич, да и трубы нужно заказать заранее. А вот насчет подъема воды, Дик, думай. Нам нужно загонять колодезную воду под самую крышу, на третий этаж.

— Помпой, — уверенно отозвался он, поразмыслив и поскребя подбородок. — Видал я в Портсмуте на верфях, как с пожарных машин струю через грот-мачту перекидывали, а это повыше крыши будет. Качали, правда, в восемь здоровых рук... Тут голова нужна, миледи.

— Голову нам Финч обязательно найдет, — пообещала я.

Ужинали мы с графом вдвоем, в его малой гостиной у камина. Спуститься в столовую я ему запретила, и он, побурчав для порядка, подчинился с подозрительной легкостью; стол накрыли у огня, и миссис Бакстон, искупая вчерашнее, прислала бульон, нежнейшую отварную курицу и печеные яблоки с медом, при виде которых граф оживился, как мальчишка.

За яблоками я и рассказала ему все. Про бак под крышей и титан с угольной топкой. Про трубы в стенах, горячий и холодный краны, теплую ванную комнату посреди норфолкской зимы. Про ватерклозет с водяным затвором и про яму за грабовой изгородью.

Граф слушал, забыв про яблоко на вилке. По лицу его было видно, что половины он не понимает: на гидрозатворе он переспросил трижды, а мысль о том, что вода сама побежит по дому вверх и вниз, куда прикажут, явно не умещалась у него в голове рядом с законами привычного ему мироздания.

— Погодите, — он отложил вилку и вперился в мой чертеж, который я разложила между блюдами. — То есть вы повернете кран, и в комнату на втором этаже потечет горячая вода. Сама, без единого лакея с кувшином.

— Сама, Артур.

— И эта ваша... фарфоровая чаша с водой будет стоять в доме, и при этом в доме не будет пахнуть, простите великодушно, отхожим местом.

— Не будет. Запах запирает вода в колене трубы. Вот здесь. — Я постучала карандашом по рисунку.

Хавершем долго молчал, переводя взгляд с чертежа на меня и обратно. Потом откинулся в кресле и захохотал, хрипло, с кашлем, отмахиваясь от моих попыток его унять, и хохотал до слез, выступивших в уголках глаз.

— Сорок лет... — выговорил он наконец, утирая глаза. — Сорок лет Уолт с его курицей-женой ждут, когда я освобожу им этот дом. А я вместо этого женился на промышленнице, которая проведет мне в стены горячую реку и поставит фарфоровый трон с водяным замком... Катрин, да во всей Англии нет ничего подобного! Принц крови ходит на горшок, как я и даже мой конюх!

— Значит, Хавершем-холл будет первым, — сказала я. — Считайте это моим свадебным подарком, милорд.

Старик еще посмеивался, качая головой, а его глаза блестели в отсветах камина таким азартом, что я окончательно уверилась: эту зиму мы переживем оба. И зима эта обещала быть куда занятнее, чем рассчитывал Мэйфэр, провожавший меня в норфолкскую глушь со снисходительной жалостью.