Читать книгу Золотое пятно - Александр Гарцев - Страница 3

Он не спал всю ночь. В дешёвом номере гостиницы с обоями в цветочек воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и чужими жизнями. Каждый раз, закрывая глаза, Антон видел не темноту, а золотое свечение – то самое, из глубины фонарного стекла. И глаза. Искрящиеся, ненастоящие, голодные.

Но страшнее этого видения было другое – образ живой женщины за стеклом кондитерской. Её усталое, земное лицо было укором его собственной, разыгравшейся фантазии. Это она, плоть от плоти того прошлого, что его преследовало. И она ничего не подозревала. Она просто пекла пироги.

На рассвете, когда серый свет начал разъедать ночь, его потянуло не к фонарю, а к парку. Туда, где не было искушения в виде плафона и отражений. Туда, где прошлое было тихим – запечатлённым в земле, в деревьях, в очертаниях дорожек.

Парк встретил его пустотой и влажным холодом. Туман стелился над газонами, превращая аллеи в тоннели, ведущие в никуда. Антон шёл знакомой тропинкой к пруду. Шаги по мокрому гравию отдавались в тишине с неестественной гулкостью, будто он шагал по барабанной перепонке огромного, спящего существа.

Он нашёл их берег. Тот самый, пологий, с покосившейся ивой. Подошёл к воде. Пруд был неподвижен, как кусок полированного свинца. В нём отражалось низкое, однотонное небо и чёрные скелеты деревьев.

Антон присел на корточки, глядя на свою тень на воде. И ждал. Подсознательно, против воли – ждал, что из глубины всплывёт её отражение, улыбнётся, помашет.

Но вода оставалась чёрной и мёртвой. Тишина давила на уши. И тогда он понял: здесь, в этом месте чистой, ничем не подкрашенной памяти, ничего не происходило. Никаких вибраций, никаких пятен. Здесь было просто грустно. По-человечески грустно. По себе двадцатилетнему, по ней, по тому, что умерло естественной смертью, не став призраком.

Это осознание принесло не облегчение, а новую тревогу. Значит, сила – не в самом прошлом. Она – в точках концентрации. В фонаре, который они наделили смыслом (он подарил ей там первую цепочку, смешную, из пластмассы). В скамейке (они там читали вслух «Мастера и Маргариту»). В мосту (первая ссора и первое примирение). Это были их алтари, сами того не ведая. И теперь на этих алтарях что-то кормилось.

Он встал, чтобы уйти, и в последний раз взглянул на воду. И увидел.

Не отражение. Дно.

На мгновение чёрная плёнка воды стала прозрачной, как стекло. И на дне, среди бурых листьев и пустых бутылок, он увидел… себя. Молодого. Лежащего на спине и смотрящего в небо, которого не было видно. Рядом с ним, касаясь плечом, лежала она. Её рука была протянута, и её пальцы почти смыкались с его пальцами. Почти. Между ними оставался сантиметр или два ила.

Картинка была статичной, как фотография. Немой, но пронзительной в своей незавершённости. Они не держались за руки. Они почти держались за руки.

Это не было искушением. Это была диагностика. Показ самой раны. Того, что не срослось. Не из-за злого умысла, а просто… не срослось. И эта незаживающая рана, эта микроскопическая щель между пальцами и стала воротами. Воротами для чего-то, что питается именно этой незавершённостью, этой вечной потенциальностью, которая никогда не стала реальностью.

Вода снова потемнела, скрыв дно. Антон стоял, ошеломлённый. В горле стоял ком. Он думал, что его тянет к свету их любви. А его тянуло к трещине. К слабому месту в ткани его жизни, куда и вполз паразит.

Он резко отвернулся от пруда и почти побежал прочь. Ему нужно было думать, но мозг отказывался работать. Остались только инстинкты. А инстинкт подсказывал одно: найти её. Настоящую. Не для того, чтобы начать всё сначала. Для того, чтобы… зашить дыру.

Но как зашить дыру, которая существует не в пространстве, а во времени? Как исцелить рану, нанесённую двадцать лет назад, когда оба пациента давно стали другими людьми?

Он вышел из парка и снова оказался на улице. Город просыпался. Появились люди, машины, звуки. Но для Антона они были как декорации в театре марионеток. Настоящая пьеса разыгрывалась в тишине алтарей-фонарей и в чёрной воде прудов, где навсегда застыли двое, почти взявшиеся за руки.

Он шёл, не разбирая дороги, и натыкался взглядом на детали: трещину в асфальте, разбитое окно на чердаке, забытый на остановке детский мяч. И везде ему мерещился тот самый, недовоплощённый сантиметр. Промежуток. Щель. «Золотое пятно» было не сущностью, а симптомом. Симптомом болезни под названием «а что, если бы».

И он нёс эту болезнь в себе. Как и она, Людмила Михайловна, владелица «Сливового сада». И их двойная, усиленная болезнь и создала эту аномалию, этого голодного стражника у фонаря, который теперь сторожил их обоих, не выпуская из города.

Он остановился, опершись ладонью о холодную стену. Ему нужно было решить: бежать. Сейчас же, на вокзал, на первый поезд, обратно в свою стерильную, предсказуемую жизнь финансиста. Или… или остаться. И посмотреть в глаза не призраку, а реальной женщине, с которой его связывает не любовь, а общая, незаживающая рана. Посмотреть и посмотреть, можно ли её исцелить. Или они оба обречены быть вечными донорами для чего-то, что живёт в золотом свете уличных фонарей.

Выбор был простым и невозможным. Как тот сантиметр между пальцами на дне пруда.