Читать книгу Ариец поневоле. Книга 1 - Юрий Манов - Страница 2

Насытившись и поблагодарив суровую фрау, я вышел из столовой обратно в коридор.

Подойдя к двери, в которую вошел Генрих, толкнул её. Вошел в комнату.

Спальня. Очень чисто и скромно. Два окна, шкаф, стол, табуретки. Пять идеально застеленных кроватей в ряд с тумбочками в изголовье каждой. На стене — большой плакат. Орел с расправленными крыльями сжимает в когтях олимпийские кольца.

Уже знакомый мне Генрих сидел на второй кровати справа. Он уже переоделся, был в майке и шортах. Обернувшись, он так и просиял:

— О, Пауль! Как ты? Освободился?

— Да, — я направился к кроватям, пытаясь угадать, какая ж из них моя.

Это оказалось не трудно — да здравствует знаменитая немецкая педантичность — на каждой кровати обнаружилась аккуратно прикрепленная деревянная табличка, на которой готическим шрифтом выведены имя и фамилия владельца. Слева направо: Юрген Фризе. Клаус Шпарвассер. Михаэль Кремерс. Генрих Штрайх. И на крайней справа: Пауль Зильбер.

— Ну, что сегодня у вас было? — серые глаза Генриха блеснули искренним любопытством.

— Да ничего особенного, — я расстегнул ремень и начал снимать галстук. И рассказал примерно то же, что и тройке экспериментаторов.

Генрих аж присвистнул:

— И это ты называешь — ничего особенного?!

— А что такого? — я с удовольствием освободился от рубахи. — Это лишь первые шаги. Никаких особых результатов я не почувствовал.

— Так-то оно так, — неуверенно протянул Генрих, — но все-таки, круглый зал, это…

Он не договорил, а я глянул в окно и определил, что на дворе лето, скорее всего уже август. День на исходе, скоро сумерки. Наш дом — вилла, окруженная чем-то вроде сада или парка. Вон виднеются еще какие-то корпуса и что-то похожее на хоздвор.

На тумбочке лежала аккуратно сложенная газета «Фёлькишер Беобахтер». Вот это очень кстати! В передовице статья про немецких атлетов — героях Берлинской Олимпиады.

Я тут же посмотрел на плакат на стене — орел с олимпийскими кольцами. Это же символ Берлинской олимпиады 1936 года. Я посмотрел дату выхода газеты — 21 августа 1936 года.

21 августа? Сегодня утром тоже было 21 августа. Но совсем другого года…

Вот почему-то именно сейчас меня пробрала дрожь. И дело было даже не в том огромном временном промежутке между моим прежним временем и этой новой реальностью. Дело было в осознании, что ничего страшного еще не случилось, но уже близится. Весь ужас Второй Мировой: и немецкие танки под Москвой, и горящий Сталинград, и блокадный Ленинград, и страшные концлагеря. Потом уж, слава богу, красное знамя над Рейхстагом и долгожданный мир, но сколько всего нехорошего перед этим...

Чтобы скрыть свое волнение, я сделал вид, что ищу что-то в тумбочке.

В верхнем ящике обнаружился полезный документ. Удостоверение члена гитлерюгенда Пауля Зильбера. Из него я выяснил, что мой день рождения — 12 июля 1921 года. То есть мне недавно исполнилось пятнадцать. Мелковат, конечно, для пятнадцати. Хотя достаточно жилистый, крепкий и выносливый.

Еще узнал, что я берлинец. В гитлерюгенде состою уже год, перешел по возрасту с юнгфолька, имею отличие за усердность.

В коридоре раздался шум и голоса, в спальню начали подходить остальные курсанты. Все примерно моего возраста.

Я старался вести себя так, словно мы со всеми давно знакомы, старался не брякнуть лишнего. Любой свой косяк я мог бы объяснить усталостью от участия в эксперименте. И пока все вроде бы получалось хорошо.

Незаметно наблюдая за ними, я фиксировал все примечательное в их облике и повадках. Они были и похожи, и одновременно непохожи друг на друга.

Мне приходилось видеть хроники про гитлерюгенд. Там, конечно, все были явно выраженного нордического вида, с правильными чертами лица, прекрасного телосложения. Светловолосые и светлоглазые. Стриженные под аккуратную польку или полубокс. Видно, философия Гитлера-Розенберга исходила из того, что люди только такой внешности и могут обладать сверхспособностями. Сама природа положила на них такой опознавательный знак.

