Читать книгу Золотое пятно - Александр Гарцев - Страница 4

Он вернулся к ней, к скамейке, уже вечером. Не по зову фонаря, а по зову долга. Как возвращаются на место аварии, чтобы разобрать обломки. Скамейка стояла в глухом углу парка, под сенью двух огромных, почти голых клёнов. Когда-то их листья создавали зелёный шатёр, теперь же чёрные ветви скрещивались над сиденьем, как пальцы скелета, сложенные в немой молитве.

Антон сел. Дерево было ледяным, холод проникал сквозь тонкую ткань брюк сразу, заставляя вздрогнуть. Он положил ладони на потёртые дощечки по бокам от себя, туда, где когда-то лежали её колени, пока она читала ему вслух. Сейчас там лежал один-единственный кленовый лист, ярко-жёлтый, идеальной формы, будто только что упавший с какого-то вечного, не подверженного увяданию дерева.

Он не стал его смахивать. Просто смотрел. И ждал.

На этот раз не было ни вибраций, ни видений. Была лишь усиливающаяся тишина. Та самая, что была в номере отеля, но теперь она концентрировалась здесь, вокруг этой скамьи, сгущаясь, как сироп. Давление в ушах нарастало. Антон зажмурился.

И услышал.

Не голос. Шёпот страниц. Быстрое, лёгкое шуршание, как будто невидимая рука листает книгу где-то совсем рядом, у него за спиной. Он узнал этот звук – она всегда нервно перелистывала страницы, когда читала что-то волнующее.

Шёпот страниц превратился в шёпот слов. Неразборчивый, на грани слуха, но он улавливал обрывки. «…бессмертья, может быть, залог…» – Баратынский. Их общий любимый. «…а счастье было так возможно…» – Пушкин. И её собственный, смешанный со смехом шёпот того времени: «Ром, ты слушаешь вообще? Ты же засыпаешь!»

Антон открыл глаза. Лист на скамейке больше не был просто листом. Он светился изнутри тем же золотистым, неземным светом, что и пятно у фонаря. И на его поверхности, будто проявленная на фотобумаге, возникло изображение. Нечёткое, как старая плёнка: два силуэта, сидящие здесь же. Он, облокотившись на спинку, она, склонившись над книгой. Между ними – та самая дистанция вежливости, которая уже тогда, в самые счастливые дни, была предвестником разрыва.

Это не было воспоминание о счастье. Это была диссертация об ошибке. Подробный, безжалостный разбор того, как они, имея всё для любви, построили не мост, а два параллельных берега, с которых лишь перебрасывали друг другу цитаты и шутки, боясь коснуться настоящего, страшного, взрослого чувства.

Лист пульсировал светом, и с каждым импульсом Антона пронзала волна стыда. Не за то, что расстались. За то, что не попытались. За то, что выбрали красивые жесты вместо простой битвы. За то, что их любовь осталась прекрасным, хрупким артефактом в стеклянной витрине, а не живым, дышащим, иногда некрасивым, но настоящим делом.

Шёпот стихов слился в один нарастающий гул, в котором он различал теперь и другие голоса. Свой собственный, юный, глупый: «У меня планы, Людка, я не могу…». Её, сдавленный от слёз: «Я понимаю… Это, наверное, к лучшему».

Ложь. Всё это была сладкая, удобная ложь. Ложь, которой они оба предпочли правду. И эта ложь, эта невысказанная правда, эта не случившаяся битва и стала тем питательным бульоном, в котором теперь плодилась сущность фонаря. Оно кормилось не их любовью. Оно кормилось их трусостью.

Свет листа вспыхнул так ярко, что Антону стало больно глазам, и погас. Лист снова стал обычным жёлтым листом, слегка подвявшим по краям.

Тишина вернулась, но теперь она была иной. В ней не было угрозы. Была констатация. Приговор, вынесенный самому себе.

Антон сидел, опустив голову. Холод скамьи проник уже до костей, но он почти не чувствовал его. Внутри горело. Горело от позора, который он носил в себе двадцать лет, даже не подозревая о его истинной природе.