Читать книгу Miserere. Псалом царя Давида. Песнь из Глубины - Александр Попов - Страница 4

Долина Эла была расколотой чашей. С одной стороны – стальной лес щитов и копий Израиля. С другой – рычащая, хаотичная масса филистимлян. А между ними – пустыня. Сотня локтей ржавой земли, усыпанной острым камнем, где ходили только ветер да страх.

И посреди этой пустыни стоял Голиаф.

Он был не человеком. Он был монументом плоти и ярости. Бронзовый шлем, панцирь из чешуи, ножные латы – всё это весило больше взрослого барана. А в руках – копьё с необъятным древком и железным наконечником весом в шестьсот сиклей – куском металла, способным пробить каменную стену. Его голос был не криком, а ударом по воздуху, от которого звенело в ушах.

– Выберите у себя человека… Если он может сразиться со мною и убьёт меня, то мы будем вашими рабами; если же я одолею его и убью его, то вы будете нашими рабами…

Сорок дней этот голос раскалывал утро. Сорок дней израильское войско во главе с царём Саулом как окаменелое. Страх был не просто эмоцией. Он был сокрушительной силой, пригвоздившей к земле тысячи воинов, превратившей их в безмолвные, побелевшие изваяния. Они боялись не смерти. Они боялись абсурда. Боялись, что их понятие о битве, о силе, о чести – ничего не стоит перед этой воплощённой гиперболой насилия.

Давид пришёл в стан не как воин. Он принёс сыров и хлеба трем старшим братьям, следуя отцовскому наказу. Он стоял на краю этого окаменевшего от страха войска, держа в руках свою сумку, и слушал слова великана. И внутри у него не вспыхнула ярость. Поднялось недоумение.

Он смотрел на Голиафа, как пастух смотрит на внезапно набежавшую тучу саранчи. Это было нарушение порядка. Нарушение того самого, небесного закона, где каждому отведено своё место. Этот великан был не просто враг. Он был крикливый, уродливый сбой в тихой музыке мироздания, которую Давид слышал с холмов.

Он подошёл к Саулу. Не с вызовом, а с вопросом:

– Что сделают тому, кто убьёт этого Филистимлянина?.. Ибо кто этот необрезанный Филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого?

В его голосе не было бравады. Была искренняя, почти детская досада. Как будто кто-то намеренно фальшивил в стройном хоре. Царь Саул, огромный, некогда могучий, теперь съёжившийся в своей палатке, смотрел на этого юношу с ясными глазами и запахом полей и видел в нём лишь смерть.

– Не можешь ты идти против этого Филистимлянина… ты ещё юноша, а он воин от юности своей.

Но Давид уже не слушал. Он думал о законе. Закон гласил: сила для защиты слабого. Закон гласил: тот, кто нарушает гармонию, должен быть удалён, как больной баран из отары. И главное – закон гласил: эта сила не твоя. Она дана тебе. Как посох доверен пастуху. Как жизнь ягнёнка доверена его рукам.

Он отказался от медных доспехов Саула – они были ему чужими, как чужая шкура. Он взял только свой посох, свою пращу и пять гладких камней из ручья. Камни, которые он выбрал не только по весу. Он вслушивался в них, как вслушивался в сердце ягнёнка, кладя руку на его бок. Камни должны были быть продолжением его воли, но не её источником. Источник был в законе, который он защищал. Камень был лишь буквой в этом законе.

Когда он вышел на пустынное пространство, наступила такая тишина, что слышно было, как скрипят сухожилия Голиафа, когда тот повернул к нему свою бычью шею. Великан оглядел его – посох, сумку, босые ноги – и расхохотался. Это был не смех, а акт уничтожения, попытка растоптать саму идею этого юноши своим презрением.

– Что же, я собака, что ты идёшь на меня с палкой?.. Подойди ко мне, и я отдам тело твоё птицам небесным и зверям полевым.

Давид остановился. Ветер трепал его волосы. Он не видел гиганта. Он видел мишень. Нарушителя. Сорную траву, проросшую посреди чистого поля, которую нужно вырвать с корнем. И в его груди не билось сердце воина. Там звучали знакомые слова – те самые, заповеди для сердца, но теперь они обрели плоть и стали оружием.

Он крикнул. И его голос, чистый и острый, как лезвие, разрезал тяжёлый воздух долины:

– Ты идёшь против меня мечом и копьём, и щитом… а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил!

Он не просто бросил вызов. Он назвал реальность. Он напомнил всем, включая себя, чьи это поля, чьё это небо и чьей силой живёт мир. Его праща закружилась не от мышц, а от неотвратимости. Это был не удар. Это было неотвратимое свершение закона. Камень вылетел. И в тот миг, когда он со свистом рассек воздух, Давид не думал о победе. Он думал о тишине, которая должна воцариться после. О том, как снова можно будет услышать ветер и далёкое блеяние овец. О том, что порядок будет восстановлен.

Удар был глухим, точным, как печать на судебном свитке. Голиаф, не успев понять, что смешная игрушка попала ему в единственное незащищённое место – в лоб, окаменел. Его огромное тело, секунду назад бывшее символом несокрушимой силы, вдруг стало просто грузом плоти и металла. Оно рухнуло вперёд, подняв облако пыли.

Тишина, которая последовала, была оглушительнее любого крика.

Давид подошёл, вытащил тяжёлый меч великана из ножен. Он был не по размеру, чужой, нелепый в его руке. Но он сделал то, что должен был сделать – отделил голову от туловища. Не из жестокости. Из необходимости. Как пастух завершает дело, отсекая голову больной овце, чтобы спасти всё стадо.

Он стоял над поверженным великаном, с окровавленным мечом в руке, и слышал, как тишину прорывает нарастающий гул – это израильтяне, наконец сорвавшись с места, с криком бросились на деморализованных филистимлян.

Но сам он не чувствовал триумфа. Он чувствовал усталость. И странную, щемящую пустоту. Закон был исполнен. Гармония восстановлена. Но в его ладони, помнящей гладкий камень из ручья, уже лежала тень. Тень понимания, что сила, которая только что проявилась через него, может быть вызвана снова. И в следующий раз причиной может быть уже не нарушенный вселенский порядок, а что-то иное. Что-то более тёмное и личное.

Он бросил окровавленный меч к ногам поверженного идола и, повернувшись спиной к начинающейся резне, пошёл прочь, к своему посоху и сумке с хлебом. На мгновение ему показалось, что запах елея, засохшего у него на голове, смешался с запахом крови и пыли.

Первый камень был брошен. Им он сразил Голиафа. Он ещё не знал, что второй камень ему предстоит бросить в самого себя. Но это будет уже совсем другая битва.