Тут дело обстояло несколько иначе, все были вроде нордического типа, но в чем-то каждый отличался от прочих. Пожалуй, на роль стопроцентного арийца из кино здесь подходил только Юрген — высокий, стройный блондин, пожалуй, несколько астеничный. Клаус, напротив, был невысокий, юркий, бойкий. Михаэль — коренастый, широкоплечий увалень. Генрих — мелковат, видом не тянет даже на четырнадцатилетнего. Я — что-то среднее между ними всеми…

Мне, по сути взрослому человеку с высшим психологическим образованием, нетрудно было повернуть разговоры так, чтобы определить эрудицию, интеллект, общее развитие парней. И я быстро установил, что Клаус, уличный пацан из Моабита, не имея особых знаний, обладает отличной смекалкой. Шутник и балагур. Такие встречаются в каждом коллективе. Баварец Михаэль, бормочущий на жутком диалекте, очень силен, но заметно туповат. Юрген скорее всего лидер в группе — когда он говорил, все затихали и слушали. Генрих скорее всего аутсайдер. Из-за физических данных.

Но кое-что общее в них всех было. Вернее, в нас. Что-то особенное, ради чего всех собрали сюда. В проект «Юнгенкрафт» — это я успел услышать от Клауса и ловко раскрутил его на нужную для меня информацию.

Но перегибать палку не стал, с настырными расспросами не лез. Наоборот, мне было интересно, что они скажут сами, без моего воздействия.

А они дружно заговорили о только-только завершившихся в Берлине Олимпийских играх. Командная победа Германии приводила всех даже не в восторг, а в бешеное упоение: «Дойчланд убер аллес» везде, и в спорте, разумеется! Превосходство арийской расы по всем фронтам! Конечно, огорчал мальчишек успех американского негра Джесси Оуэнса в легкой атлетике.

— Как так?! — возмущался громче всех Клаус Шпарвассер. — Разве так может быть? Да чтобы какой-то негр… Ну ладно бы англичанин или швед, но негр?! Не хочу в это верить. Это судьи! Среди судей полно американцев и евреев. Это они подыгрывали негру!

Тут вдруг сцепились в споре Михаэль с Генрихом. Михаэля огорчало досадное поражение могучего борца Курта Хорнфишера от эстонца Кристиана Палусалу.

— Эстонец — все-таки тоже ариец, — попытался возразить Генрих.

— Да что ты понимаешь, малявка! — Михаэль весь напыжился и раскраснелся. Финнам и эстонцам он отказывал в праве так называться, и вообще почему-то их недолюбливал.

В полемику втянулись прочие, да так, что я стал опасаться: еще чуть-чуть, и подерутся. И из-за разницы в габаритах Генриху мало что светило.

Возбужденный Генрих повернулся ко мне:

— Пауль! Ну скажи ты этому ослу! Разве финны — не арийцы? Они же наши верные друзья!

— Друзья?! У них дурная кровь! — горячился Михаэль.

— Тихо, ребята, что вы расшумелись по пустякам? — внушительно сказал я. — Вы оба правы!

— Как это? — удивился Михаэль.

— А очень просто.

И я веско разъяснил, что исходно финно-угорские племена, конечно, не арийцы. Но…

— Если мы говорим о прибалтах, то немецкие бароны и ландскнехты за семь веков изрядно поправили породу в Ливонии. В их крестьянок за века влилось столько тевтонской, самой чистой арийской крови, что сейчас их можно считать таковыми. Ну, почти.

Генрих просиял:

— Вот! Слышал, пень еловый? Ну, Пауль, как здорово объяснил! Вот голова!

И посмотрел на меня с восхищением. Да и прочие прониклись. И это хорошо — мне необходим авторитет в этой компании.

— Эй! Откуда здесь эта русская свинья!? — услышал я за своей спиной новый голос. Взрослый, твердый и властный.

По спине пробежал холодок. Неужели меня так быстро разоблачили?

Я быстро намотал ремень на правый кулак и повернулся… И понял, что обращались вообще-то не ко мне.

Высокий рыжеватый парень, с повязкой не то дежурного, не то старосты на рукаве, стоял у кровати Генриха Штрайха и буравил его своими маленькими глазками.

На кровати Штрайха лежала книжка с бородатым мужчиной на обложке. Я сразу узнал Льва Толстого. «Анна Каренина» и «Крейцерова соната» под одной обложкой.

— Ты с ума сошел, Штрайх?! — вопил рыжий дылда. — Зачем принес сюда эту русскую свинью?! Ты знаешь, что министерство пропаганды категорически запретило бредни этого сумасшедшего старика?!

— Так точно, господин роттенфюрер! — вытянулся в струнку Штрайх. — Книга мне выдана в библиотеке по личному приказу доктора Штрауса для подготовки доклада об ущербности славянской морали. Также хочу добавить, что произведения Льва Толстого не внесены в списки запрещенных министерством пропаганды.

— Да? — недоверчиво переспросил дылда. — Я обязательно проверю! И какую главную ущербность ты нашел в этом?

Роттенфюрер брезгливо указал на толстый том.

— Все русские бабы — шлюхи! — почти выкрикнул Штрайх. — Они легко поддаются пагубным страстям и не ценят семьи.

— Вот! — поднял указательный палец староста. — Поэтому министерство пропаганды и требует уничтожать подобную гадость, развращающую нравы. Убери немедленно это с моих глаз! В качестве исключения разрешаю хранить ее под матрасом, чтобы это больше никто не видел. Но после доклада немедленно сдать в библиотеку! Ты меня понял?

Закончив со Штрайхом, дылда подошел ко мне и также уставился своими поросячьими глазками. Я теперь обратил внимание, что на его черных погончиках было по одной серебристой полоске. Ефрейтор? Надо запомнить.

— Зильбер, господин Вебер сказал, что ты сегодня хорошенько поработал. Сильно старался. Но быстро устал. Разрешаю тебе завтра утром не бежать на зарядку. И ты получишь на завтрак двойную порцию масла и сладкую булочку. Тебе надо окрепнуть.

Староста потрепал меня по плечу, посмотрел на наручные часы (мне показалось, что он ими очень гордится) повернулся к остальным ребятам и громко крикнул:

— Ну что стоите? Марш на вечернее построение!

Мы вышли из комнаты и построились в коридоре. Староста тем временем водрузил на тумбочку патефон, раскрутил ручку и поставил пластинку. И я услышал голос, знакомый по кадрам хроники.

Гитлер сначала медленно, а потом все быстрее, с завываниями, иногда срываясь на крик, заявлял о единстве немецкой нации, и о себе в роли вождя этой нации.

Ну что ж, с чувством злорадной мстительности подумал я, это мы еще посмотрим! Теперь у вас, паскуды, есть я. Глубоко законспирированный, глубже не бывает, противник. Не разгадаете, хоть наизнанку вывернитесь!

Я ощутил себя Штирлицем на особом положении. Советский разведчик в недрах Аненербе!

И моя задача — не дать этим псевдоученым ни единого шанса хоть на какой-то результат. Завести их дрянную возню в тупик. А там, глядишь, и вовсе разнести это паучье гнездо, чтобы и духу его не было!

Однако не будем забегать сильно вперед. Цели ясны, но я ведь толком еще и не осмотрелся здесь. Надо вжиться в текущую реальность. Вот задача номер один.

Завывания фюрера закончились овацией в огромном зале с прекрасной акустикой и выкриками «Хайль гитлер». Курсанты к патефонному воплю присоединились и дружно зиганули. Староста остановил патефон, бережно спрятал пластинку в конверт и сказал:

— Марш все умываться и отбой!

Я взял из тумбочки мыло, щетку, коробочку с зубным порошком, прихватил полотенце и пошел за остальными в отделанную белым кафелем «умывалку». Там было шесть раковин и четыре очка за дощатыми дверцами.

Староста зашел в спальню, убедился, что все лежат в кроватях, и выключил свет.

За день все порядком устали, поэтому вырубились почти мгновенно. Я же не мог заснуть довольно долго. Лежал с закрытыми глазами, думал, планировал. Нелегал во враждебном окружении, но не должен ничем себя выдать. От меня может зависеть, как повернется судьба мира. Я не могу позволить себе ошибиться…

Но, честно говоря, пока еще была у меня надежда, что утром все вернется. Что как фильме «День сурка» завтра я проснусь в уютном номере отеля от стука в дверь, и экскурсовод поторопит меня занять свое место в автобусе, чтобы ехать в Вевельсберг…

Кстати, перед сном я всего себя ощупал. Так вроде нормально все, обычный пятнадцатилетний пацан без патологий. Только вот отлить очень захотелось.

Я сел, нащупал голыми ногами тапки, встал и двинулся к двери. И чуть не заорал от неожиданности.

На крайней койке, которая стояла у стены... Вернее не НА койке, а НАД койкой, примерно в метре над матрасом, висел прямо в воздухе человек.

Это был Юрген. Тот самый высокий блондин. Он висел горизонтально, укрытый синим казенным одеялом, и слегка похрапывал…

Левитация!

Так я познакомился с первой сверхспособностью одного из курсантов. Не терпелось познакомиться и с прочими. И, конечно же, поскорей бы узнать и свою собственную.